Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Заветные истории

Пролог
Температура: +28°С / Душно
Проснувшись однажды утром, вы вдруг осознаете, что всё что происходило в вашей жизни, ваших рук дело, вы сами написали свою историю. В моём случае - это не метафора
Неизданное М. Миронов.
Дождь в Москве в тот день был неправильным.
Михаил стоял у панорамного окна своей квартиры, сжимая в руке давно остывшую чашку американо, и смотрел, как тучи сгущаются над «Москва-Сити». Небо было низким, тяжёлым.
— Опять смотришь в никуда? — голос Лизы прозвучал из кухни мягко, с той особой интонацией, которую она использовала в последние полтора года. Интонацией человека, живущего с призраком.
Он обернулся. Лиза стояла в дверном проёме в своём любимом светлом свитере, русые волосы собраны в небрежный пучок. Выглядела она моложе своих тридцати четырёх — иногда продавцы в супермаркетах просили у неё паспорт, и это неизменно вызывало у Михаила смесь гордости и странной, непрошенной ревности ко времени, которое её не брало.
— Я не смотрю в никуда, — ответил он, ставя чашку на подоконник. — Я просто думаю.
— О чём?
Он хотел сказать «о том, как разучился выдумывать миры, в которые хочется верить», но вместо этого пожал плечами:
— О том, что хочу уехать отсюда.
Лиза удивлённо подняла бровь. За полтора года его затворничества это было первое предложение, не связанное с заказами еды или сменой постельного белья.
— Уехать? Куда?
Михаил подошёл к ней, взял за руки. Её пальцы были тёплыми — они всегда были тёплыми, даже зимой, даже когда она мыла посуду ледяной водой. Эта деталь почему-то врезалась в память.
— Подальше от этого города. От этих стен. От — он запнулся, не находя слов. — Мне нужно что-то другое. Нам с тобой нужно.
Лиза смотрела на него долгим, изучающим взглядом. В её глазах читалось что-то, чего он не мог расшифровать — то ли надежда, то ли страх.
— Знаешь, — сказала она медленно, — мне тут подруга советовала одно место. Деревня Заветная, в Калужской области. На берегу озера Язюл. Говорила, там очень красиво и тихо. Идеально для вдохновения.
— Подруга? — переспросил Михаил. — Какая подруга? Я думал, ты с Ленкой поссорилась, а с Олей вы видитесь раз в полгода.
Лиза нахмурилась, её лоб прорезала едва заметная морщинка.
— Странно... — протянула она. — Я помню разговор. Мы говорили по видеосвязи. Она сидела в какой-то светлой комнате, с свечами на подоконнике. Но... — Она потёрла висок, словно пытаясь стереть туман. — Я не помню её лица. И имени. Вообще не помню.
Повисла тишина. Снаружи, совсем близко, громыхнуло так, что задрожали стёкла.
— Наверное, просто устала — сказала Лиза, очень растерянным голосом. — В последнее время я много работаю. Новые рецепты, монтаж, подписчики... Ты же знаешь.
Михаил знал, что с таким ритмом можно забыть всё на свете.
Но он также знал, что она никогда не забывала имён.
— Заветная, — повторил он, пробуя слово на вкус. Оно было странным. Чужим. И в то же время пугающе знакомым. Как будто он уже слышал его раньше. Как будто сам придумал.
— Я посмотрю — сказал он. — Может, и правда стоит съездить.
Вечером, когда Лиза уснула, свернувшись калачиком на своей половине кровати, Михаил сидел в кабинете. Он включил ноутбук, открыл карты. Набрал в поиске: «Заветная Калужская область озеро Язюл».
Результат был... странным.
Сайты туристических агентств показывали современный коттеджный посёлок на берегу живописного озера. Дома в скандинавском стиле, панорамные окна, причалы для лодок. Цены — кусачие, но вполне подъёмные.
Но Яндекс-карты упорно показывали на месте посёлка лишь лес и несколько старых, полуразрушенных строений. Спутниковые снимки были залиты чем-то белым — не снегом, а каким-то цифровым артефактом, словно кто-то намеренно замазал эту область, будто военный объект.
— Странно, — пробормотал Михаил.
Он открыл свой старый рабочий файл без названия — тот, в котором лежали наброски четвёртой книги. Той самой, которую он не мог написать уже восемнадцать месяцев. Последний абзац, застрявший где-то между вдохновением и отчаянием:
"Он приехал туда, где реальность сворачивалась в петлю, как старая киноплёнка. Где его собственные кошмары ждали его за порогом, вооружённые его же словами. Он не знал, что деревня на берегу озера была не местом — она была его отражением.
Михаил уставился в экран.
Он не помнил, когда написал это.
И главное — он не помнил, зачем.
За окном, в темноте московской ночи, снова громыхнуло


















Глава 1: Вдохновение
Температура: +19°С / Некомфортно
Самые страшные истории начинаются с фразы «я не помню, как сюда попал».
— Из цикла «Заветные истории», М. Миронов
Они выехали в пятницу утром, когда Москва ещё только просыпалась, а пробки на выезде не достигли своего обычного апокалиптического масштаба.
Михаил вёл чёрный «Рендж Ровер» — свою гордость, приобретённую после успеха второй книги. Лиза сидела рядом, листая ленту Инстаграма на своём телефоне, иногда комментируя новые рецепты, которые её подписчики выкладывали с хештегом #зож_с_лизой.
В машине играл плейлист, который она составила специально для поездки: что-то атмосферное, с элементами джаза. В их обычной жизни Михаил предпочитал тишину, но сейчас он был благодарен за этот музыкальный фон. Тишина стала слишком громкой за последние полтора года.
— Ты смотрел, где мы останавливаемся? — спросила Лиза, отрываясь от телефона.
— Забронировал тот самый дом, что ты нашла. «Берёзки», кажется. — Он покосился на навигатор — Через три часа будем на месте, если дождя не будет.
Прогноз обещал ясную погоду. Но небо на западе, куда они направлялись, было подозрительно тёмным.
— Как думаешь, там правда красиво? — Лиза смотрела в окно на мелькающие за бетонными ограждениями берёзы. — На фото было очень... необычно.
— В каком смысле?
— Ну, знаешь, обычно на сайтах всё вылизано до глянца. А там... — Она задумалась, подбирая слова. — Там было настоящее. Как будто фотограф не пытался приукрасить, а просто показал то, что есть. Это странно.
Михаил хотел спросить, что именно она имела в виду, но в этот момент его телефон, подключённый к CarPlay, замигал уведомлением. Он взглянул на экран: сообщение от неизвестного номера. Текст был коротким:
"Она тебя ждёт"
— Что это? — Лиза тоже увидела.
— Спам, наверное. — Михаил потянулся удалить уведомление, но навигатор уже перестроил маршрут, уводя их с основной трассы на просёлочную дорогу, обозначенную пунктиром.
— Ты зачем свернул? — удивилась Лиза.
— Навигатор так показывает...
Договорить он не успел. Небо над ними раскололось пополам.
Ливень обрушился внезапно — не как обычный дождь с нарастающим барабанным боем по крыше, а как стена воды, обрушившаяся с небес. «Рендж Ровер» качнуло, дворники заработали на максимальной скорости.
— Чёрт! — Михаил сбросил скорость до минимума, включил аварийку. В салоне потемнело — небо над ними было цвета старой сажи, хотя на часах только полдень.
Лиза вцепилась в подлокотник.
— Что происходит? Я никогда не видела такого...
— Глобальное потепление — механически ответил Михаил, хотя сам понимал, что это так себе объяснение. Это была отговорка. Способ не думать о том, что ливень этот был неправильным. Слишком плотным.
Они ехали так минут десять — медленно, почти вслепую, пока навигатор не вывел их на развилку. Слева — разбитая грунтовка, уходящая в лес. Справа — едва заметный просвет среди деревьев, где виднелся силуэт человека.
— Смотри, кто-то там, — Лиза указала вперёд. — Может, спросим дорогу?
Михаил притормозил. Фигура стояла под старым дубом, укрываясь от дождя, и выглядела... странно. Человек был одет в тёмный длинный плащ с капюшоном, но подол его, казалось, не намокал. И сама фигура, хоть и стояла неподвижно, создавала впечатление движения, как будто пространство вокруг неё слегка искажалось.
Он опустил стекло. В салон ворвался холод, такой резкий, что у Михаила перехватило дыхание.
— Извините! — крикнула Лиза. — Мы ищем деревню Заветная! Вы не подскажете, как проехать?
Фигура под дубом медленно повернулась. Лица под капюшоном не было видно, но Михаил почувствовал, что на него смотрят. Изучают. Оценивают.
— Заветная? — Голос был низким, скрипучим, как старая дверь. — В первый раз слышу, вы её сами придумали наверно.
— Но нам сказали... — начала Лиза.
— Там ничего нет, — перебил голос. — Лес. Болото. Давно уже нет никакой деревни. Езжайте обратно, пока можете.
Дождь вдруг стих. Не прекратился, а именно стих — резко, как будто кто-то выключил звук. Тишина стала оглушающей.
Михаил посмотрел на навигатор, пунктирная линия вела прямо в лес, к точке с подписью «Заветная».
— Мы всё равно поедем — сказал он твёрдо.
Фигура под дубом не ответила. Только плащ колыхнулся — хотя ветра не было. И когда «Рендж Ровер» тронулся с места, Михаилу показалось, что человек ему подмигнул. Хотя лица он так и не увидел.
Через пятнадцать минут дождь кончился. Солнце пробилось сквозь тучи, и лес вокруг засиял свежей зеленью.
— Смотри, — Лиза тронула его за плечо и указала вперёд.
За поворотом открылось озеро. Идеально круглое, с водой такого глубокого синего цвета, что она казалась чернильной. А на берегу — десятки домов. Современных, стильных, с большими окнами и ухоженными участками.
Деревня Заветная.
Она существовала.
— Странный этот человек — сказала Лиза, когда они въезжали в посёлок. — Говорит, ничего нет, а тут целый городок.
— Может, он не местный, — пожал плечами Михаил.
Они нашли дом «Берёзки» без труда — он стоял на самом берегу, в отдалении от остальных строений, окружённый старыми, раскидистыми берёзами, которые видимо и дали ему название. Дом был красивым: тёмное дерево, большие окна, терраса с видом на озеро. Настоящий скандинавский минимализм, стоивший, вероятно, целое состояние.
— Как мы заселяемся? — спросил Михаил, паркуясь.
Лиза проверила телефон.
— Там инструкция. Код от двери, пароль от Wi-Fi, всё в мессенджере. — Она нахмурилась. — Странно, я не вижу, от кого сообщение. Просто... серый аватар.
— Наверное, автоматическая рассылка, — предположил Михаил, хотя в душе что-то ёкнуло.
Он набрал код на панели у двери. Замок щёлкнул.
Внутри пахло деревом. Интерьер был выдержан в тёплых тонах: кожаный диван, камин, огромная кровать в спальне на втором этаже. И везде — свечи. Десятки свечей, которые, казалось, только что зажгли.
— Хозяева готовились, — усмехнулась Лиза, проходя внутрь. — Как в отеле пять звёзд.
— Или как в фильме ужасов, — тихо сказал Михаил.
— Что?
— Ничего. Идём, вещи разберём.
Вечер опустился на озеро быстро, как падает тяжёлый бархатный занавес в театре. Солнце ушло за горизонт, и небо окрасилось в багровые тона.
