Следы на щите
На этой руке — той самой, что всегда ближе к сердцу — время отсчитывалось не по часам, а по отметинам.
Первые точки на карте появились в восемнадцать и девятнадцать лет. Юность вообще склонна путать боль с глубиной чувств, а шрамы — с доказательствами того, что ты по-настоящему жив. Тогда казалось, что маленький тлеющий огонек сигареты способен выжечь внутри какую-то другую, невидимую пустоту. Звучала песня про ожог, который «пусть поболит, разгонит скуку», и белесые круглые отметины ложились на кожу как печать молодого максимализма. Следом прошла тонкая, почти прозрачная линия от бритвы — след наивной попытки переспорить собственную тоску. К счастью, судьба тогда отвела лезвие в сторону от главных сосудов, оставив лишь тонкий штрих на память о том, как легко в юности лет разбрасываться собой.
Потом карта долго не менялась. Прошли два десятилетия, изменился мир, изменился сам человек, и юношеская бравада сменилась тяжёлой, взрослой работой. В сорок два или сорок три года на смену сигаретам и бритве пришел колун.
Удар был глухим и страшным. Колун — не топор: он не режет, он рубит с плеча, всей своей тупой, тяжёлой массой. Лезвие прошло сквозь кожу и мягкие ткани так глубоко, что казалось, пути назад уже нет - отпилят палец, а то и всю кисть. Но каким-то чудом сталь остановилась в миллиметре от кости, не тронув ее. Рана заживала долго, стягивая кожу тугим узлом. И даже спустя годы этот рубец так и не научился молчать: время от времени под кожей вдруг дёрнет, кольнёт, словно нерв до сих пор не может поверить, что тогда всё обошлось.
А дальше пошли удары по самой основе — по кости, которая тянется от большого пальца к запястью. Сначала по ней сорвался тяжёлый молоток, оставив внутри глухую, ноющую память. Потом ещё... И не успела эта боль стихнуть, как случилась другая история — тёмная, внезапная, когда пришлось вскинуть левую руку вверх, закрывая голову от чужого удара. Кисть приняла этот удар на себя, приняла честно, как настоящий щит. На коже проступило размытое жёлто-зелёное пятно, а большой палец начал периодически неметь, словно устал чувствовать всё, что выпало на его долю.
Вся человеческая жизнь, если приглядеться, умещается на этой ладони.
В юности мы бьём себя сами — от избытка чувств, от скуки, от желания доказать миру, что нам не больно. В зрелости мы калечимся в труде, пытаясь расколоть неподдающееся дерево или вбить гвоздь в упрямую реальность. А потом наступает момент, когда та же самая рука, столько раз битая и резаная, инстинктивно поднимается вверх, чтобы защитить голову и сохранить жизнь.
И в этом, пожалуй, главный парадокс шрамов. Они кажутся знаками поражения, но на самом деле они — хроника выживания. Каждый след на этой левой руке говорит только об одном: огонь погас, лезвие прошло мимо, кость выдержала удар стали, а щит не опустился. Рука ещё ноет, палец порой теряет чувствительность, но она по-прежнему сжимается в кулак, держит инструмент и закрывает от беды. Потому что настоящая сила — не в том, чтобы остаться невредимым, а в том, чтобы после всех ударов все еще уметь защищать.
И всё же, глядя на эти рубцы, поневоле задумываешься о том, как хрупка сама материя, из которой мы скроены. Наивные земные тела человеческие живут очень ограниченные жизни, стремительно разрушая себя с самого рождения. Когда-нибудь патанатомы прочитают летопись этих дней уже по всему телу, требовательно заглядывая внутрь оного и разбирая не столько историю самой жизни, сколько историю болезни.
Может быть, прав был Владимир Семенович, когда пел: «Ведь вся история людей — история болезни. Живет больной и все быстрей, все злей и бесполезней, и наслаждается своей историей болезни...»
А может — и нет. Ведь пока эта израненная рука всё еще способна сжиматься в кулак, держать инструмент и прикрывать от удара, в этой истории остаётся нечто большее, чем просто список диагнозов.
Свидетельство о публикации №226111700814