Ангел Таша. Гл. 70. Генваря 27-го

                БАЛ-РАУТ  У  РАЗУМОВСКОЙ

                СЕМЬЯ

           КОНСТАНТИН  КАРЛОВИЧ  ДАНЗАС

                ДОРОГА НА  ЧЁРНУЮ РЕЧКУ

               Документально-художественное повествование о Наталье Николаевне и Александре Сергеевиче,
           их друзьях и недругах.
   
    Попытка субъективно-объективного  исследования.

           «Вступление» на http://proza.ru/2024/06/15/601
                ***

                Сохраню ль к судьбе презренье?
                Понесу ль навстречу ей
                Непреклонность и терпенье
                Гордой юности моей?

                А.С. Пушкин «Предчувствие»
                ***

                Моя честь - это моя жизнь; обе растут из одного корня.
                Отнимите у меня честь – и моей жизни придет конец.
               
                Уильям Шекспир
                ***

                «И в силах ли человек вынести то, что жгло, душило его, чем задыхался он,
                оскорблённый в нежнейших чувствах своих: в чувстве любви к жене,
             в чувстве ненарушимости имени и чести его, которые, как он сам говорил,
          принадлежали не ему одному, не одним друзьям и ближним, но России»   

                П.А. Вяземский      
                ***
 
      – Как?! Вы не приглашены на бал-раут  к Марии Григорьевне Разумовской?! Вы вообще не знаете, кто она такая?!

     Придётся восполнить этот пробел, ибо в жизненных перипетиях графини, как в зеркале отразились нравы тех, кто присвоил себе право судить о гении Пушкина и решать его судьбу.

      В семнадцать лет Машеньку, урождённую княжну Вяземскую, выдали замуж за камергера, богатого самодура Александра Николаевича Голицына.  Пятнадцать мрачных лет брака.
 
    Страстная любовь Льва Кирилловича из знаменитой династии Разумовских, бывшего потёмкинского генеральс-адъютанта,  отважно воевавшего и под началом Суворова, пробудила её чувства.

      Граф Леон был пылок, любил книги, науку, музыку, красивых женщин.  Увидев ответное влечение, чтобы спасти любимую, хотел вызвать Голицина на дуэль, но, зная азартный характер соперника,  нашёл другой способ.

   Всю ночь шла игра в карты, Голицыну не везло: он проиграл невообразимо громандную сумму. И тогда граф предложил  ва-банк: его жену против баснословного выигрыша.  Князь колебался недолго – решился… и вновь проиграл.

   После скандального развода Лев и Мария обвенчались: поистине счастливым было это супружество.  Похоронив любимого мужа, она погоревала, но, отсудив наследство и вернувшись в северную столицу, не стала затворницей, благо богатство позволяло жить бездумно-роскошно.

    Обеды, вечеринки, рауты, балы сменяли друг друга. Софи Карамзина, естественно, не пропускала ни одного. 27 января она встречает, устав от танцев, в тихом уголке большой залы, обмахиваясь веером и лакомясь мороженым. Рядом с ней щебечет молоденькая фрейлина Мари Мёрдер, как всегда,  переполненная новостями:

   – Мария Григорьевна из Парижа привезла новых триста платьев.

   – Триста?!!

   – Представьте, да! Причём самых модных!

   – Наверное, в самом роскошном из них она принимает сегодня.

   – Ну, ещё бы! А о Пушкине слышала, – торопится поделиться фрейлина, –  будто со дня свадьбы его свояченицы он получает анонимные письма. В одном из них  под изображением рогов стояло множество имен обманутых мужей, выражавших свое восхищение, что общей их участи не избежал известный поэт и что ему – да, так и говорят! – случается даже поколачивать жену.

   – Это какая-то непрестанная комедия, смысл которой никому хорошенько не понятен, – пожимает  плечами Софья Николаевна. –  Но вы не танцевали, почему?