Они сидели на террасе, укутавшись в пледы, и пили красное вино. Где-то вдалеке кричала птица.
— Красиво здесь — сказала Лиза, глядя на отражение луны в озере. — Почему мы раньше не приезжали?
— Потому что я дурак, которого не вытащить из его панциря — ответил Михаил.
Она засмеялась — тем смехом, от которого у него всегда теплело внутри.
— Идём в дом — сказала она, вставая и протягивая ему руку. — Там камин, вино, кровать. И ни одного редактора, который ждёт от тебя новую книгу.
Он взял её за руку.
Ночь в доме «Берёзки» была наполнена звуками: треск камина, шум озера, их собственное дыхание, сбившееся в унисон.
Лиза была прекрасна — в свете огня её кожа казалась золотой, волосы распущены, глаза закрыты. Михаил целовал её плечи, шею, ключицы, и впервые за полтора года он не думал о словах. Не пытался сложить предложения. Не искал метафоры.
Он просто был.
А потом она заснула, свернувшись у него на груди, и он почувствовал, как сон накрывает и его.



Глава 2: Избушка на курьих ногах
Температура: +8°С / Зябко
"В детстве я боялся темноты. В юности — одиночества. В зрелости я понял, что самое страшное — это не отсутствие света и не отсутствие людей. Это момент, когда ты открываешь глаза и понимаешь: всё, что ты считал реальным, было всего лишь страницей, которую кто-то написал за тебя."
— Из черновиков М. Миронова
Лес во сне был не просто лесом.
Он был живым организмом — дышащим, шевелящимся, наблюдающим. Деревья здесь росли слишком близко друг к другу, их ветви переплетались над головой, образуя живой туннель, который уходил в бесконечность. Корни вылезали из земли, как щупальца, и Михаил несколько раз споткнулся о них, падая в мягкий мох.
Он не знал, зачем идёт. Не помнил, как оказался в этом лесу. Только чувствовал: что-то ждёт его в глубине. Что-то важное.
— Иди сюда, писатель, — прошептал голос впереди. Женский. Старый. С хрипотцой, как у курящей бабки.
Михаил ускорил шаг. Сердце колотилось где-то в горле, но тело не слушалось. Оно двигалось само, как заведённое.
Он вышел на поляну.
В центре, на границе света и тьмы, стояла избушка. Не просто изба — избушка на курьих ногах, точь-в-точь как из русских сказок, которые ему читала мать в детстве. Только ноги были настоящими — костлявыми, с когтями, впившимися в землю. И избушка смотрела на него окнами, похожими на пустые глазницы.
Дверь открылась сама. Внутри горел единственный огонёк — свеча на столе, вокруг которой танцевали тени.
— Заходи, гость дорогой, — пропела та же старуха, но теперь изнутри. — Давно жду.
Михаил переступил порог.
Внутри избушка оказалась больше, чем снаружи — как в старых фильмах про ведьм, где пространство не подчиняется законам физики. Вдоль стен стояли банки с чем-то солёным и маринованным, на потолке висели пучки трав, а в углу, на печи, сидела Она.
Баба Яга.
Михаил узнал её сразу по какому-то глубинному, первобытному чувству. Она была старой. Нет, не просто старой — древней. Её кожа напоминала кору дерева, волосы — сухую траву, глаза — два болотных огня, зелёных и немигающих.
— Здравствуй, Миша — сказала она, и её голос был одновременно скрипом половиц и шелестом листьев. — Наконец-то ты пришёл. А я уж думала, ты забудешь дорогу.
— Кто вы? — спросил Михаил. Его собственный голос звучал глухо, как из-под воды.
— Кто я? — Яга усмехнулась, обнажив жёлтые, сточенные зубы. — Я та, кого ты придумал. Та, кого ты описал в своей первой книге. Помнишь? «Ведьма с болот».
Михаил похолодел.
Он помнил. Помнил, как писал её — ночью, под дождём, когда за окном выла сирена где-то на соседней улице. Он помнил каждое слово.
— Ты не можешь быть настоящей — сказал он, пятясь к выходу. — Ты персонаж книги.
— А ты уверен, что ты не персонаж книги? — Яга сползла с печи и заковыляла к нему, опираясь на корявую клюшку. Её шаги были тяжёлыми, но пол под ними не скрипел. — Ты писал о нас. Ты вдохнул в нас жизнь. А теперь... — она остановилась в шаге от него, и он почувствовал запах — болота и сладкого, приторного мёда, — теперь мы пришли за тобой.
— Зачем?
Яга протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были холодными, как лёд.
— Затем, что каждый автор должен расплатиться по счетам за свои творения. Ты поселил нас в этом мире — а теперь сам в него попал. И знаешь, что, писатель? — Она наклонилась к его уху, и её дыхание обожгло кожу. — Ты останешься тут со мной навсегда.
***
Михаил проснулся с криком.
Он сидел в кровати, весь в холодном поту, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Рядом — никого.
— Лиза? — позвал он. Голос сорвался на хрип.
Тишина.
— Лиза!
Он вскочил, обвёл взглядом спальню. Свечи догорели, оставив после себя лужицы воска на прикроватных тумбах. Камин почти погас, в комнате было холодно — так холодно, что пар шёл изо рта.
Он обошёл весь дом. Гостиную. Кухню. Ванную. Вторую спальню, которую они не использовали. Он выбежал на улицу, на террасу — под дождь, который снова начался, мелкий и противный.
Никого.
Лизы не было.
Её телефон остался на кухонном столе, рядом с бутылкой недопитого вина. На экране — сообщение от серого аватара:
"Попробуй поискать его в лесу"
Дождь не прекращался. Он стучал по крыше дома «Берёзки», как сотня маленьких молоточков, и Михаил стоял у выхода, глядя на тропинку, ведущую в лес.
Лес был тёмным. Густым. Тем самым лесом из сна.
— Чёрт с тобой — сказал он вслух и шагнул в дождь.













Глава 3: Ожившие страницы
Температура: +12°С / Знобит
"Самая страшная книга — не та, которую ты сейчас читаешь. А та, которую ты написал и забыл. Потому что, пока ты спал, слова вышли на свободу."
— Из цикла «Заветные истории», М. Миронов
Он шёл под мелким противным дождём. Вокруг — ни души, ни указателей, ни тропинки.
Входящее сообщение от Лизы:
"Миша, я в избушке. Та, что на курьих ногах. Не бойся. Я помню её из твоей книги. Она не злая, просто одинокая. Приходи. Пожалуйста. И возьми ручку. Тебе понадобится."
Но ведь её телефон дома, как она отправила сообщение?! – Подумал Михаил
Ручка лежала в кармане его куртки — обычная шариковая, синяя, с колпачком, погрызенным в моменты творческого кризиса.
Михаил не помнил, чтобы клал её туда.
Он пошёл вперёд. К избушке. К Лизе. К началу кошмара, который он написал, но забыл, он не помнил, как нашёл дорогу. Просто шёл — сквозь мокрые папоротники, перешагивая через коряги Где-то внутри, под рёбрами, пульсировал страх.
- Она там. Лиза там. Я должен идти, должен защитить.
Лес расступился внезапно.
Поляна. Лунный свет, пробившийся сквозь тучи, высветил её — избушку на курьих ногах. Не такую, как в страшных сказках. Маленькую, почти игрушечную, с резными наличниками и тёплым жёлтым светом в окошке. Ноги — да, куриные, чешуйчатые, с когтями. Избушка спала.
Дверь приоткрылась сама. Скрипнула жалобно, как больная птица.
— Заходи, — раздалось изнутри. Голос старухи, но без хрипоты, без угрозы. Просто усталый. Очень усталый.
Михаил переступил порог.
Внутри пахло сушёными травами, яблоками. На печи, подвязав платок, сидела Баба Яга. Маленькая, сгорбленная, с добрыми, но очень грустными глазами.
А рядом, на лавке, укутанная в шерстяное одеяло, сидела Лиза.
— Миша! — Она вскочила, бросилась к нему, обхватила за шею. Дрожала. — Миша, я так испугалась... Мне приснился кошмар, что тебя нет, я пошла искать тебя, заблудилась, а потом она... — Лиза кивнула на Ягу. — Она меня нашла. Сказала, что ты придёшь за мной.
Михаил прижал жену к себе. Щекой почувствовал, какие холодные у неё волосы. Пахло от Лизы болотом и прелыми листьями — но она была жива. Тёплая. Настоящая.
— Вы можете идти — сказала Баба Яга. Просто, без условий. — Забирайте её.
Михаил поднял голову. Посмотрел на ведьму. В её глазах — зелёных, как ряска на стоячей воде — стояло такое откровенное, человеческое одиночество, что у него кольнуло в груди.
— Я... спасибо, — выдохнул он.
Яга махнула рукой.
— Ступайте, ступайте. Пока я не передумала. — Она помолчала и добавила тише: — Только вы... не приезжайте сюда больше. Не надо. Это место не для живых людей.
Она отвернулась к печи. И в этот момент Михаил увидел — плечи у неё ходуном ходили. Плакала. Тихо, по-старушечьи, без всхлипов.
— Бабушка... — начал он.
— Вон! — Голос вдруг стал железным. — Пока я добрая!
Они вылетели из избушки, как ошпаренные. Дверь за ними захлопнулась. И сразу же — лес вокруг зашевелился, задышал, ветки сомкнулись, скрывая поляну.
— Бежим, — сказала Лиза, и они побежали.
Они вернулись в «Берёзки» глубокой ночью. Грязные, мокрые.
Михаил захлопнул дверь, прислонился к ней спиной, тяжело дыша.
— Собирай вещи — сказал он. — Мы уезжаем. Сейчас же.
— Но за окном... — Лиза подошла к окну и отодвинула штору.
За окном была стена воды.
Ливень обрушился на озеро с новой силой — такой плотный, что не было видно даже ближайших берёз. Небо слилось с землёй. Дорога, по которой они приехали, превратилась в реку.
— Чёрт, — выдохнул Михаил. — Чёрт чёрт чёрт.
Он достал телефон. Ноль полосок.
— До утра придётся переждать — сказал он, бросив телефон на диван.
Лиза молчала. Стояла у окна, и в отражении стекла Михаил увидел её лицо. Спокойное. Никакого страха, никакой паники. Почему-то это спокойствие испугало его больше, чем избушка на курьих ногах.
— Лиза?
Она обернулась. Улыбнулась. И в этой улыбке было что-то новое — не её, более взрослое.
— Нам нужно согреться — сказала она и начала расстёгивать его куртку.
Михаил знал Лизу семь лет. Знал каждое движение, каждый вздох, каждую робость. Она любила выключить свет, нежность, долгие прелюдии. Она стеснялась просить в постели то, чего правда хотела.
Но этой ночью всё было иначе.
Она набросилась на него, как только они переступили порог спальни. Прижала к стене, впилась губами в шею, зарычала — тихо, по-звериному.
— Я хочу, чтобы ты был грубым, — прорычала она ему в ухо. — Слышишь? Грубым.
— Лиз, что с тобой?
— Ничего. — Она отстранилась, и в свете догорающего камина её глаза блестели как у кошки. — Я просто хочу тебя всего. Сразу.
Она потянула его на кровать, и он поддался — потому что хотел её, потому что боялся её потерять, потому что не мог отказать. Но внутри засела холодная игла сомнения.
