Глава третья
В будние дни в церковь почти никто не заходил. Зато дверь пресвитерии не закрывалась с раннего утра до сумерек. Крестьяне шли к отцу Гийому бесконечной чередой, но не за благословением и не на исповедь, а за помощью. У батрака с лесопилки распухла рука от занозы, у дочери мельника открылся надсадный кашель, а у старого пастуха ломило кости так, что он не мог разогнуть спину.
Луи с немым изумлением наблюдал, как его дряхлый, сгорбленный настоятель преображался за работой. Старческие пальцы, едва удерживавшие на мессе тяжёлый потир*, вдруг обретали твёрдость и точность. Отец Гийом безошибочно доставал из холщовых мешочков сушёные коренья, растирал их в каменной ступке, заваривал крутым кипятком и отдавал больным в глиняных плошках, сопровождая каждый рецепт ворчливым, но дельным советом.
— Ты мне тут не вздумай свечку за здравие ставить вместо припарки, — сердито выговаривал он одноглазому углежогу*, перевязывая тому обожжённое предплечье чистой тряпицей. — Господь дал человеку голову не только для того, чтобы лбом о паперть стучать, но и чтобы мазью вовремя помазать там где надо. Придёшь в четверг, посмотрю, как затягиваются твои ожоги.
Только к вечеру пятого дня ветер наконец разогнал низкие тучи, и в узкое окошко пресвитерии заглянул холодный, бледный месяц. В комнате пахло сушёной ромашкой, мятой и угасающими в очаге углями.
Отец Гийом ушёл в сарай проверить, как себя чувствует его любимая коза и заодно взять немного сухих поленьев, оставив молодого викария одного.
Луи не удержался. С самого первого вечера его тянуло к тем грубым деревянным полкам у стены, где среди богословских фолиантов теснились книги без крестов на переплётах. Юноша подошёл ближе, держа в руке огарок свечи, и осторожно провёл пальцем по потёртым корешкам.
Рядом с творениями Фомы Аквинского стоял старинный, изданный в Женеве трактат по анатомии с гравюрами, за который в Реймсе можно было угодить под церковный суд. Чуть дальше — «Опыты» Монтеня, зачитанные до того, что страницы рассыпались на сгибах, и несколько толстых тетрадей в грубых картонных обложках, исписанных убористым, твёрдым почерком самого настоятеля.
Луи взял одну из тетрадей, помеченную на обложке латинской цифрой «IV», и наугад раскрыл её посередине. При тусклом свете свечи он успел разобрать лишь несколько строк:
«Если чудо противоречит законам природы, установленным Творцом, то либо Творец непостоянен в своих замыслах, либо мы называем чудом собственное невежество...»
За спиной тихо скрипнула дверь. Луи вздрогнул и захлопнул тетрадь, чувствуя, как краска заливает лицо. На пороге стоял отец Гийом с охапкой дров в руках. Старик нисколько не удивился, увидев викария у книжных полок, он лишь неспешно подошёл к очагу, аккуратно сложил дрова на каменный шесток и отряхнул сутану от древесной трухи.
— Любопытство — не самый страшный грех, Луи, — спокойно произнёс настоятель, даже не обернувшись. — Куда хуже лень ума, когда человек довольствуется готовыми ответами и боится сам заглянуть в книгу. Ну, и что же ты там вычитал?
Луи растерянно сжал тетрадь в руках, чувствуя себя школьником, пойманным за чтением запрещённой книги. Голос его прозвучал тише, чем он хотел:
— Простите, отец Гийом, я не должен был трогать ваши записи без спроса. Но эти слова... о чудесах и законах природы. В семинарии нас учили, что вера стоит выше разума, а сомнение — первая ступень к падению. Если отнять у людей чудо, что останется от Евангелия?
Отец Гийом наконец повернулся. В тусклом свете свечи его глубоко посаженные глаза блеснули тем самым жгучим, живым огнём, который так поразил Луи в первый вечер.
— Останется совесть, — тихо ответил кюре, подходя к столу. — Останется человек, который делится последним куском хлеба с соседом не потому, что боится адской сковороды или ждёт награды на небесах, а потому, что иначе не может. А чудеса... Когда у мельника горячка, его спасает не окропление святой водой, а горький отвар из ивовой коры. И знаешь, Луи, в том, как эта кора унимает жар, мудрости Творца куда больше, чем во всех баснях о летающих мощах, которыми торгуют на ярмарках.
Он мягко забрал тетрадь из рук растерянного викария и положил её обратно на полку рядом с томиком Монтеня.
Луи молчал, чувствуя, как привычный, стройный мир его семинарских истин даёт первую едва заметную трещину.
Он остался стоять у стола, ощущая странную, пугающую двойственность.
Обладая знаниями, полученными в стенах реймсской семинарии, он должен был немедленно возразить, обвинить настоятеля в гордыне ума и опасном вольнодумстве, разрушающем самые основы веры. Но слова застревали в горле, потому что где-то глубоко внутри, вопреки всем правилам и катехизисам, мысли отца Гийома отзывались в нём тихим, тревожным и неоспоримым согласием. Молодой викарий с ужасом понял, что больше всего его пугает не ересь настоятеля, а собственное сердце, которое слишком охотно готово принять эту горькую, неприкрашенную правду.
*Потир — это священный сосуд в виде глубокой чаши на ножке с широким устойчивым основанием, используемый в христианском богослужении, в частности во время литургии для совершения таинства Евхаристии
* Углежог — это работник, который занимался пережиганием древесины для производства древесного угля.
Свидетельство о публикации №226111700908