   –  Ах, слишком тесно и жарко. Как жаль, что нет сегодня ни Пушкиных, ни Дантеса!

   – Пушкин, верно, закрыл жену на замок и охраняет, как цербер.

   – А Дантеса не пустил папаша, – хихикает  Мари. –  На  прошлом балу Жорж провел часть вечера неподалеку от меня. Он беседовал с пожилою дамою, которая, как можно было заключить из долетавших до меня слов, ставила ему в упрек экзальтированность его поведения.

    – Вздор! – возмущается Софи. – Никакой экзальтации я не заметила!

    – Он женится на одной, чтобы иметь некоторое право любить другую, в качестве сестры своей жены, для этого нужен порядочный запас смелости.

     – Что же дама?

     –  Я не расслышала её слов далее. Он же  ответил громко, с оттенком уязвленного самолюбия: «Я понимаю то, что вы хотите дать мне понять, но я совсем не уверен, что сделал глупость!»

   – Браво! Дама что-то возразила?

   – Пробормотала  назидательно: «Докажите свету, что вы сумеете быть хорошим мужем и что ходящие слухи не основательны».

   – А Жорж?

   – Гордо ответствовал: «Спасибо, но пусть меня судит свет!» А  минуту спустя я заметила проходившего  Пушкина. Какой урод!  Ах, посмотрите, Софи: лёгок на помине! Пушкин! Один, без жены.

       Собеседницы, с любопытством вертя головами, следят за сухощавой фигурой. Казалось, он ищет кого-то. Подходит сначала к  д’Аршиаку, потом к высокому, румяному  Артуру Меджнису, советнику английского посольства. Как жалеют барышни, что не могут подслушать разговор! Софи вскакивает, чтобы подойти ближе.

        Пушкин доволен: Меджнис, очень порядочный человек, которого все  уважали за прямой  нрав, согласился переговорить с д’Аршиаком. Надеясь, что дело с секундантом улажено, Александр поспешил уйти. По пути столкнулся с Софьей Николаевной, торопливо ответил на какие-то её вопросы.

    Позже Карамзина напишет Разумовской: «…на рауте я видела Пушкина в последний раз; он был спокоен, смеялся, разговаривал, несколько судорожно сжал мне руку, но я не обратила внимания на это, а после его гибели вспомнила».
                ***

     Вдохнув после духоты освежающе морозный воздух, Александр домой не торопится, хотя ветер бесцеремонно раскидывает полы бекеши, пробирается за воротник.
         
       Вдоль набережной  тускло горят фонари. Под каждым беззвучно кружится рой смутно-белых, невесомых пчёл. «Вот так и мыслей прихотлив полёт…»...

      Всплывает в памяти Михайловское: «Ненастной ночи мгла по небу стелется одеждою свинцовой» – в псковской глуши в январе тоже всё занесено снегом. Ветер качает белые подушки на еловых лапах.

              … там и я свой след оставил,
              Там, ветру в дар, на темну ель
              Повесил звонкую свирель.

      Закрыв эту страницу, перевёл дыхание. Услужливое  воображение уже  в студёном  Баргузине. Вильгельм склонился над столом, витиеватые буквы под его  пером сплетаются в неразборчивую вязь письма: 

   «… Горы Саянские или, как их здесь называют, Яблонный хребет, меньше Кавказских, но, кажется, выше Уральских, –  и довольно живописны. О Байкале ни слова: я видел его под ледяною бронею. Зато, друг мой, здешнее небо бесподобно: какая ясность! Что за звезды!»

      Увы, в Петербурге, над каменными особняками, над ледяной бронёй Невы звёзд не видно. Мутно-серые вихри бросают в лицо горсти колючей тьмы. Кажется, весь божий мир в её безжалостно холодной власти.