Она просила укусить. Просила больно. Просила его делать с ней то, что никогда не просила.
И когда всё кончилось, она заснула мгновенно, свернувшись клубком, а Михаил лежал рядом, смотрел в потолок и слушал дождь.
Что она сделала с тобой, старая ведьма? — подумал он. — Или ты всегда была такой?
***
Утром дождь кончился.
Солнце встало над озером Язюл, и вода засияла такой чистой, такой мирной синевой, что невозможно было поверить во вчерашний кошмар.
— Ну что, собираемся? — спросил Михаил, натягивая джинсы.
Лиза сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на него с улыбкой. Но улыбка была не той, что вчера. Мягкой. Прежней. Его Лизы.
— Миш, — сказала она. — А может, не будем спешить?
Он замер.
— Что?
— Ну, посмотри. — Она встала, подошла к окну, распахнула его. В комнату ворвался свежий ветер с озера, запах сосен и мокрой травы. — Как здесь красиво. Мы вчера просто переволновались. Тебе приснился кошмар, мне приснился кошмар. Всё это было... ну, на нервной почве.
— Лиза, мы были в избушке. Настоящей. Баба Яга...
— Это был сон, Миша. — Она повернулась к нему, взяла за руки — Ты уснул, тебе приснился страшный сон, ты побежал в лес, я за тобой, мы заблудились... А потом проснулись. Всё. Посмотри на себя. Ты сухой. Я сухая. Нет никакой грязи на обуви, никакой земли на одежде. Всё это приснилось.
Михаил посмотрел на свои кроссовки. Они были чистыми.
Но он же помнил — грязь, лес, мокрые папоротники. Помнил ведьму. Помнил её слёзы.
Неужели сон? Сон который приснился двоим? Бред…
— Давай останемся хотя бы на сегодня, — продолжала Лиза, прижимаясь к нему. — Погуляем по деревне. Там, знаешь, такая пристань... Хозяева оставили для гостей яхту. Небольшую, моторную. Давай покатаемся по озеру? Это будет так романтично.
Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах было столько надежды, столько тепла, что он не мог отказать.
— Ладно, — сказал он. — Но завтра утром мы уезжаем. Твёрдо.
— Конечно-конечно, — она поцеловала его в щёку и упорхнула собираться.
Михаил остался стоять у окна. Смотрел на озеро — чёрное вчера, сегодня оно было пронзительно-синим.
Сон, — убеждал он себя. — Просто сон.
Но когда Лиза вышла из ванной, готовая к прогулке, он заметил странную вещь. У неё на шее, там, где вчера он оставил следы от укусов по её же просьбе, не было ни царапины.
И ни одного синяка.
Хотя он помнил, что старался. Что она просила кусать сильнее. Что кожа под его губами краснела и опухала.
Ничего.
— Ты идёшь? — позвала Лиза с порога. — Солнце уже высоко.
Он взял её за руку. Пальцы были тёплыми.
Они вышли на улицу, и деревня Заветная встретила их птичьим гомоном, цветущими клумбами и совершенно пустыми улочками. Ни одного человека. Только они двое и озеро, которое ждало.
ГЛАВА 4: Четвёртая книга
Температура: +21°С / Аномальное тепло для апреля
"Знаете те истории, которые ты уже когда-то написал, но забыл. А потом кто-то цитирует их тебе в лицо. С вами такого не случалось говорите? Со мной случилось"
— Из разговоров в Заветной
Они пошли на пристань.
Михаил держал Лизу за руку и ловил себя на мысли, что проверяет температуру её пальцев. Тёплые. Обычные. Вчера ночью, когда она набросилась на него в постели, он не обратил внимания. А сейчас — вспомнил. Во сне, у Бабы Яги, когда он обнимал Лизу в избушке, её волосы пахли болотом.
Она сказала — это был сон. Почему она так сказала?
Они шли по центральной улице Заветной. Дома стояли красивые, ухоженные, но абсолютно безлюдные. Никто не вышел на крыльцо, никто не смотрел из окна. Только ветер шевелил занавески в одном из домов, и Михаилу показалось, что занавески отдёрнула чья-то рука — но когда он присмотрелся, окно было пустым.
— Странная деревня — сказал он.
— Очаровательная, — поправила Лиза. — Просто раннее утро. Все спят.
— В десять утра?
— Выходной.
Она улыбнулась, и улыбка была настолько безмятежной, что Михаил почти поверил.
Пристань оказалась небольшой, из светлого дерева. У пирса покачивалась белая моторная яхта — «МИРАЖ», гласила надпись на борту. Ключи, по словам Лизы, должны были лежать в ящике с кодовым замком, код прислали в мессенджере.
Но прежде чем они успели подойти к яхте, раздался голос:
— Эй! Вы туристы?
Они обернулись.
На веранде ближайшего дома, который оказался чем-то в роде кафе или бара, сидел мужчина. Лет сорока, с ухоженной бородой, в полотняных штанах и рубашке с закатанными рукавами. Перед ним на столике стояли две рюмки и графин с чем-то янтарным.
— Присаживайтесь, — мужчина широко улыбнулся. — Коньяк старый, хороший. У нас в Заветной гости — редкость. А гости, которые остаются больше чем на ночь — тем более.
Михаил хотел отказаться. Но Лиза уже шагнула к веранде.
— Спасибо! А вы местный?
— Местнее некуда. — Мужчина встал, пожал им руки. Крепко, по-деловому. — Меня зовут Глеб. Я тут... ну, вроде смотрителя. Дома сдаю, за порядком слежу. — Он кивнул на яхту. — Хотите кататься? Берите, конечно. Но сначала выпейте со мной. За знакомство.
Они сели. Коньяк оказался действительно хорошим — тёмным, маслянистым, с запахом чернослива и дуба.
— Давно у нас не было писателей — сказал Глеб, глядя на Михаила — Миронов, правильно?
Михаил удивился.
— Вы меня знаете?
— А кто ж не знает? — Глеб откинулся на спинку стула. — «Тени в зеркалах», «Вечный лес», «Голоса из погреба»... Я все ваши книги прочитал. Но последняя — это просто бомба.
— Последняя? — Михаил нахмурился. — «Голоса из погреба» вышла полтора года назад.
— Ну да, — кивнул Глеб. — Я про неё и говорю. Четвёртая. «Заветные истории». Я её уже три раза перечитал.
У Михаила пересохло во рту.
— «Заветные истории»? — переспросил он. — Это не моя книга. Я не писал ничего с таким названием.
Глеб посмотрел на него с недоумением, потом рассмеялся — громко, искренне.
— Хорошая шутка! Писатель приезжает в деревню, которая называется Заветная, и говорит, что не писал книгу «Заветные истории». Ну вы даёте! — Он потянулся куда-то за спину, достал с полки книгу. Тонкую, в тёмно-синей обложке. — Вот, смотрите. Ваша фамилия. Ваше фото.
Он положил книгу на стол.
Михаил смотрел на обложку. Фото было его — то самое, с прошлогодней фотосессии для издательства. Название: «Заветные истории. Роман». Автор: Михаил Миронов.
— Этого не может быть, — сказал он. — Я не...
— Ты не помнишь? — тихо спросила Лиза. Она тоже смотрела на книгу.
— Откуда она у вас? — спросил Михаил у Глеба.
— Купил в Москве, в «Библио-Глобусе». Месяц назад. — Глеб открыл книгу на заложенной странице. — Вот, слушайте. Это моё любимое место. Цитата прямо в точку.
Он прочитал вслух, чуть нараспев:
— «Я бы никогда не догадался, что занимаюсь сексом с ведьмой, но её холодные пальцы, скользящие по моей груди в темноте, пахли не духами. Они пахли тиной. И когда я открыл глаза, она улыбалась. Её зубы были слишком острыми для обычной женщины».
Повисла тишина.
Михаил медленно повернул голову и посмотрел на Лизу. Она сидела с неподвижным лицом. Её пальцы лежали на столе —  красивые, с аккуратным маникюром.
— Глеб, — сказал Михаил, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Можно мне посмотреть книгу?
— Да пожалуйста.
Он взял её в руки. Бумага была настоящей, пахла типографской краской. Он пролистал несколько страниц. Свой стиль. Свои обороты. Свои — он готов был поклясться — мысли.
— Миша, — Лиза коснулась его руки. — Ты же знаешь, ты писал её. Ты просто устал. Забыл. Это бывает.
— Не бывает, — отрезал он. — Я не могу забыть целую книгу.
— А ночной кошмар? — спросила Лиза тихо, так, чтобы Глеб не слышал. — Ты помнишь, что кричал во сне? «Я не писал этого». Ты кричал эту фразу три раза.
Михаил уставился на неё.
Глеб, не замечая их переглядываний, налил ещё коньяку.
— Знаете, что самое интересное? — сказал он. — В этой книге есть глава про нашу деревню. Про озеро Язюл. Про дом «Берёзки». И про то, как писатель приезжает сюда с женой, и жена... — Он запнулся, посмотрел на Лизу. — Извините, неловко получилось.
— Что — жена? — спросил Михаил.
Глеб помялся.
— Ну... в книге жена писателя оказывается не совсем человеком. Не хочу спойлерить. Но там очень сильная сцена на яхте. — Он улыбнулся. — Вы ведь на яхту собрались? Обязательно покатайтесь. Только, — он подмигнул, — держитесь крепче за поручни.
Лиза встала.
— Пойдём, Миша. Уже тепло, вода спокойная. Прогуляемся.
Михаил захлопнул книгу. Взял её с собой, сунул под мышку.
— Спасибо за коньяк и за книгу — сказал он Глебу. — Мы, наверное, всё-таки поедем домой. Сегодня же.
— Но дождь же будет, — Глеб посмотрел на небо. — К вечеру опять ливень. Я бы на вашем месте переждал до завтра. А завтра — пожалуйста.
Михаил поднял глаза. Над озером сгущались тучи. Быстро, неестественно быстро.
Он посмотрел на Лизу. Она улыбалась.
— Останемся, — сказала она. — Пожалуйста. Всего на один день. Я хочу покататься на яхте.
Она взяла его за руку.
Что происходит? – Подумал Михаил.
Глава 5: МИРАЖ
Температура: +25°С / Невыносимая духота
«Её волосы пахли тиной, пальцы были холодные, она странно улыбалась. Михаил наконец начал понимать, что перед ним не его жена, жену он похоже потерял в лесу».
— Из книги «Заветные истории», стр. 147
Яхта оказалась больше, чем он ожидал.
Белоснежный корпус, мягкие кожаные сиденья, палуба из тика — всё это пахло роскошью и спокойствием. Но Михаил, ступив на борт, почувствовал тошноту и опасность. Какую-то глубинную, первородную, словно само судно было пропитано чем-то нехорошим.
— Какая красота! — Лиза прошла к штурвалу, провела пальцами по панели. — Я поведу.
— Ты умеешь?
— Научусь.
Она улыбнулась, и в этой улыбке снова было то чужое, что появилось после избушки. Михаил хотел сказать «нет», хотел уйти с пристани, сесть в машину и уехать, даже если придётся плыть через ливень.
Но ноги не слушались.
Он сел на кормовую скамью, прижимая к груди книгу, которую забрал у Глеба. «Заветные истории». Свою книгу.
Мотор завёлся с пол-оборота.
— Держись! — крикнула Лиза, и яхта рванула с места.
