Лизурка-мазурка

Лиза умела улыбаться долго и не моргая. Могла и любила безотрывно глядеть в того, кому улыбалась. Эта привычка, которая намеренно возводилась ей самой в достоинство, в равной степени могла как сильно отвратить, так и привлечь людей. Пугались её натуры ранимые и чуткие. Такие девочки и мальчики, у которых сломай им игрушку, будут бесшумно течь слёзы, но жалко вместе с игрушкой им будет и возможности дальше мило играть со злодейкой. Привлекались такой фарфорово-мертвенной улыбкой натуры громоздкие и пошлые, которым вообще невозможно сделать больно. Где их не хватишь - в бока или по лбу - будто не заметят, а потом даже обнимут и приголубят.

Таковым был и муж Лизурки-мазурки. Громоздким и объёмисто-тёплым, как подушка. Его красная расшитая рубаха чересчур разъятая на груди при их первой встрече была живее, чем его пучеглазое лицо, постоянно выражающее издевательскую радость.
-Лизонька-кисонька, Лизка-Киска, Лизурка-мазурка, - на разные лады он -полупьяный- фанфаронил перед ней, только узнав от друзей её имя.

Два брата - Ростик и Тетеря - которые привели Лизу в компанию и обещали не давать в обиду, почти сразу отстранились от неё на весь вечер. Как купцы - сбыли досужий, залежавшийся товара.

Поэтому Лизонька-кисонька оказалась вся в распоряжении будущего мужа. Она почему-то знала, что он будущий муж и есть. Что бурые биточки его слесарских пальцев имеют вполне надёжное право возиться на её сдобных ляжках и парном молоке оголённых полукружий над лифом цветастого платья. Вечерняя жара, хмельные кудахтанья компании и незатейливые песенки из динамика будто бы де-юре разрешали лапать сильно выше колен. А Лизурка-мазурка плясала с Будущим и улыбалась ему своей долгой непрерывной не моргающей улыбкой.

В доме на окраине, где стены пропахли вареной капустой и небытием, теперь жила Лизавета-винегрета. Теперь это было существо столь неопределенное, что даже собственная тень, казалось, стеснялась за ней волочиться. Была она тиха, но тишина эта не походила на кротость или  дамскую лёгкость; то была глухая, вязкая тишина подполья, где в темноте, без всякого умысла, сама собой заводится плесень.

Лиза не любила свет. Днем она сидела у засиженного мухами окна и глядела, как за забором умирает лопух. Глядела в него всё также неотрывно и с улыбкой- будто теперь это был пыточный инструмент, а не выражение лица. Ей казалось, что в этом медленном, бессмысленном увядании беззащитного предоставленного миру организма таится какая-то высшая, почти непристойная правда, куда более важная, чем все шумные пространные речи о метафизике, которые она слушала по радио или краткие меткие фразочки из новомодных газетёнок. Люди вокруг суетились, плодились — она не любила внуков и внучек, философствующих зятьёв и амёбных снох. Они — грустные и весёлые, раскрашенные, как ёлочные игрушки, или глубокие, бледные, как готические капеллы — одинаково ловко пили водку и кричали о душах.

А Лиза только щурилась своими водянистыми глазами, в которых не отражались ни люди, ни летняя кухня, ни небо, ни собственное ее бледное, как сырое тесто, лицо.

Муж ее, теперь не объёмный, а тяжелый, с руками, похожими на две старые коряги, вечерами подолгу смотрел на нее, пытаясь понять, живая она еще или уже давно преставилась, но по забывчивости продолжала шить и хлебать щи. Движения её теперь настолько сильно напоминали автомат, что некогда радостный, глумливый даже, заводской шутник и атеист стал тревожным и верующим.

- Ты бы хоть поплакала, Лизавета, - хрипел он, ковыряя в зубах спичкой. - Глядишь, и нутро бы отпустило. А то сидишь, как идол болотный. Тьфу!

Лиза не отвечала. Внутри у нее не было ни тоски, ни радости, а лишь какая-то странная, гулкая пустота - необъятное сорняковое поле. Точно кто-то вынул из нее все внутренности, а вместо них набил сухой прошлогодней травы. По ночам, когда муж начинал храпеть - тяжко, с присвистом, почти задыхаясь в собственной сладкой чифирной слюне, - Лиза вставала и босиком выходила в сени.

Там, в кромешной тьме, пахло старой овчиной и мышами. Лиза прижималась лбом к холодному бревну и слушала, как за стеной шуршит ветер. Ей чудилось, что мир вокруг нее — не настоящий, а так, дурной сон, который снится какому-то огромному, слепому зверю, спящему под землей. И если зверь этот вдруг проснется и потянется, то рассыплется в прах и их изба, и сам муж со своими корягами, и даже эта густая, липкая ночь, и всё небо, и все люди - как тряпичные или соломенные куколки.

Однажды осенью, когда дожди размыли дорогу так, что до села стало не добраться ни пешему, ни колесом, Лиза нашла в сарае старое, мутное зеркало. Она долго терла его подолом, пока сквозь серую пленку не проступило нечто знакомое, с двумя темными провалами.
Лиза смотрела в это стекло час, другой, пока не почувствовала, что та, по ту сторону, смотрит на нее с куда большим любопытством и злорадством. С той же долгой улыбкой и внимательными не моргающими глазками. И вдруг ей стало так легко, так сладко, словно она наконец-то сбросила с себя что-то влажно и неуклюжее, как сбрасывают мокрый, пропахший потом тулуп.
Когда утром муж вошел в сени, Лиза сидела на пороге, привалившись к косяку. Лицо ее было совершенно спокойно, только губы чуть растянулись в кривой, непонятной усмешке, будто она узнала какую-то очень смешную и страшную тайну, которой ни с кем не собиралась делиться. А в руках она крепко сжимала осколок мутного стекла, в котором не отражалось уже совсем ничего — ни избы, ни серого осеннего неба, ни его самого.
 Там была только Лиза. Лиза умела улыбаться долго и не моргая. Могла и любила безотрывно глядеть в того, кому улыбалась.


Рецензии