     Завтра… Нет, уже сегодня, через несколько часов… судьба преподаст ему свой урок. Каким он будет? Сумятица отрывочных мыслей как эти снежные вихри. Когда-то гадалка Кирхгоф предсказала… Не слишком ли близко теперь эта опасная черта? Всю жизнь верил… И разум взбунтовался.  Дух упрямых потомков вскипает в жилах. Жить с обесчещенным именем? Терпеть насмешки подлецов… презрение негодяев… видеть, как унижают любовь? Будут ли такого отца уважать его дети?! Не-ет, пожалуй,  принцу Гамлету было намного легче!
      
      Уйти в сторону, как Баратынский, скрывшийся от света в Муранове?  Увы, долги, неподъёмные вериги, держат. Чёрт дёрнул – занять у государства: теперь всё жалование уходит на погашение кредита.  Душит полицейский надзор дубового Бенкендорфа. И лицемерное сочувствие императора. И откровенное хамство Геккернов!  С какой грязью смешали его имя!

     Смириться перед наглостью бесчестия и злобы? Нет!  Горькое  признание принца – разве не о нём?

       «Смотрите же, с какою грязью вы меня смешали. Вы собираетесь играть на мне. Вы приписываете себе знание моих клапанов…  Вы воображаете, будто все мои ноты снизу доверху вам открыты. А эта маленькая вещица нарочно приспособлена для игры, у нее чудный тон, и тем не менее вы не можете заставить ее говорить. Что ж вы думаете, со мной это легче, чем с флейтой? Объявите меня каким угодно инструментом, вы можете расстроить меня, но играть на мне нельзя!»

      Пусть же рассудит Судьба. Из вьюжной мглы, расплываясь в её потоках, сочувственно улыбается Виельгорский –  нет, эпикуреец, ты не поймёшь моих  чувств. Эпиктет, раб, ставший философом, мне гораздо ближе: во власти Фатума  тело, но не разум!

      И смерть уже не кажется неминуемой. После дуэли, скорее всего, вновь отправят в ссылку. Вместе с семьёй.  В Михайловское? Возможно… Хотелось бы, чтобы так. Стращают Сибирью? А и там живут. Там – друзья!

      … Знакомый подъезд. Полусонный Никита, по-стариковски  ворча, стряхивает снег,  заботливо помогает раздеться, несёт  для сугреву обжигающе горячий чай.

      Выбрал на столе из пачки писем  распечатанное, на которое не успел ответить:

       «7 января 1837 г. Петербург.
      Милостивый государь Александр Сергеевич.
      Один из здешних литераторов, будучи у меня в квартире, прочитал писанное мной для себя Введение в историческое обозрение российских владений в Америке и,  не знаю почему одобрив его, советовал напечатать в Вашем или другом журнале, принимая на себя труд передать мою рукопись.

      Не привыкши к посредничеству, я решился сам представить Вам, милостивый государь, эту записку и, если Вы удостоите ее прочесть и найдете достойною поместить в Вашем журнале, тогда предоставляю ее в Ваше полное распоряжение с покорнейшею просьбою поправить неисправный слог человека, не готовившегося быть писателем и почти полудикаря.

      Если бы случилось, что некоторые мысли мои будут противны Вашим, тогда их можно уничтожить; но буде Вам угодно получить на что-либо пояснения, тогда по первой повестке за особенную честь себе поставлю явиться к Вам или куда назначите для ответа.

      Извините меня, милостивый государь, что осмелился беспокоить Вас вызовом моим с представлением ничтожного маранья. Мое дело было и есть удивляться Вашим образцовым произведениям, с которыми ознакомился, проживая в новом свете и которые обязали меня быть к Вам всегда с полным уважением и преданностию покорнейшим  слугой Кирилл  Хлебников»

     Ах, какие могучие люди  на Руси! Что Крашенинников, что Хлебников! Путешественники, отважные, дерзкие   первооткрыватели! Кирилл Тимофеевич – летописец Русской Америки. Скромный наш современник, ишь как уничижительно о себе: «полудикарь, ничтожное марание». А на самом деле его записки – глубокое исследование  этнографа!  Живо, выразительно рассказано о деяниях и быте первых русских на Аляске. Непременно надо печатать в «Современнике»!