Озеро Язюл было гладким, как чёрное зеркало. Ни ряби, ни волн. Яхта разрезала воду, оставляя за собой белый кильватер, который тут же затягивался, словно озеро не хотело помнить их следа.
— Лиза, давай недалеко, — попросил он.
— Не бойся, — ответила она, не оборачиваясь. — Я знаю, что делаю.
Откуда она знает? Они приехали сюда вчера. Впервые. Но Лиза вела яхту так, будто всю жизнь проработала капитаном на этом озере — ловко, уверенно, с какой-то пугающей небрежностью.
Они отплыли от берега метров на триста, когда Михаил заметил, что вода изменила цвет. Вместо чернильно-синей она стала мутно-зелёной, как болото.
— Лиз, разворачивайся пожалуйста.
— Ещё немного.
— Я сказал — разворачивайся быстро!
Она резко повернулась к нему. В её глазах не было привычной мягкости. Они блестели, в них была тьма.
— Не смей кричать на меня, Миша.
Он замолчал. Не потому, что испугался. Потому что в этот момент его рука, которая лежала на колене начала жить своей жизнью, и пальцы сами собой открыли книгу. На странице, где внизу была сноска:
«Вода в озере Язюл не отражает небо. Она отражает то, что у тебя внутри. Если ты видишь болото — значит, ты уже давно в нём по горло».
Михаил захлопнул книгу. Руки дрожали.
— Лиза, прошу тебя. Вернёмся.
Она посмотрела на него долгим испепеляющим взглядом, потом вздохнула, как будто он был капризным ребёнком.
— Ладно. Но сегодня вечером мы выйдем снова. Хорошо?
Он кивнул, лишь бы сейчас оказаться на берегу.
Разворот занял минуту. Но когда они причалили, солнце уже клонилось к закату — хотя на часах был только полдень. Время в Заветной текло как попало.
— Идём в дом — сказала Лиза, беря его за руку. — Ты бледный. Тебе нужно отдохнуть.
Он хотел сказать, что отдыхать ему нужно в Москве, за много километров отсюда. Но когда открыл рот, из горла вырвался только хрип.
Он лёг на кровать в спальне, потому что ноги подкашивались. Лиза укрыла его одеялом, поцеловала в лоб — и он провалился в сон.
Он стоял в подвале своего старого дома, того, где жил до славы. Голые стены, запах сырости. В углу — куча земли. Из неё вылезали руки. Мёртвые, синие, с обломанными ногтями.
Он знал этих тварей. Упыри из его первой книги — те, что питаются не кровью, а страхом. Он придумал их в ночь после похорон бабушки.
Руки тянулись к нему. Хватали за лодыжки. Он пытался бежать, но пол был липким, как смола.
— Ты нас создал, — прошептало сразу несколько глоток. — Ты дал нам голод. Накорми нас.
Он упал лицом в грязь.
***
Теперь он был в бане. Старой, чёрной, без окон. На полке сидела женщина с зелёным лицом и волосами, похожими на паклю.
— Здравствуй, касатик — сказала она и поманила пальцем. — Иди ко мне. Я угощу тебя парком.
Он не хотел идти. Но ноги сами понесли его. Она обняла его, и её кожа была холодной и склизкой, как рыба.
— Ты хорошо написал меня, — прошептала кикимора. — Особенно ту сцену, где мужик душит меня на кровати. Я её очень люблю.
Она провела языком по его щеке. Язык был шершавым, как кошачий.
***
Лес. Опять лес. Но не тот, где была избушка. Другой — с деревьями, у которых вместо листьев висели человеческие пальцы.
Леший стоял посреди поляны — огромный, в рваной одежде, с рогами, обмотанными лентами для волос.
— Автор пришёл  — сказал он басом, от которого земля дрожала. — А мы думали, ты забыл про нас. Бросил. Не дописал.
— Я не... — начал Михаил.
— Не дописал! — рявкнул Леший. — В третьей книге у меня была сюжетная линия! А что в итоге? Я так и остался один, в этом чёртовом лесу! — Он шагнул к Михаилу, и земля под его ногами зацвела поганками. — Ты ответишь за это.
Он протянул руку с длинными, кривыми ногтями, чтобы схватить Михаила за горло.
— Миша! Миша, проснись!
Он открыл глаза.
Лиза сидела на кровати, трясла его за плечо. В комнате горела единственная свеча. За окном — тьма и барабанящий по крыше дождь.
— Ты кричал — сказала она. — Опять.
Он сел, вытирая лицо. Щека была мокрой.
— Который час? — спросил он хрипло.
— Около полуночи. Ты проспал весь день.
— Всё тело болит, — он потянулся. Пальцы на ногах болели, как будто их сдавливали.
Он откинул одеяло и посмотрел на лодыжки. На них были красные следы — отпечатки пальцев.
— Что это? — спросила Лиза, тоже глядя на следы.
Михаил поднял глаза на неё.
— Ты не видела? Ты же была здесь. Рядом.
Она покачала головой. Её лицо в свете свечи было бледным, почти прозрачным.
— Я спала. А потом ты начал кричать. Я проснулась и сразу...
Она отвела взгляд.
Михаил встал. Прошёлся по комнате. Тело слушалось плохо — как чужое.
— Лиза, — сказал он, останавливаясь у окна. За стеклом стена воды. Ни зги не видно. — Мы должны уехать. Прямо сейчас. Я не могу здесь больше оставаться. Ты не понимаешь, что происходит.
— А что происходит? — спросила она тихо.
Он повернулся. Хотел рассказать про упырей, про кикимору, про Лешего с его пальцами-листьями. Хотел закричать, что его собственные персонажи приходят к нему во сне и требуют расплаты.
Но Лиза смотрела на него так спокойно. Так... чуждо.
И он понял. Она знает. Она всё знает. И ей всё равно.
— Ничего, — сказал он. — Приснилось.
Она улыбнулась. И в этой улыбке было столько облегчения, что Михаила затошнило.
— Вот видишь — сказала она, вставая и подходя к нему. — Просто сны. У тебя такая работа. — Она обняла его, прижалась щекой к груди. — Завтра уедем. Обещаю. А сейчас ложись. Я рядом.
Он обнял её в ответ. Потому что не мог не обнять. Потому что каждый раз, когда он пытался отстраниться, руки сами тянулись к ней.
Её тело было тёплым.
И когда он закрыл глаза, готовясь к новому кошмару, он услышал её шёпот:
— Ты же знаешь, я люблю тебя.
Она поцеловала его в шею. И её губы были холодными.
Ледяными.
Глава 6: Напиши конец истории
Температура: +4°С / Холодно
«Она сказала „ложись спать, и он лёг. Она сказала „не бойся, и он не боялся. Она сказала „я тебя люблю“, и он поверил. Потому что ложь, сказанная любимым голосом, звучит правдивее любой правды».
— Из книги «Заветные истории», стр. 203
Утро просочилось сквозь щели, как болотный газ. Серое, липкое, без солнца. Дождь кончился, но небо висело низко, набухшее новой порцией воды.
Михаил открыл глаза и сразу понял, что спал плохо. Веко дергалось, во рту был привкус меди, а под ногтями — грязь. Он посмотрел на руки. Они были чистыми. Но запах — запах сырой земли — остался.
Рядом кровать была пуста.
— Лиза? — позвал он. Голос сел, как после долгого крика.
— Я на кухне! — донеслось из-за стены. Бодро, весело.
Он спустился вниз. Лиза стояла у плиты в его рубашке — нараспашку, под ней только кружевные трусики. На сковородке что-то шипело.
— Доброе утро, соня! — Она обернулась и улыбнулась. — Я приготовила завтрак.
Михаил посмотрел на сковороду. Там жарились грибы. Крупные, мясистые, с тёмными шляпками, которые лоснились, как живые.
— Где ты взяла грибы?
— В лесу нашла. — Лиза перевернула их лопаткой. — Вчера, пока ты спал. Там их полно. Бери не хочу.
— Лиза, в лесу после дождя могут быть поганки.
Она засмеялась. Смех был звонким, красивым, но в нём прорезалась низкая нота — там, где её смех раньше был высоким и девичьим.
— Миш, ты стал таким мнительным. Это белые. Я их знаешь как определяю? Срезаю шляпку и смотрю, синеет ли. Если синеет — можно есть.
Она сказала это так, будто всю жизнь собирала грибы. Хотя он помнил, как в первый год их отношений повёл её в лес под Звенигородом, и она отравилась какими-то сыроежками — три дня провалялась с температурой.
— Откуда ты это знаешь? — спросил он тихо.
Лиза замерла на секунду. Потом выключила плиту, повернулась к нему. Подошла вплотную, обняла за шею.
— Ты научил, — прошептала она ему в губы. — В своей книге. Там был эпизод, где герой собирает грибы в лесу. Я запомнила.
Он хотел сказать, что никогда не писал таких эпизодов. Что его герои не собирают грибы, они убегают от монстров.
Но она поцеловала его. И он забыл, что хотел сказать.
Грибы на завтрак оказались удивительно вкусными. Мясными, солоноватыми, с привкусом чего-то неуловимого. Михаил съел две порции.
После завтрака он собрался с духом.
— Лиза, мы уезжаем. Сейчас.
Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и листала книгу Глеба — ту самую, «Заветные истории».
— Дождь кончился — сказал он, натягивая куртку. — Дорога, может, ещё не размыта. Я рискну.
— Миш, — она не подняла глаз от страницы, — а давай останемся ещё на один день?
— Нет.
— Ну пожалуйста. — Она отложила книгу, подошла к нему. Взяла за руку. — Мы не покатались нормально на яхте. Вчера я быстро вернулась, потому что ты испугался. А сегодня вода спокойная, солнце почти выглянуло.
Она указала на окно. Сквозь тучи и правда пробивался бледный, но всё же свет.
— Лиза, я не хочу кататься на яхте. Я хочу уехать отсюда.
— А я хочу покататься — сказала она, и в голосе вдруг прорезалась сталь. — Ты всегда делаешь только то, что хочешь ты. А я? Я что, прошу много?
Он посмотрел на неё. Лицо было прежним — красивым, милым, чуть обиженным.
— Ладно, — сказал он, сдаваясь. — Катаемся. И сразу уезжаем.
Она улыбнулась. Поцеловала его в уголок губ. И он почувствовал — её язык чуть коснулся его щеки.
На яхте он сидел на корме и сжимал поручни так, что побелели костяшки.
Лиза вела. И вела она теперь не просто уверенно — она выписывала пируэты, разворачивалась на волнах, закладывала круги, от которых яхта кренилась так, что вода заливала палубу.
— Веселее! — кричала она, запрокинув голову. Ветер трепал её волосы, и они казались не русыми, а какими-то серыми, как старая пакля.
— Лиза, хватит!
— Ещё круг!
Она сделала ещё круг. Потом ещё. Потом выключила двигатель.
Тишина упала на озеро, как топор.
— Смотри, — сказала она, указывая в воду.
Михаил посмотрел. В черной глади отражалось не небо. Отражалась избушка на курьих ногах. Стояла вниз головой, но совершенно отчётливо. И из её окна смотрела Баба Яга.
— Ты видишь? — спросил он дрожащим голосом.
— Вижу, — спокойно ответила Лиза. — Она грустная, правда? — И добавила, как о погоде: — Твоя жена всегда грустная. С тех пор, как ты её там оставил.
