Сотрудник АЭС

Попал я на атомную станцию, разумеется, случайно, мой приятель Фима, человек исключительной безалаберности, но с дипломом теплофизика, сказал мне как-то за кружкой Жигулёвского: Иди к нам в реакторный цех, работа непыльная, ходишь вдоль труб, щупаешь насосы. Деньги платят исправно, молоко дают за вредность, а главное кругом абсолютная государственная тайна, ни одна бывшая жена не дотянется. Я подумал и согласился, тем более что алименты к тому времени приобрели характер стихийного бедствия. Началось всё с санпропускник, там тебе сразу дают понять, что личная жизнь окончена. Раздеваешься догола, снимаешь даже обручальное кольцо, если оно у тебя, по недоразумению, ещё осталось. Перешагиваешь черту и надеваешь казённое: белые хлопковые подштанники, тяжелую синюю робу и белые тапочки. В этом наряде любой академик выглядит как пациент районной психбольницы, которого по ошибке пустили погулять в котельную. На грудь вешают дозиметр такой пластмассовый пенал на верёвочке. Начальник смены, майор запаса Толик, человек суровый и принципиальный, предупредил меня сразу: Дозиметр не терять, в пиво не макать, к микроволновке не подносить. А то приборы покажут, что ты уже неделю как светишься, и нам придётся списывать тебя по первой категории. Внутри, за двухметровым бетоном, тишина особенная, гул стоит такой ровный, что через час его перестаёшь замечать, но в зубах почему-то слегка зудит. Запахи тоже специфические: озон, горячее масло, спирт и мокрый бетон, совершенно не пахнет весной или, скажем, жареной картошкой. Первые полгода я работал обходчиком, выдали мне огромный фонарь, ветошь и маршрут. Ходишь по металлическим трапам, прикладываешь ладонь к подшипникам главных циркуляционных насосов. Опытный машинист определяет неисправность на ощупь как хороший врач по пульсу. Мой напарник, дядя Витя, человек с лицом античного трагика и тремя судимостями за мелкое хулиганство в юности, поучал меня: Ты, Серёжа, на приборы не смотри. Приборы они как газеты: вроде всё правильно пишут, а в душу не заглядывают, ты рукой трогай. Если железо дрожит мелко и противно значит, подшипник устал, надо докладывать, а если гудит ровно, басом значит, порядок, можно идти курить. Потом меня перевели на блочный щит управления, со стороны это выглядит внушительно: полукруглая стена, тысячи лампочек, самописцы шуршат, кондиционеры дуют. Сидишь в кресле, пьёшь чай из стакана с подстаканником. Кажется, что ты вершишь судьбы человечества. На самом деле восемь часов подряд ты просто следишь, чтобы зелёные квадратики оставались зелёными а красные не вздумали моргать. Самое тяжелое здесь тоска, мозг вязнет в этой безупречной, стерильной правильности. Но однажды в три часа ночи завыл ревун, сработала аварийная защита, на щиту вспыхнула настоящая новогодняя елка, с глухим стуком пошли вниз поглощающие стержни. В первую секунду внутри всё оборвалось куда-то в район казённых ботинок. Я посмотрел на Толика, Толик преобразился мгновенно, исчез человек, который пять минут назад жаловался на радикулит и тёщу. Перед нами сидел железный феликс, голос у него стал сухим, отрывистым, без единого лишнего междометия: АЗ9! Стержни на нижних концевиках! Следим за уровнем в парогенераторах! И тут сработали все эти бесконечные, нудные тренировки на тренажере, руки сами легли на ключи, никакой паники, никаких высоких мыслей о судьбах цивилизации. Просто щёлк-щёлк доклад, запись в журнал. Инструкции у нас написаны не чернилами, а чужой сединой, и в критическую минуту они работают лучше любой молитвы. Через сорок минут мы блок заглушили, перевели на расхолаживание. Я вышел в курилку на лестнице, достал сигарету, чиркнул спичкой и только тут заметил, что руки у меня трясутся, как у алкоголика в понедельник утром, а нательная рубаха под синей курткой мокрая насквозь. Зашел Толик, молча прикурил от моей спички, выдохнул дым и сказал: Ну вот, А ты говорил скучно, зато теперь до утра точно не уснём. Самое красивое на станции я увидел позже, во время планового ремонта, рактор заглушили, сняли многотонную крышку. Я стоял на мостике перегрузочной машины и смотрел вниз, в открытую шахту, там под многометровой толщей кристально чистой воды, в темноте светилась активная зона, светилась неземным, призрачным голубым светом излучением Вавилова- Черенкова. Зрелище совершенно завораживающее и жуткое, будто заглянул в замочную скважину к самому Господу Богу, пока Он вышел покурить. После смены  обратный ритуал, душ, потом идёшь в «рамку» радиационного контроля. Встаёшь голышом, ладони прижимаешь к датчикам, замираешь на пять секунд. Аппарат гудит, проверяя, не прихватил ли ты с собой пару лишних рентген на память. Наконец загорается зеленая лампа: «Чисто». Можно одеваться и выходить на волю. За проходной наш город-спутник, тихий, зелёный, слегка провинциальный, по набережной пруда-охладителя гуляют молодые мамы с колясками. На сбросном канале сидят мужики с удочками там круглый год тёплая вода, и толстолобик вырастает размером с приличного поросёнка. В окнах девятиэтажек зажигается свет, люди приходят домой, щёлкают выключателем в прихожей и у них светло. Они понятия не имеют, что такое борное регулирование, зачем мы в три ночи поджимали какой-то сальник и почему у нашего начальника смены Толика так рано поседели виски, да им это и ни к чему. Я иду домой по ночной улице, смотрю на ровный свет фонарей и чувствую странное, почти неловкое спокойствие. Всё-таки, думаю я, неплохо мы устроились. Никто нас не знает, по телевизору не показывают, орденов не дают, но свет в окнах горит, и пока он горит значит, жизнь продолжается.


Рецензии