      Печально смотрит на нераспроданную кипу журналов на полке. Невостребованным осталось его детище… Читатели, до отвала накормленные Булгариным и Сенковским, привыкли к верноподданному чтиву, к сладкой жвачке французских романчиков, к ужасам приключений злодея Выжигина…

      Стук в дверь. Никита  принёс записку от Меджниса:

             «Среда, 1; утра.  Сию минуту я вернулся домой от графини Разумовской, где я вас повсюду искал, чтобы сказать о том, что только что беседовал с г-ном д’Аршиаком.  Не найдя вас, полагаю, что вы уже уехали, а так как визит в столь поздний час мог бы возбудить подозрения вашей жены, я предпочитаю обратиться к вам с этими строчками. Я сказал г-ну д’Аршиаку, что вы говорили мне о вашем деле с г-ном де Геккерном, поручив мне быть вашим секундантом.
      Однако после разговора с  д’Аршиаком я увидел, что   дело не может окончиться примирением, надежда на которое побудила бы меня вмешаться; ввиду этого прошу Вас, милостивый государь, не настаивать на том, чтобы я взял на себя ту роль, которую Вы желали мне поручить… »

    Эх! Александр перебирает  в памяти фамилии знакомцев – всё не те, все миротворствовать будут... Пожалуй, отложу до утра. Как, бывало, говаривала нянюшка Арина?  На всякое хотение имей терпение. Молись Спасу да ложись спать…

    Ходьба по морозу всё-таки утомила. Согревшись чаем, уснул быстро, как в пропасть провалился.
                ***

         В восемь часов утра ещё сумрачно, но дом  просыпается. Скрип половиц, шарканье ног, чей-то кашель…    Никита принёс клетчатый архалук и тапки потеплее. Не дело  ноги студить на холодном полу.

   – Что там? – встрепенулся спящий. – Кто-то пришёл?

   – Прощенья прошу, – шёпотом винится Никита. – Нету ещё гостей, почивайте.

   – Наталья Николаевна проснулась? А дети?

   – Встают помаленьку, шебуршат  в комнатах.

   – Встану и я. Принеси-ка, Никитушка, кофею.

        Потянулся, сбрасывая остатки сонного морока. Подошёл к окну, разрисованному узорами.  Мысли о секунданте не давали покоя. Пожалуй, к Клементию Россету заеду. В прошлый раз он отказался. Намекну о возможности примирения – может, уговорю.

     Тёплые руки Наташи легли на плечи. Бархатистой щекой прильнула к вискам – и сердце  забилось неровно, гулко, с одной мыслью: уберечь тайну.

   Обернулся. На лице беззаботная улыбка.

    – Утро доброе, душа моя! 

       Привычный поцелуй. Но непривычный блеск в глазах заставил чуткую душу вздрогнуть.

    – Что-то на рауте, милый?

    – С чего ты взяла? Всё как всегда…толпа, пустые разговоры, танцы, столы заморских яств. Я не остался, хотя Вяземский уговаривал. Княгиня Вера тебе привет передаёт.

    – Благодарствую Вере Фёдоровне. Нынче катание с ледяных горок на Неве. Александрина  уговорила поехать. Ты с нами?

    – Не смогу, мой ангел, – дела! Поезжайте сами, да детей   не берите: народу много, суматохи тоже.

    – Детей отвезу на праздник к Мещерским. Ой! – мама всплескивает руками. – Таша-малышка порадовала: первые шаги делает! Для Мари новое платье для праздника сшила. А Гриша все буквы азбуки выучил!

   – Похвально! Машка, небось, перед зеркалом часа два наряд примеряла. Ох, не выросла бы кисейницей да жеманницей.