— Я не оставлял.
—  Оставил, Миша. — Лиза села рядом, взяла его за руку. Пальцы были холодными.
— Где она?
— В Заветной конечно. — Она улыбнулась и погладила его по щеке. — В твоём мире глупый. Который ты создал, чтобы спрятаться от настоящего.
Он хотел спросить, что значит «спрятаться от настоящего». Но Лиза уже заводила мотор.
— Хватит на сегодня — сказала она. — Вернёмся в дом. Я хочу тебя.
Слова прозвучали как приказ.
В доме она взяла его сразу у порога. Стащила куртку, стянула футболку, прижала к стене.
— Я хочу, чтобы ты делал мне больно, — прошептала она. — Сильно.
— Лиза, я не могу.
— Можешь. Ты уже делал и много раз.
— Это был сон.
— А сейчас? — Она посмотрела ему в глаза, и в её зрачках он увидел не отражение, а бездну. — Откуда ты знаешь, что сейчас не сон?
Она взяла его руку и положила себе на горло.
— Давай. Души меня. Как в той сцене из второй книги. Помнишь? «Его пальцы сомкнулись на её шее, и она застонала — не от боли, от экстаза».
Он помнил эту сцену. Он написал её в кошмаре, когда ему снилась бывшая девушка, которая его предала. Он никогда не говорил Лизе об этом.
— Откуда ты знаешь про ту сцену? — спросил он, и голос его сорвался на шёпот.
— Ты сам мне читал, — ответила она. — Ночью.
Он не читал ей. Никогда.
Но пальцы уже сжимали её горло. Помимо воли. Потому что она взяла его руку и сжала её своей — холодной, сильной — заставив давить.
Она застонала. Её глаза закатились. А потом она рассмеялась — низко, раскатисто.
— Ещё, — выдохнула она. — Ещё!
Он отдёрнул руку, отшатнулся. Сплюнул — у него во рту был привкус ржавчины.
— Что ты такое? — спросил он.
Лиза поправила волосы, улыбнулась. И на секунду — только на секунду — её лицо стало другим. Кожа — серой, глаза — жёлтыми, зубы — острыми, как у щуки.
— Я твоя жена, Миша. — Голос снова стал её, мягким, любящим. — Твоя Лиза. Которую ты придумал. Которую полюбил. Которую...
Она замолчала, потому что он выбежал на улицу.
Он бежал к машине, не чувствуя ног. Вскочил в «Рендж Ровер», повернул ключ.
Двигатель даже не чихнул.
Аккумулятор был мёртв. Совсем. Как будто кто-то высосал из него всё до последнего ампера.
Телефон не включался. Планшет, который он взял с собой, тоже.
Он стоял посреди улицы Заветной, под серым небом, и понимал: он здесь заперт. В городе, которого нет на карте. С женщиной, которая больше не его жена. С монстрами, которых он сам выдумал.
Из дома вышла Лиза. Босая, голая. Подошла, взяла его за руку.
— Идём, — сказала она. — Холодно.
Он пошёл. Потому что некуда было идти.
Ночью она снова была с ним. И он с ней — потому что тело требовало, даже когда разум кричал «нет». Она шептала ему в ухо слова, которых он никогда не слышал, и просила то, чего никогда не просила.
А когда всё кончилось, она заснула, а он лежал с открытыми глазами и слушал, как за окном начинается новый дождь.
И в этом дожде ему слышались голоса.
— Пиши, — шептал упырь из подвала.
— Пиши, — вторила кикимора.
— Пиши, — рычал Леший.
— Пиши, — пела Баба Яга из своей избушки.
Михаил сел. Взял с тумбочки ту самую ручку — синюю, с погрызенным колпачком. И начал писать на клочке бумаги, даже не читая, что выходит.
Он писал о том, как писатель приехал в деревню и потерял жену.
Он писал о том, как нашёл её, но она была уже не той.
Он писал о том, как не мог уехать, потому что дождь и потому что машина не заводились.
Он писал о том, как спал с ней, хотя ему было противно, и как не мог отказать, потому что она была единственным живым существом в этом проклятом месте.
А когда закончил, перечитал и понял: он только что описал свой сегодняшний день.
Почерк был его.

Но Ручка писала сама.
Глава 7: Другая сторона
Температура: 0 °С / Зябко
"Самое страшное — не когда ты видишь монстра. Самое страшное — когда ты понимаешь, что монстр всё это время был рядом, а ты называл его любимая."
— Из черновиков М. Миронова
Она проснулась от холода, такого холода, который пробирает сквозь кожу, сквозь мышцы, до самых костей. Лиза открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, не понимая, где находится. Потолок был старым. С трещинами, с пятнами плесени в углах, с обоями, которые отклеились и свисали грязными лохмотьями.
Она села на кровати.
Это была не та кровать, на которой они спали в «Берёзках». Железная спинка, продавленный матрас, простыня в серых пятнах, её явно не меняли много лет. Рядом — никого. Смятая подушка, вмятина от чужого тела, но Михаила нет.
— Миша? — позвала она. Голос прозвучал глухо, как в подвале.
Никто не ответил.
Она спустила ноги на пол. Доски были ледяными и скользкими, как будто их только что полили водой.
В комнате стоял запах. Затхлый, сладковато-гнилостный, как от долго стоявших цветов в вазе с гнилой водой. Её затошнило.
Она встала, накинула халат — свой, привезённый из дома — и вышла из комнаты. Коридор был тёмным, узким, с ободранными обоями. На стене висело зеркало в тяжёлой раме. Лиза глянула в него мельком и замерла.
В зеркале была не она.
Нет, лицо было её. Но какое-то другое — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. И на шее — следы. Синяки, царапины, отпечатки пальцев.
Она провела рукой по горлу. Пальцы нащупали неровности, припухлости. Было больно.
— Что она сделала со мной? — прошептала она, и голос сорвался.
Она вышла на улицу.
Деревня Заветная встречала её серым, промозглым утром. Но это была не та деревня, в которую они въехали два дня назад. Не было ни аккуратных домиков в скандинавском стиле, ни ухоженных дорожек, ни пристани с белой яхтой.
Всё было другим.
Дома стояли старые, покосившиеся, с заколоченными окнами. Крыши провалились, стены покрылись мхом, дворы заросли крапивой и полынью. Некоторые строения обрушились наполовину, и сквозь разбитые стены была видна чёрная пустота. Дорог не было. Только колея, размытая дождями, уходившая в лес. И ни одного фонаря. Ни одного признака жизни. А озера не было. Там, где ещё вчера (во сне или наяву?) сияла чернильная гладь Язюл, теперь расстилалось болото. Грязное, коричневое, с редкими островками осоки и чахлыми берёзами, которые торчали из воды. Поверхность болота слегка шевелилась — пузырями, рябью, или чем-то, что двигалось под водой.
— Этого не может быть, — сказала Лиза вслух. Её голос утонул в тишине, и через секунду тишина ответила — карканьем ворон.
Они сидели на крышах заброшенных домов. Чёрные, большие, неестественно спокойные. Они смотрели на неё — десятки глаз, бусинок, чёрных и блестящих. И каркали. Не громко, не тревожно, а как-то методично, будто считали что-то. Одна ворона сидела прямо на перилах крыльца. Лиза посмотрела на неё. Ворона наклонила голову и каркнула три раза. Отрывисто, резко.
И Лизе показалось, что она поняла этот звук.
«Ты не должна была проснуться».
Она пошла по улице. Босиком, но не чувствуя холода. Ей нужно было найти Михаила.
Она заглянула в первый дом — дверь была приоткрыта, внутри царила тьма и воняло мочой. Во втором — на полу валялись детские игрушки, покрытые паутиной. В третьем — на стене висела икона с выцветшим ликом, и под ней кто-то оставил свечу, давно оплывшую.
— Миша! — крикнула она громче.
В ответ — только вороны.
Она обошла полдеревни. Ни одного человека. Ни одного признака того, что здесь вообще кто-то жил в последние годы. Всё выглядело так, будто Заветная умерла лет тридцать назад и с тех пор только разлагалась.
Но она помнила.
Они въезжали сюда на машине по нормальной дороге. Видели дома, ухоженные, красивые. Говорили с Глебом, который угощал их коньяком. Ходили на пристань. Или нет?
Она остановилась посреди улицы, закрыла глаза, пытаясь вспомнить детали.
Глеб. Как он выглядел? Борода, рубашка с закатанными рукавами. А лицо? Какое у него было лицо?
Лиза напряглась — и не смогла вспомнить. Только размытое пятно, как на старой фотографии, где проявитель не до конца сработал.
А Глеб ли это был?
Дом «Берёзки». Она развернулась и побежала туда, где, как ей казалось, он должен был стоять — на берегу. Но берега не было. Был только пологий спуск к болоту, и на этом спуске — развалины.
Дом «Берёзки» был разрушен.
Стены ещё стояли, но крыша провалилась, окна выбиты, дверь сорвана с петель. Внутри, сквозь щели, было видно — всё та же грязь, паутина, запустение. Никакой мебели. Никакого камина. Никакой кожаного дивана.
Только на полу, у стены, лежала та самая ручка. Синяя, с погрызенным колпачком.
Лиза взяла её. Пальцы не слушались — от холода или от страха.
Рядом с ручкой лежал лист бумаги. Она подняла его. Это был лист из её блокнота для рецептов — она узнала водяной знак. Но текст был написан почерком Михаила.
«Я пишу это, чтобы помнить. Она не моя жена. Она никогда не была моей женой. Я создал её, когда писал первую книгу. Я дал ей имя, лицо, голос. А потом забыл, что это всего лишь слова. Она пришла за мной. И я позволил ей остаться».
— Миша, — прошептала Лиза. — Что ты наделал?
Она выбежала из развалин. Надо было уезжать. Немедленно. Пока она ещё может.
«Рендж Ровер» стоял там же, где они его оставили. Но теперь машина выглядела иначе — не чёрный, блестящий внедорожник, а нечто грязное, облепленное засохшей грязью, с помятым крылом и треснутым лобовым стеклом. Как будто она простояла здесь не каких-то два дня, а несколько лет.
Лиза села за руль. Ключ был на месте — в замке зажигания. Она повернула его. Двигатель завёлся с пол-оборота.
Никаких проблем. Машина рыкнула мотором, и стрелка бензина показала полный бак.
Вороны на крышах замолчали.
Лиза включила передачу и выехала на ту самую колею, что вела из деревни. Машина шла легко, не вязла, не буксовала. Только стучали по днищу камни, да ветки хлестали по стёклам.
Она выехала на развилку. Ту самую, где они встретили человека под дубом.
Дуб был на месте — старый, раскидистый, с корой, покрытой лишайником. Под дубом стоял человек в тёмном плаще с капюшоном.
Лиза нажала на тормоз. Человек не двинулся. Он стоял, прислонившись к стволу, и ждал. Она опустила стекло.
— Здравствуй — сказал голос. Низкий, скрипучий. Но теперь она узнала его. В нём были другие нотки — человеческие.
Человек поднял голову. Капюшон откинулся.
— Глеб? — выдохнула Лиза.
Перед ней стоял тот самый мужчина с веранды. Только теперь она видела его лицо — настоящее, без размытости. С резкими морщинами, глубоко посаженными глазами и болезненной бледностью.
— Здравствуй, Лизонька — сказал Глеб. — А я думал, ты не проснёшься.
