Белая смерть Устюрта
Шли через Гурьев, городок на самом Каспии, где вода саленная, а ветер как ножом режет. Там рыбаки, там калмыки с верблюдами.
Дальше степь. Сначала степь зеленая, как сукно, с тюльпанами красными, как капли крови. Жаворонки поют, как в раю. А потом степь начала желтеть, сохнуть. Трава как щетина. Вода в бурдюках стала теплой, с привкусом кожи.
Казаки шли в голове колонны. Бековичв середине, с драгунами, с пушками. Пушки тяжелые, колеса вязнут в песке.
Однажды вечером, у костра Бородин сидел с Бековичем. Костер трещит, казан кипит, пахнет бараниной и дымом. Звезды как горох, рассыпанный по небу. Такие звезды только в степи бывают.
- Князь, - говорит Бородин, потягивая кумыс, - скажи честно. Вернем мы Амударью?
Бекович молчит долго. Смотрит в огонь.
- Никита, - говорит, - государь верит – вернем. А я был в Хиве. И видел хана Ширгази. У него глаза как у шакала. Он не отдаст реку. Он лучше всех нас в песок положит.
Бородин кивнул.
А мы, что? Мы казаки. Нам приказано – идем. Хоть в песок, хоть в огонь. Только жалко ребят. Вон Егорка. Хоть и молодой под Полтавой был, вернулся, женился, а тут в поход, может и не вернутся.
Бекович положил ему руку на плечо.
- Никита, если что держи казаков вместе. Не разделяйся. Хан будет хитрить. Будет говорить, «идите по частям, по городам, там вода, там хлеб». Не верь. Это ловушка.
Бородин сплюнул в костер.
- Я казак. Я хивинцу не верю, как волку. Волк он волк и есть.
А вокруг пески Ветер гонит песок, как поземку. И где-то далеко воет шакал.
Июль превратил плато Устюрт в гигантскую раскаленную сковороду. Небо над головой выцвело до белесой, слепящей мути. Внизу, под копытами лошадей и тяжелыми сапогами драгун, простиралась мертвая серая равнина, усыпанная острым щебнем и седыми кустиками колючей полыни. Ни деревца, ни куста, ни единой капли тени на сотни верст вокруг.
Колонна растянулась на несколько миль. Впереди шли яицкие казаки в выгоревших зипунах и бараньих шапках, сдвинутых на затылок; за ними, тяжело скрипя осями, катились повозки с провиантом, бочонками пороха и медными полковыми пушками. Пехотинцы Преображенского и Казанского полков сняли суконные кафтаны, оставшись в одних холщовых рубахах, насквозь пропитанных солью и пылью.
— Эх, братцы, вот бы сейчас кружечку квасу из погреба да в речку окунуться… — прохрипел молодой солдат-новобранец Федька, облизывая потрескавшиеся в кровь губы. Его лицо покрылось белым налетом от высохшего пота.
Рядом шагал старый унтер-офицер, прошедший еще Полтаву. Он достал из-за пазухи свинцовую пулю, сунул в рот и начал перекатывать ее языком, чтобы вызвать хоть каплю слюны.
— Молчи, сырец, не трави душу, — глухо отозвался ветеран. — Воду береги. Привал скоро — князь велел колодцы бить. Видишь, вон там, у солончака, казаки уже лопатами машут.
Каждые десять-пятнадцать верст отряд останавливался, и солдаты, едва держась на ногах, брались за кирки и лопаты. Земля поддавалась с трудом — твердая, как камень, перемешанная с гипсом. На глубине трех-четырех саженей наконец проступала мутная, горько-соленая жижа. Ее черпали котелками, отстаивали, пили — и тут же валились с ног от резей в животе и кровавого поноса. Лошади падали замертво прямо в упряжи; их туши тут же облепляли черные тучи мух и стервятников, круживших над колонной с самого выхода из Гурьева.
В шатре Бековича-Черкасского царил полумрак, но воздух был душным, как в натопленной бане. После гибели семьи на Волге князь словно окаменел: осунулся, глаза запали, но горел в них какой-то лихорадочный, упрямый огонь. Он сидел на походном складном стуле, глядя на карту, когда полог шатра откинулся и вошел проводник Ходжа-Нефес вместе с майором Франкенбергом, командиром пехоты.
— Ваше сиятельство, — начал немец с тяжелым акцентом, вытирая платком багровое от жары лицо. — Люди на пределе. За неделю мы потеряли почти тысячу человек. Лошади дохнут, порох на жаре сохнет, обоз отстает. Нам нужно повернуть назад к Каспию, пока еще есть, кому идти.
Бекович медленно поднял голову. В его темных глазах мелькнула сталь.
— Назад? С пустыми руками? Государь меня не за тем посылал, господин майор, чтобы я от солнца бегал. Мы прошли самое страшное — Устюрт позади. Скажи, Ходжа, далеко ли до воды?
Туркмен склонил голову в чалме:
— Двух переходов не будет, князь. За теми буграми начнутся арыки и сады Хивы. Там вода сладкая, как мед, и дыни величиной с конскую голову.
— Слышали, майор? — Бекович встал. — Еще два перехода. Передайте по полкам: кто дойдет до Амударьи — получит двойное жалованье и чарку вина. Мы идем вперед.
Свидетельство о публикации №226111700852