   – Не вырастет! А твой любимец насмешил: нарисовал битву слонов и титанов.

     – То ли великим художником будет? То ли прославленным полководцем?
 
       Смеются оба. Обняв жену, Александр глубоко вдыхает запах любви – тонкий, нежный аромат кожи, одежды, волос, перебирает шелковистые пряди, рассыпавшиеся из-под капора.

       Оставшись один, обводит глазами знакомые полки, уставленные книгами.  Когда-то ах, как надеялся, что 36 букв русской азбуки дадут ему верный доход, жизнь безбедную обеспечат – ошибся. Проклятая цензура! «Дубровский», «Медный всадник», «Египетские ночи», «Русалочка» неизданные  лежат. «Современник» не раскупается, убытки одни. Ну, не может он по велению булгариных, бенкендорфов, уваровых  творить, не может! И не будет!

     Гневно-грустные мысли прервал Никита. Гостей ждёте?  Зови! Входит коренасто-солидный, раскрасневшийся от мороза Фёдор Цветаев, знаток книг, библиофил, не просто приказчик, но помощник  Смирдина, владельца книжной лавки.
 
    – Александр Филиппович поздравляет  вас, Александр Сергеич! – неожиданно торжественно звучит рокочущий бас.

    – С чем это? – удивление в ответ.

    – Прекрасную миниатюрную книжицу «Евгений Онегин» издал Илья Глазунов, по пяти рублей за книгу идёт, и хорошо раскупают.  А Смирдин обижается, однако.

   – Ну, вот ещё, – разводит руками Пушкин. – На что ему обижаться?

   – Первое-то полное издание «Онегина» в 1833 году у него было. Могли бы и это нам поручить, уж мы бы потрафили уважаемому автору.

   – Так получилось, друг мой.  Кто горяч на почине – тот и в чине.

   – Горячему началу, – ухмыляется с хитринкой умный приказчик, – хорошее продолжение.  Не пожелает ли господин  Пушкин переиздать другие свои сочинения?

    – Непременно  пожелает!

    – Александр Филиппович предлагает наивыгоднейшие условия. В наилучшем оформлении!  Согласен на все ваши э-э-э… запросы.
   
   Жаром полыхнуло в груди. Шанс! Неужели?! Не светило, не пылало и вдруг засияло.

    – Благодарю за столь лестное предложение! Передайте любезному Александру Филипповичу мою признательность. Я должен обдумать, но заранее могу уверить, ответ скорее «да», чем «нет».

    Расстались довольные друг другом. И Александр повеселел, ходил напевая, занимался с детьми. Ах, как всегда они радуются отцу, обступают, чтобы обнять или просто прикоснуться.

     Мари, расправляя рюшечки, оборочки, кружева, пышные рукавчики, так мила, так сияет радостью, что отец, задумав быть строгим, забыл об этом – завертел,  закружил. Прижимая к груди, расчувствовался до слёз.

      Сашка, цепко ухватив за руку, набычил лоб, упрямо к столу направляет – шедевр показывать. Глаза блестят, ручонки бережно размалёванный лист расправляют.  Ох, не расхохотаться бы – не обидеть бы художника, уж больно слоны похожи на бегемотов, а тита-аны… 

       Переглянувшись с Наташей, гасит в бакенбардах смешинки,  рассматривает картину. Вспомнилось, как его в детстве оскорбил насмешкой ехидный гувернёр… нельзя так поступить с сыном! Восклицает с восхищением:

    – Превосходная работа, друг мой! Великое, судя по всему, сражение было!

   В награду будущий генерал летит под потолок, замирая от восторга.

     Гриша смирно сидит на маленьком стуле, помаргивая, листает узорную Азбуку. Нет, нет, не забудет о нём отец, разве можно забыть эти большие, тихие глаза? И в кого он такой задумчиво упрямый? А ведь в тебя! Как часто строгая маман пеняла: опять надулся как мышь на крупу! В голосе  презрение – рана для маленького сердечка.