— Что здесь происходит? Где Миша? Почему деревня разрушена? Где озеро?
Глеб усмехнулся. Усмешка была кривой, недоброй.
— Озеро? Какое озеро, Лизонька? Ты в какой деревне была, там и озера никогда не было. Язюл — это болото. Всегда было болотом. Спроси у любого старожила. — Он сделал шаг к машине. — А твой Миша... он не с тобой, Лизонька. Он с ней.
— С кем — с ней?
— С той, которую придумал. — Глеб кивнул на болото, оставшееся за спиной. — Она ждала его долго. Тысячи лет может. Тут время не так идёт. Важно, что дождалась. А ты... ты была просто заменой. Образом, который он использовал, чтобы её создать.
— Что ты несёшь? — Лиза сжала руль. — Я реальная. У меня есть паспорт, документы, подписчики в Инстаграм.
— У твоего Миши тоже есть книги, — перебил Глеб. — Только ты думаешь, он написал три? А он написал четыре. Четвёртая — про тебя. Про Заветную. Про то, как он приехал сюда с женой, а жена оказалась... — Глеб запнулся. — В общем, ты поняла.
Лиза молчала. В голове шумело, как в пустой раковине.
— А ты кто? — спросила она наконец. — Ты ведь тоже не человек?
— Почему? — Глеб пожал плечами. — Человек. Был. Лет тридцать назад приехал сюда с женой. Тоже писатель, только слабенький, рассказы для местной газеты. Она меня нашла. Предложила сделку. — Он посмотрел на свои руки — жилистые, с въевшейся грязью. — Я теперь смотрю за порядком. Впускаю гостей. Развлекаю их, пока она... забирает самое ценное.
— Она — Баба Яга?
Глеб рассмеялся. Громко, надрывно, с кашлем.
— Баба Яга! Детские сказки. Нет, Лизонька, не Баба Яга. Она старше. Она — то, что было до людей. То, что жило в болотах и лесах, когда ещё ни богов, ни чертей не придумали. А твой Миша дал ей имя. Форму. Сделал её... понятной. — Он замолчал, глядя на неё с чем-то похожим на жалость. — Уезжай, Лизонька. Пока она не проснулась и не поняла, что ты ушла. Езжай прямо, не оглядывайся. Через полчаса будет трасса. А там — Москва. И забудь про Заветную. Забудь про мужа. Его больше нет.
— Нет, — сказала Лиза твёрдо. — Я не уеду без него.
— Он не поедет, — вздохнул Глеб. — Он с ней. И он счастлив. Думаешь, почему он не проснулся? Потому что не хочет. Она даёт ему то, о чём он всегда мечтал — идеальную жену, идеальную историю, идеальный мир. Зачем ему реальность, где у него кризис, дедлайны и жена – пустышка.
Лиза почувствовала, как что-то оборвалось внутри.
— Он не такой, — прошептала она.
— Такой, Лизонька, такой. — Глеб поправил капюшон. — Все мы такие. Все хотим, чтобы нас любили идеально. А когда получаем — не замечаем подмены. — Он помолчал. — Послушай меня. Если ты останешься, она тебя съест. Не в переносном смысле. Буквально. Ты — кусок её истории, который мешает. Ей нужно, чтобы Миша думал, что его жена — это она. А ты — лишняя страница. И она тебя вырвет.
Вороны на дубе закаркали разом. Глеб вздрогнул, оглянулся.
— Всё, — сказал он. — Уезжай. Сейчас.
— Я не...
— Уезжай, дура! — Он почти закричал, и в его голосе прорезалось что-то звериное. — Пока она не проснулась! Пока он не дописал эту главу! Потому, что когда он поставит точку — ты исчезнешь. Насовсем. Тебя не было, нет и не будет. А будут только они двое — писатель и его муза. Век за веком. В этой проклятой деревне. На этом болоте.
Лиза посмотрела в зеркало заднего вида. Деревня Заветная тонула в сером утреннем тумане. Вороны поднялись с крыш и закружили над болотом чёрным хороводом.
Она нажала на газ.
«Рендж Ровер» рванул с места, подпрыгнул на кочке. В зеркале Глеб всё стоял под дубом, глядя ей вслед. А потом поднял руку. Не помахал — перекрестил.
Лиза вела, не разбирая дороги, давя на газ всё сильнее. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала. Только сжимала руль и смотрела вперёд — туда, где сквозь тучи пробивался первый луч солнца.
А в ушах всё звучали слова Глеба: «Он счастлив. Зачем ему реальность?»
Через сорок минут она выехала на трассу. Навигатор ожил, показывая путь до Москвы — три часа без пробок.
Она не остановилась. Даже на заправку не заехала. Ехала и ехала, пока город не поглотил её потоком машин, пока знакомые высотки не появились на горизонте.
Дома, в квартире, она села на пол в прихожей и разрыдалась.
А потом открыла ноутбук, нашла издательство Михаила и набрала в поиске: «Заветные истории. Михаил Миронов. Четвёртая книга».
Результатов не было.
Ни в интернет-магазинах, ни в библиотеках, ни в архивах. Книга «Заветные истории» не существовала. Как и деревня Заветная. Как и озеро Язюл. Как и Глеб.
И как, наверное, она сама.
Лиза закрыла ноутбук, подошла к окну и посмотрела на вечернюю Москву. Город горел огнями — миллионами окон, за каждым из которых кто-то жил свою историю.
Чью-то написанную.
Чью-то придуманную.
А чью-то — настоящую.
За окном, в темноте, снова громыхнуло. Но дождя не было.
Глава 8: Молитва над болотом
Температура: 0°С / Замерзание
«Когда все боги умерли, а новые ещё не родились, человек остался один. И тогда он заговорил в пустоту. И пустота ответила. Не потому, что там кто-то был. А потому, что слово, сказанное с верой, само становится богом».
— Из черновиков М. Миронова

 Лиза
Месяц.
Тридцать один день она пыталась жить дальше. Утром — кофе без вкуса. Днём — работа, которую она делала на автомате. Новые рецепты для блога выходили бледными, безжизненными. Подписчики спрашивали: «Лиз, ты в порядке? Ты похудела». Она отвечала смайликами и врала про новый детокс.
Вечером — вино. Одна бутылка. Потом полторы. Потом она поняла, что это путь в никуда.
Ночью — сны. Всегда об одном: болото, вороны, избушка на курьих ногах. И Михаил, который сидит за столом и пишет. Пишет, не поднимая головы. А рядом с ним — женщина с её лицом, но не она. Другая. Которая улыбается и гладит его по волосам.
Лиза просыпалась в холодном поту и шла к окну. Смотрела на Москву, которая жила своей жизнью, не зная ни о какой Заветной. И думала: а может, я сошла с ума? Может, Михаил просто ушёл к другой, а всё остальное — бред, которым я оправдываю его предательство?
Но следы на шее не проходили. Синяки — да, исчезли. А вот отпечатки пальцев — нет. Они вросли в кожу, как татуировка. Тонкие, почти незаметные, но если присмотреться — можно было различить каждый палец.
Врач сказал: «Гематома необычной формы, возможно, аллергическая реакция или возраст». Лиза не стала спорить.
На тридцать второй день она села в машину. Не в «Рендж Ровер» — его пришлось продать, потому что смотреть на него было невыносимо. В старенький «Фольксваген», который остался от матери. Завела двигатель и поехала на юг, в сторону Калужской области.
Она не знала, зачем едет. Что надеется найти. Может, тело. Может, ответы. Может свой конец.
Дорога заняла три часа. Навигатор вывел её на ту самую развилку, где стоял дуб. Дуб был на месте. Глеба под ним не было.
Лиза свернула на грунтовку. Машина заскользила по грязи — за месяц здесь прошли дожди, колею размыло вконец. Но она ехала. Медленно, сдавая назад, объезжая ямы, но ехала.
Деревня Заветная выглядела ещё хуже, чем в прошлый раз. Дома продолжали умирать. Ещё одна крыша провалилась. Ещё один забор рухнул. Вороны сидели на тех же местах — или на тех же? Лиза не знала, живут ли вороны тридцать дней или тридцать лет. Она выключила двигатель, вышла из машины.
Тишина. Даже вороны молчали.
Она прошла по главной улице мимо развалин. Увидела дом «Берёзки» — от него остались только стены да груда битого шифера. Ручка и листок, которые она нашла в прошлый раз, исчезли.
Она пошла дальше, сама не зная куда. Ноги привели её к окраине деревни. Там, за последними домами, стояла церковь.
Когда-то она была красивой — пятиглавая, с высокой колокольней, с резными наличниками. Теперь от неё остался только остов. Купола провалились, кресты исчезли — кто-то сдал их на металлолом. Стены покрылись трещинами, в некоторых местах кладка обвалилась, открывая чёрные провалы. Окна — без стёкол. Дверь — железная, ржавая, приоткрыта.
Лиза замерла на пороге.
Внутри было темно. Пахло сыростью, тленом и ещё чем-то — ладаном? Нет, ладан не пахнет так. Скорее, сухой травой, которую кто-то жёг давно-давно.
Она вошла.
Пол церкви был выложен старой плиткой, местами разбитой. В центре, там, где когда-то стоял алтарь, зияла дыра — провал в подвал, заваленный битым кирпичом. Фрески на стенах облупились, и сквозь них проглядывала серая штукатурка. Только в одном месте, высоко под потолком, сохранился лик — наверно Богородицы. Лицо было стёрто, но глаза — глаза смотрели. Строгие, печальные, всевидящие.
Лиза опустилась на колени прямо на холодный пол. Потом на четвереньки. Потом легла ничком, прижалась щекой к битой плитке, и заплакала.
Она не умела молиться. В детстве бабушка водила её в церковь, но потом родители сказали, что «это всё опиум для народа», и Лизу перестали водить. Она не знала ни одной молитвы наизусть. Только «Отче наш», и то с ошибками.
Но сейчас слова пришли сами.
— Господи, — прошептала она в грязный пол. — Я не знаю, есть ли Ты. И если Ты есть — за что? За что всё это? Я любила его. Я правда любила. Не так, как она — не идеально, не сказочно. Я готовила ему веганские котлеты, которые он ненавидел, потому что хотела, чтобы он жил дольше. Я снимала его на айфон, когда он не видел, потому что хотела запомнить каждую его улыбку. Я терпела его молчание, его депрессию, его кризис — потому что верила, что он вернётся.
Она всхлипнула, сжимая пальцами край разбитой плитки.
— А он выбрал её. Выбрал ту, которая не спорит, не готовит, не снимает. Которая просто... есть. Которая никогда не состарится, не устанет, не разлюбит. Потому что она — не человек. Потому что он сам её придумал.
Голос сорвался.
— Забери меня, — прошептала она. — Или забери его. Или дай мне знак, что я не сошла с ума. Что всё это правда. Что я не одна в этом мире, где писатели творят чудовищ, а чудовища крадут мужей.
Она замолчала. Тишина стояла такая плотная, что уши заложило.
А потом — далеко-далеко, словно из-под земли — она услышала шаги. Кто-то шёл по церкви.
Лиза подняла голову. Никого.
Но шаги продолжались. Мягкие, осторожные. Они обошли её слева, остановились в двух шагах. Лиза протянула руку — и нащупала пустоту.
Шаги были. Человека не было. Она закрыла глаза. И в темноте век увидела его.
Михаил. Сидит на стуле в белой комнате. Вокруг — горы бумаги. Его лицо осунулось, глаза ввалились, пальцы в чернилах. Он не пил, не ел — только писал. Писал без остановки.
— Миша, — прошептала она.
И в тот же миг — в другом мире или в другом измерении — Михаил поднял голову.

Михаил
Он исписал уже семь стопок.
Семь по пятьсот листов. Три тысячи пятьсот страниц убористого текста, без полей, без абзацев — сплошной поток, который лился из него, как кровь из открытой вены. Он не помнил, о чём писал. Просто знал: надо писать. Если остановится — что-то случится. Что-то непоправимое.
В доме «Берёзки» было тепло. Камин горел всегда, даже днём. Свечи зажигались сами, когда садилось солнце. Еда появлялась на столе, стоило ему проголодаться. Вино в бокале никогда не кончалось.
И она была рядом.
Его Лиза. Та, которую он помнил. Та, что смеялась его шуткам, гладила по голове, когда он уставал, шептала «я люблю тебя» перед сном. Та, которая была идеальной.
Но в последние дни он начал замечать трещины.
Она слишком часто улыбалась. Всегда к месту, всегда вовремя. Никогда не спорила, не капризничала, не просила вынести мусор. Она была как отполированная статуя — красивая, правильная, но какая-то... неживая.
И ещё эти свечи. Она зажигала их каждый вечер. Десятки, сотни. Они стояли повсюду — на подоконниках, на столе, на полу. Их пламя не колебалось от сквозняка, не мерцало. Горели ровно, как электрические лампочки.
— Милый, — сказала она сегодня, стоя у плиты. — Я приготовила твоё любимое.
Он посмотрел на сковороду. Грибы. Опять грибы.
— Спасибо, — сказал он, не чувствуя голода.
Она улыбнулась той идеальной улыбкой и зажгла ещё три свечи. Спички в её руках не горели — она просто проводила пальцем по фитилю, и тот вспыхивал сам.
Михаил отвернулся к окну. За стеклом — идеальное озеро Язюл. Синее, гладкое, как зеркало. На том берегу — идеальный лес. Ни одного сухого дерева, ни одной кривой ветки.
Он закрыл глаза, чтобы не видеть этого и в темноте услышал голос. Тихий. Сбивчивый. Женский.
«Господи, я не знаю, есть ли Ты...»
Михаил вздрогнул. Открыл глаза.
— Лиза? — позвал он ту, что стояла у плиты.
Она обернулась. Её лицо было безмятежным.
— Да, милый?
— Ты что-то сказала?
— Нет. — Она наклонила голову. — Ты себя хорошо чувствуешь? Может, приляжешь?
Он не ответил. Снова закрыл глаза.
Голос продолжал. Плачущий, надрывный, полный такой боли, которую невозможно сыграть.
«За что? Я любила его... Я правда любила...»
— Это Лиза, — прошептал Михаил. — Настоящая.
Он вскочил. Стопки бумаги взметнулись и разлетелись по полу.
— Куда ты? — спросила та, что у плиты. Её голос чуть изменился — потерял мягкость, стал жёстче.
— Проверить кое-что.
— Миша, сядь. Ты переутомился. Тебе нужен отдых.
Он надел куртку. Она подошла к нему, взяла за руку. Её пальцы были тёплыми. Но он уже знал — это не тот признак, которому можно верить.
— Я вернусь — сказал он и вышел.
Посёлок Заветная сиял.
Дома стояли ровными рядами, фасады сверкали свежей краской, газоны были подстрижены под линейку. Над озером висела радуга — круглая, идеальная, с семью цветами, каждый из которых был насыщеннее, чем в реальности.
Но людей не было.
Ни одного. Ни в окнах, ни на лавочках, ни на улицах. Только ветер гулял между идеальными домами.
Михаил шёл к центру посёлка. Туда, откуда доносился голос. Не ушами — чем-то другим. Сердцем, может быть. Или тем, что осталось от души. На центральной площади стояла церковь.
Он не видел её раньше. Не мог не заметить — она была огромной, белокаменной, с золотыми куполами и резными вратами. Но вчера её здесь не было. И позавчера. Она появилась только сейчас, когда голос позвал его.
Михаил подошёл к вратам. Они были приоткрыты. Изнутри лился тёплый, золотистый свет.
Он шагнул вперёд — и наткнулся на руку, которая легла ему на грудь.
— Стой.
Глеб.
Он стоял прямо перед входом, скрестив руки на груди. Всё в той же полотняной рубашке, с той же ухоженной бородой. Но теперь Михаил видел его глаза. Они были старыми. Не просто старыми — древними. В них жила такая усталость, какая бывает только у тех, кто видел слишком много.
— Глеб, пусти.
— Не могу.
— Это церковь. Я хочу помолиться, имею право.
Глеб усмехнулся. Невесело.
— Это не церковь, Миша. Это её очередная выдумка. Ты думаешь, здесь есть Бог? — Он кивнул внутрь. — Там пустота. Красивая декорация для очередной главы.
— Я слышу голос. Лизы.
— Ты слышишь эхо. Потому что она сейчас там, — Глеб махнул руку в сторону церкви, — в настоящей церкви. В развалинах. На коленях. Молится за твою душу. А ты здесь, в её иллюзии.
Михаил посмотрел Глебу в глаза.
— Пусти меня.
— Зачем?
— Чтобы я мог ответить.
— Ответить? — Глеб отнял руку, отошёл на шаг. — Ты не понял, да? Ты не можешь ответить. Вы в разных мирах. Она в реальности. Ты — в книге. В той самой, которую пишешь. Ты стал персонажем, Миша. Поздравляю. Каждый писатель мечтает, чтобы его герои ожили. Но никто не предупреждает, что это работает в обе стороны.
— Я не персонаж. Я — автор.
— Был. — Глеб вздохнул. — Ты перестал им быть, когда она нашла тебя. Ты продал ей право на свою историю. А она переписала её так, как ей хочется. Теперь ты живёшь в мире, где нет проблем, нет боли, нет выбора. Только идеальная жена, идеальное озеро и бесконечная книга, которую ты пишешь и не можешь закончить, потому что конец книги — это твоя смерть.
Михаил молчал. Внутри что-то треснуло — не громко, не больно, но отчётливо.
— Глеб, — сказал он тихо. — Ты был человеком. Что с тобой сделали?
Глеб долго смотрел на него. Потом опустился на ступеньку церкви, жестом приглашая Михаила сесть рядом.
— Ты хочешь поговорить по душам, Миша? Хорошо. Давай поговорим. Только потом ты поймёшь то, что поймёшь — и обратной дороги для тебя не будет.
Михаил сел.
— Я готов.
Глеб посмотрел на небо. Над ними сияла голубизна — неестественная, пластиковая, как на дешёвых открытках.
— Эта тварь, с которой ты живёшь, — начал Глеб, — она старше всех богов, которых ты знаешь. Старше Христа, старше Одина, старше Зевса. Она родилась из страха первого человека, который посмотрел в темноту и понял, что там кто-то есть. Этого «кого-то» не было. Но страх создал форму. А форма начала жрать.
— Жрать?
— Страх, — Глеб повернулся к нему. — Она питается страхом. И горем. И одиночеством. Тысячи лет она жила в болотах, лесах, подземельях. Люди давали ей имена — Кикимора, Баба Яга, Лихо, Мара. Она брала любое имя, потому что ей всё равно. Имена — это маски. А суть одна: голод.
— Но она — моя героиня. Я придумал её. Я дал ей имя, характер, историю.
— Ты придал ей форму, — поправил Глеб. — Это разные вещи. До тебя она была аморфной, как туман. Она могла быть всем и ничем. А ты, когда написал «Ведьму с болот», зафиксировал её. Сделал конкретной. Дал ей тело, голос, привычки. Она стала Бабой Ягой — не потому, что ты назвал её так, а потому, что ты описал её именно такой. И она тебе благодарна. Поэтому она не убила тебя сразу. Поэтому она играет с тобой в «идеальную жену». Ты ей нужен живым — чтобы продолжать писать. Каждая твоя страница — это новая территория, которую она захватывает. Каждое слово — это кирпич в её мире.
— А Лиза?
— Лиза — это якорь, — Глеб помолчал. — Настоящая Лиза. Она держала тебя в реальности. Пока ты с ней был, ты помнил, кто ты. Помнил, что есть мир за пределами бумаги. А без неё... — он развёл руками. — Ты уплыл.
— Расскажи.
Глеб на минуту закрыл глаза. Когда открыл, они кажется стали ещё старше.
— Я был писателем. Не таким, как ты — местная газета, заметки о природе, стишки. Я приехал сюда в девяносто первом, после развода. Хотел тишины. Нашёл деревню Заветная — тогда она ещё была живой, человек десять, старики. И болото. Я ходил на болото каждый день, делал зарисовки. А потом она позвала. Не голосом, шепотом на грани. Я пошёл. И пропал на три дня.
— Меня нашли в лесу, босого, с вырванными ногтями. В больнице сказали — психоз. Но я знал правду: она взяла кусок меня. Самый маленький, неважный — но взяла. Я вернулся в Москву, пытался писать дальше, но всё, что я сочинял, было про неё. Словно она диктовала.
Глеб потер лицо ладонями.
— Через год я вернулся. Добровольно. Сказал ей: бери меня всего, только дай мне покой. Она взяла. И сделала меня смотрителем. Я открываю ворота для таких, как ты. Впускаю гостей. Развлекаю их. А она решает, кого оставить, кого отпустить.
— Ад и рай, — тихо сказал Михаил. — Всё это похоже на...
— На что? — перебил Глеб. — На религию? Миша, религия — это тоже истории. Кто-то когда-то придумал вашего бога, потому что боялся темноты. И бог стал реальным, потому что в него поверили миллионы. Это работает так же, как твоя книга. Слово, повторённое достаточно много раз, становится плотью. Вопрос только — чьим словом ты живёшь.
— А Бог? Он существует? — Михаил посмотрел на церковь. — Он есть?
Глеб долго молчал. Потом кивнул на дверь.
— Зайди и проверь.
— Ты пустишь?
— Нет. Я просто не буду мешать. — Глеб встал. — Но предупреждаю: если ты войдёшь туда и помолишься — она узнает. Она всё узнает. И тогда твоя идеальная жизнь кончится. Она либо убьёт тебя, либо сделает таким, как я. Навсегда.
— А если я не войду?
— Будешь писать до бесконечности. Есть грибы. Спать с ведьмой. И ждать, когда она выпьет тебя до дна. — Глеб пожал плечами. — Выбор невелик.
Михаил поднялся. Посмотрел на церковь. Свет изнутри кажется стал ярче
— Глеб, — спросил он. — Ты веришь, что после смерти что-то есть?
— Я — смотритель в аду — Глеб криво улыбнулся. — Я единственный, кто знает, что ада нет. Есть только болото. И ты в нём тонешь, пока кто-то пишет твою историю.
— Тогда, — Михаил шагнул к вратам, — я перестану быть историей.
И он вошёл.
Церковь
Внутри не было золота. Нет свечей, икон, алтаря. Были голые стены, серый пол и тишина. Такая тишина, которая бывает только в местах, где молились веками — и где молитвы так и не были услышаны.
Михаил прошёл в центр. Увидел скамью. Обычную деревянную скамью, обитую потёртым бархатом. На ней, сжавшись в комок, сидела... пустота.
Но он знал — она там. Лиза.