    Он садится поближе к сыну, на пол, приглаживает кудрявый чубчик. Гриша, согретый лаской, выпрямляется. Одну за другой звонко буквы называет: глаголь, добро, есть,  живете, земля… 

      Выразительные названия у русских букв, в каждом  – древняя история народа: люди, мыслете, наш, он, покой, червь, твердо...  Все до единой знает сын. Может, профессором  станет, как Пётр Александрович Плетнёв?

    Поднял сына на руки, смотрит с любовью в доверчиво распахнутые глаза. Эх, если бы дано было нам знать о судьбе заранее! Если б можно было предупредить все беды! Но… на нет и суда нет.

     А пока – вверх, в полёт! Оживился Гриша, заливисто смеётся, к новым учёным подвигам готов.

     На диванчике с младшею дочкой в руках милая женщина –  отнюдь не богиня, каждое движение которой на балах вызывает вздох восхищения. В простом, совсем не изысканном, скромном уборе, гладко причёсанная –  с обожанием смотрит на них земная, трогательно женственная, самая родная,  домашняя, нежно любимая…

    Но почему вдруг болью дрогнуло, отозвалось биением в висках её сердца? Ничто не предвещало тревоги, но на мгновение потемнело вокруг, словно тучи закрыли солнце. И только беззаботные колокольца детского смеха утишают волнение.
 
     Никита Тимофеевич прервал идиллию: письмо принёс. 
 
   – От кого? – Наташа хотела принять, но Александр поспешил опередить. Распечатал в кабинете, плотно прикрыв двери. Опять  д’Аршиак  секунданта требует. Пора ехать.

     Успокоил Наташу беспечным тоном:

   – Я к Вяземским, по делам журнальным. К ужину буду.

      Прощальный  поцелуй, последнее объятие. Прощальный взгляд в окно через тающие от дыхания узоры – последний… Знать бы, угадать бы… нет, не дано.

     Девятнадцатилетний кавалергард, сосед по дому на Мойке, Николай Лубяновский, в одиннадцать часов  столкнулся с Александром Сергеевичем в воротах их общего дома. Запомнилось: выглядел он бодрым, энергичным.
                ***

    Далее моё повествование, в основном, использует  записи Александра Николаевича Аммосова, дополненные воспоминаниями других современников.

    На Кавказе  Аммосов служил в Тенгинском полку под командованием секунданта Пушкина, К. К. Данзаса, сосланного «за недонесение о дуэли».

      Несколько вечеров скрупулезно, «слово в слово» он  записывал его воспоминания,  затем читал вслух для проверки,  исправления ошибок.  Видел волнение собеседника, его слёзы. Разделяя горькие мысли, сочувствовал – тем дороже для нас каждая деталь, навеки отпечатавшаяся, оставшаяся  в памяти непосредственного участника трагических событий 27-го генваря 1837 года.

       Константин Карлович Данзас...  Некоторые обвиняли его  в гибели Пушкина. Иван Пущин писал из сибирской ссылки: «Если бы я был там, то пуля Дантеса встретила бы мою грудь!»
      
     Мог ли подполковник Данзас отказаться от участия в поединке? Отказаться помочь в деле чести?! Немыслимое предположение, ибо  просьба оскорблённого друга, которого он уважал с лицейских лет, – дело святое.

    В лицее Константин звёзд с неба не хватал. Рыжий, высокий, широкоплечий,  медлительно неуклюжий (отсюда прозвище Медведь), он избегал шумных игр, вспылив, мог кулаками постоять и за себя, и за справедливость.  Вместе с Дельвигом издавал журнал «Лицейский мудрец».

   Став боевым офицером, участвовал в русско-турецких войнах, награждён двумя орденами, золотой полусаблей «За храбрость», бриллиантовым перстнем.  Никогда не был ни бретёром, ни карьеристом, отказывался от доходных должностей при штабе, ибо, равнодушный  к житейским благам, не желал угождать начальству.
   
     19 февраля 1837 года суд вынес приговор о повешении Константина Данзаса. 10 апреля наказание смягчили: лишить дворянства, чинов, золотого оружия «За храбрость»,  разжаловать в солдаты.

    Однако учли беспорочную девятнадцатилетнюю службу подполковника,  раненного в боях, удостоенного высоких наград. Окончательный вердикт: «Выдержав  два месяца под арестом в крепости,  обратить по-прежнему на службу». 

       Смерть Пушкина стала для него душевным потрясением, а суд и тюремная одиночка жестоким испытанием. О чём день и ночь вспоминал он в камере, что жгло его истерзанную совесть?  Уверена – мучил единственный вопрос: «Как можно было  поступить иначе в тот страшный день?» 

        У меня нет ответа…
 
       Всю дальнейшую жизнь Константин Карлович чувствовал себя виновным в том, что не сумел сохранить жизнь другу и великому поэту. Не мог забыть нечеловеческих мучений Пушкина, дошедших ночью до такой степени, что поэт решил покончить с жизнью. «Позвав человека, он велел подать ему один из ящиков письменного стола; человек исполнил его волю, но, вспомнив, что в этом ящике были пистолеты, предупредил Данзаса. Данзас забрал пистолеты, которые тот уже спрятал под одеяло. Отдавая их, Пушкин признался, что хотел застрелиться, потому что страдания его невыносимы».

     С душевной болью вспоминал Данзас и о том, что первым сообщил ужасную новость Наталье Николаевне. Отчаявшуюся жену силой уводили от умирающего или от двери в библиотеку, и часто это делал именно Константин Карлович.

      Выполняя наказ Пушкина: "Просите за Данзаса. Он мне брат», – она обратилась к императору с просьбой смягчить наказание секунданту и «дозволить ему  препроводить тело друга до места последнего упокоения». Не дозволили.

     Бережно Константин хранил  всё, что связано с именем убитого друга. Перстень с бирюзой Александр Сергеевич подарил  ему, сняв перед смертью со своего пальца. К сожалению, перстень впоследствии пропал. Среди других вещей – копия посмертной маски, бюст поэта работы И. Витали, портреты Пушкина и его  друзей,  копия последнего письма барону Геккерну. А ещё – шинель, на которой лежал, истекая кровью, раненый.
                ***               

        27 января 1837 года Константин Карлович, проходя по Пантелеймоновской улице, увидел проезжавшего в санях Пушкина. Александр Сергеевич остановил Данзаса и сказал:

      – Данзас, садись со мной, и поедем во французское посольство, где ты будешь свидетелем одного разговора.

      Не говоря ни слова, Константин сел в сани. На Большой Миллионной  после приветствия с хозяином Пушкин рассказал всё, что ранее происходило между ним, Дантесом,  Геккерном, и указал на Данзаса:

     – Вот мой секундант.

       Уехал, предоставив им время для составления нужных бумаг. Уверена,  Константин Карлович спросил д’Аршиака:

  – Есть ли какие-либо средства окончить дело миролюбиво?

  – Нет! – был краткий и жёсткий ответ.

     Записали условия поединка. С этой роковой бумагой Данзас возвратился к Пушкину. Он застал его дома, одного. Не читая условий, Александр согласился на всё.

    Договорившись сойтись в кондитерской Вольфа, Данзас отправился сделать нужные приготовления. В оружейном магазине Куракина забрал  пистолеты. Уложив их в сани,  приехал к Вольфу, где Пушкин уже ожидал его.

       Добавлю из записей Жуковского. Перед тем, как покинуть дом,  Александр Сергеевич «вымылся весь; надел всё чистое, велел подать бекешь; вышел на лестницу, возвратился – велел подать большую шубу и пошел пешком до извозчика». Наверное, верный Никита рассказал об этих деталях.

     Знали ли власти о предстоящей дуэли? Константин Карлович говорит об этом обвиняюще прямо: «На стороне барона Геккерна и Дантеса был граф Бенкендорф, не любивший Пушкина.  Жандармы были намеренно отправлены полицией «по ошибке» в Екатерингоф вместо Чёрной речки».

     Чёрная – значит с грязной, тёмной водой, таких речек в Петербурге тогда было несколько. Ныне – только одна, в Выборгском районе, вытекая из озера Долгое, впадает в Большую Невку. Добавлю, что и после Пушкина дуэлянтов притягивало это место. Через три года недалеко от него стрелялись Лермонтов и Эрнест де Барант.  Француз промахнулся, Лермонтов выстрелил в сторону. В 1909 – дуэль между поэтами Н. Гумилевым и М. Волошиным. У Гумилёва осечка, Волошин стреляет в воздух.

     27 января 1837 года набережная Невы была многолюдной. Данзас надеялся на чудо: кто-нибудь из знакомых остановит их, догадается. Увы, чуда не случилось. А.Н. Аммосов, сохраняя стиль рассказчика, передаёт его мысли:

       «Бог весть, что думал Пушкин. По наружности он был спокоен… Конечно, ни один сколько-нибудь мыслящий русский человек не был бы в состоянии оставаться равнодушным, провожая Пушкина, быть может, на верную смерть; тем более понятно, что чувствовал Данзас. Сердце его сжималось при одной мысли, что через несколько минут, может быть, Пушкина уже не станет. Напрасно усиливался он льстить себя надеждою, что дуэль расстроится, что кто-нибудь ее остановит, кто-нибудь спасет Пушкина; мучительная мысль не отставала».

     На Дворцовой набережной они встретили в экипаже Наталью Николаевну. Данзас узнал ее, блеснула надежда, встреча эта могла поправить все. Но жена Пушкина была близорука; а Пушкин смотрел в другую сторону.

     Встречались знакомые, раскланивались с ними, но никто  не поинтересовался, куда они едут. Только князь В. Д. Голицын закричал: "Вы на катание? Поздно уже, все    разъезжаются!"
      
      На Неве Пушкин спросил шутя:
    – Не в крепость ли ты везешь меня?
    – Нет, - отвечал Данзас, - через крепость на Черную речку самая близкая дорога.

      Вспоминает Августа фон Габленц, дочь саксонского посла Люцероде:

         «Как будто это было сегодня, помню я, как мы, возвращаясь с веселого оживленного катания с гор, встретили Пушкина в санях. Я крикнула ему: «Но вы опаздываете». Он, приветливо мне кланяясь и махая рукой, ответил: «Нет, мадемуазель Августа, я не опаздываю».

    Александра Воронцова-Дашкова тоже видела сани  Пушкина и Данзаса.  Почти следом за ними проехали Жорж Дантес с виконтом д'Аршиаком.  Графиня почувствовала неладное.  Дома  она в отчаянии говорила, что с Пушкиным непременно случится несчастье, стала просить мужа что-то сделать. Он резко ответил, что она «слишком молода, чтобы понимать в вопросах мужской чести».

     В четыре с половиной часа пополудни почти одновременно двое саней подъехали к Комендантской даче.

      Люди вошли в чахлый лес, утопавший в снегу…

                Иллюстрация неизвестного автора из интернета.

                Продолжение Глава 71. "Дуэль"


Рецензии
Как мрачные тучи сгущается повествование. Каждый эпизод, каждое слово здесь на месте
Такую концентрацию эмоций эмоций это повествование вызывает у читателя
Восхищаюсь Вашей работой, дорогая Элла Евгеньевна

Эми Ариель   17.11.2026 13:55   •   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.