Её тело было невидимо для него, как его тело — для неё. Но он чувствовал её. Тепло. Запах — не тины, не болота, а нормальный, человеческий: кофе, шампунь, немного пота. Она плакала. Он слышал её всхлипы.
Михаил сел напротив. Он не видел границ этого пространства. Только знал: между ними нет расстояния и то, что они очень далеко друг от друга.
Он закрыл глаза.
«Лиза», — подумал он. Не сказал вслух — подумал.
Лиза вздрогнула. Подняла голову.
— Миша? — прошептала она в пустоту церкви.
«Я здесь».
— Где? Я не вижу тебя.
«Я тоже не вижу тебя. Но я слышу. Ты молилась?»
— Я... да. Я не знала, что ещё делать.
«И я теперь молюсь».
Михаил открыл глаза. Посмотрел на пустое место напротив, где сидела его жена — настоящая, живая, невыдуманная.
Я хочу, чтобы ты знала: я был дураком. Я выбрал сказку вместо тебя. Я позволил ей украсть меня, потому что боялся реальности. Боялся, что недостаточно хорош. Что ты разлюбишь. Что книги не выйдут. Что я больше ничего не смогу написать, что я ничтожество».
— Ты не ничтожество, — её голос дрожал. — Ты — мой муж. Ты — тот, кто пил кофе по утрам и жаловался, что я не так его завариваю. Тот, кто храпел и утверждал, что не храпит. Тот, кто боялся змей, но делал вид, что нет. Неидеальный. Живой. Мой, только мой.
«Я хочу вернуться к тебе».
— Тогда возвращайся, любимый.
«Не могу. Она не пустит».
— Тогда я приду за тобой.
«Она съест тебя».
— Пусть попробует.
Михаил почувствовал, как что-то тёплое коснулось его щеки. Словно Лиза протянула к нему руку через границу миров, и граница чуть поддалась.
«Лиза, — сказал он. — Я начну писать конец этой истории. Не тот, который хочет она. Свой. А ты — молись. Просто не останавливайся».
— Я буду. Буду молиться каждый день, каждую ночь.
Он почувствовал, как её тепло отступает. Словно кто-то выключил свет.
— Миша! — крикнула она. — Миша, не уходи!
«Я не ухожу. Я просто иду писать. Встретимся на последней странице».
Он открыл глаза. Церковь исчезла.
Он сидел на полу в доме «Берёзки». Вокруг — разбросанные листы бумаги. На кухне, у плиты, застыла она — его идеальная Лиза. В руке у неё была свеча. Чёрная. И она не горела — она дымилась, как фитиль, который только что задули.
— Ты где был? — спросила она. Голос был ровным
— Гулял, — ответил Михаил, поднимаясь и собирая бумаги. — Просто гулял.
Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом улыбнулась. Но улыбка не дошла до глаз.
— Садись пиши, Миша. У тебя ещё много работы.
Он сел за стол. Взял ручку. Открыл чистый лист.
И написал: «Глава 9. Последняя».
А за окном, в настоящем мире, на коленях в разрушенной церкви, Лиза плакала и улыбалась одновременно. Потому что услышала его голос. Потому что говорила с ним. Впервые за месяц.
Она думала, что не найдёт, он ещё не потерян.
Она встала, вытерла слёзы и вышла на улицу. Вороны молчали. Болото дышало. А над деревней Заветной, сквозь тучи, пробился луч солнца — первый за долгое время.
Она села в машину и поехала в ближайший город. За свечами. За иконами. За всем, что поможет ей молиться так, чтобы он слышал.
Она вернётся завтра и послезавтра и каждый день, пока не вытащит его.
Глава 9: Последняя
Температура: -10°С / Сердце замерзает
«В конце концов, каждый из нас выбирает свою сказку. Одни — ту, где есть монстры, но нет одиночества. Другие — ту, где есть боль, но она настоящая. Я выбрал третью: ту, где монстры плачут, когда их убивают любовью. Потому что любовь — это единственное оружие, которое не убивает.».
— Из последней страницы книги «Заветные истории», написанной кровью и стёртой навсегда.
Михаил писал.
Он писал дни и ночи, не поднимая головы. Она стояла за спиной — его идеальная Лиза — и следила за каждым словом. Иногда она поправляла его: «Нет, здесь герой должен заплакать», «Добавь сцену на яхте, читатели любят воду», «Сделай финал счастливым, Миша. Все любят хэппи-энды».
Он кивал и писал дальше. Но он писал не то, что она диктовала. Он писал тайную историю — между строк, на полях, на обратной стороне листов, которые она не видела.
Он писал о Лизе. Настоящей. О там как она боится есть чеснок потому, что от неё пахнет. О её смехе — громком, смешном как звук волчка, который он так любил. О том, как она плакала в день их свадьбы, потому что её тронула его клятва. О том, как она морщила нос, когда злилась. О том, как она спала, раскинув руки и ноги, занимая полкровати.
Он писал её — настоящую — в каждой строчке, в каждом абзаце, в каждом метафорическом повороте. И с каждым словом его идеальная Лиза становилась бледнее. Трещины на её лице углублялись. Иногда, когда она думала, что он не смотрит, она подносила руку к щеке и вжимала обратно отваливающийся кусок кожи.
На третью ночь ведьма не выдержала.
— Ты пишешь не ту книгу — сказала она. Её голос был низким, как у старой женщины.
— Я пишу свою книгу — ответил Михаил, не поднимая глаз.
— Твоей книги больше нет. Есть моя книга. Она стала моей, когда ты вошёл в эту деревню.
Она шагнула к нему. В комнате погасли свечи. За окном перестал дуть ветер. Даже озеро замерло — вода стала твёрдой, как стекло.
— Каждое слово, которое ты написал за эти дни, принадлежит мне. Каждая буква. Каждая запятая. Ты думал, что прячешь от меня свои тайные страницы? — Она усмехнулась, и её рот растянулся слишком широко. — Я читаю их, Миша. Я читаю всё, что ты пишешь. Даже то, что ты думаешь написать завтра. Я — твой редактор. Твой издатель.  Я твой Бог.
— Тогда, — Михаил поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза — зелёные, болотные, немигающие, — зачем тебе я? Если ты всё можешь сама?
Она замерла.
— Зачем тебе писатель, который пишет не то, что ты хочешь? Зачем тебе автор, который бунтует? Зачем тебе вообще этот фарс с «идеальной женой»? — Он встал. — Ты одинока, правда? Не потому, что тебя никто не любит. А потому, что ты не умеешь любить. Ты умеешь только жрать. Страх, боль, одиночество — да, это твоя еда. Но любовь? Настоящая? Та, где есть выбор? Та, где можно сказать «нет»? Ты не знаешь её вкуса. И поэтому ты заставляешь нас писать её для тебя. Чтобы хоть как-то прикоснуться.
— Замолчи.
— Ты не можешь меня заставить замолчать. Ты можешь только убить. Но если ты меня убьёшь, ты потеряешь единственного, кто пишет для тебя правду. А ложь ты и сама хорошо умеешь писать. — Он усмехнулся. — Ты же Баба Яга. Ты — сказка. А сказки без слушателей — просто слова на ветру.
Она зарычала. Не по-человечески — так рычат медведицы, у которых отнимают детёнышей. Комната задрожала. Стены покрылись инеем. Пол под ногами Михаила стал скользким, как лёд.
— Ты думаешь, я не могу тебя убить? — прошипела она. — Ты думаешь, я не убивала авторов раньше? Глеб был не первым. И ты будешь не последним.
— Знаю, — спокойно сказал Михаил. — Но Глеб жив. Ты не убила его. Ты сделала с ним кое-что похуже — заставила служить. Потому что убить — это просто. А заставить любить себя, когда ты — чудовище — вот это искусство. Которого ты не постигла.
Она шагнула к нему. Её лицо поплыло — кожа отслаивалась, под ней была не плоть, а болотная жижа, в которой копошились белые черви. Глаза выкатились из орбит, повисли на тонких нитях.
— Сейчас ты узнаешь, что такое настоящий страх, писатель.
— Нет, — сказал Михаил. — Это ты узнаешь, что такое настоящая любовь.
Он вынул из кармана последний лист — тот самый, который писал тайно. На нём не было слов. Только линии — кривые, рваные, похожие на кардиограмму умирающего сердца.
— Что это? — спросила она, замирая.
— Твой портрет — сказал Михаил. — Без прикрас. Без моих слов. Без формы, которую я тебе дал. Ты хотела, чтобы я писал вечно? Я напишу тебя настоящей. И тогда ты исчезнешь. Потому что настоящая ты — не женщина, не ведьма, не богиня. Ты просто страх. А страх, на который посмотрели в лицо, перестаёт быть страшным.
Он разорвал лист пополам. Она закричала.
Небо над озером раскололось. Вода взметнулась вверх чёрным столбом. Дома Заветной начали рассыпаться — не падать, а именно рассыпаться, как песочные замки под дождём. Дом «Берёзки» затрясся, стены пошли трещинами, с потолка посыпалась штукатурка.
— Ты убиваешь себя! — заорала она, хватаясь за голову. Её пальцы проходили сквозь виски, как сквозь туман. — Без меня ты — никто! Я дала тебе вдохновение! Я дала тебе славу! Я дала тебе Лизу!
— Лизу мне дала не ты — сказал Михаил. — Лизу я встретил сам. Это не ты придумала. Это была жизнь.
Она рухнула на колени. Её тело стремительно старело — кожа сморщивалась, волосы выпадали, зубы чернели и выпадали изо рта горохом.
— Пощади, — прошептала она. — Я отпущу тебя. Я отпущу обоих. Только не убивай. Я буду служить тебе. Я буду...
— Ты уже служила — сказал Михаил. — Страху. Всегда только страху. Пришло время послужить любви.
Он подошёл к ней, опустился на корточки и взял её за руку — сморщенную, костлявую, с длинными кривыми ногтями.
— Я не убиваю тебя — сказал он тихо. — Я заканчиваю твою историю. Не ту, которую ты хотела. Ту, которая у тебя была. Ты не злодейка, Баба Яга. Ты — жертва. Первая жертва. Первый страх, который стал монстром.
Она подняла на него глаза — мутные, слепые, но в них впервые за тысячелетия появилось что-то человеческое.
— Останься со мной, — прошептала она.
— Не могу — сказал Михаил. — Но я оставлю тебе кое-что.
Он взял ручку — ту самую, синюю, с погрызенным колпачком — и написал на ладони ведьмы одно слово:
«ПРОЩАЙ».
Буквы засветились. Сначала золотом, потом серебром, потом просто исчезли, впитавшись в кожу.
И ведьма исчезла.
Не растворилась в воздухе — она просто перестала быть. Как будто её никогда и не существовало. Остался только запах — болота, гнилых цветов и сладкого мёда — который уносил ветер, дующий из ниоткуда в никуда.
Михаил остался один в пустой комнате. Стены исчезли. Пол исчез. Он стоял на голой земле, посреди леса, который медленно превращался в обычный — с живыми деревьями, нормальной зеленью и настоящим небом.
Он посмотрел на свои руки. Они были в чернилах. И в крови — откуда-то взявшейся на пальцах.
Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Потом побежал.



Лиза
Она приехала в Заветную на рассвете.
Церковь стояла на месте — такая же разрушенная, холодная, безмолвная. Но сегодня в ней что-то изменилось. Лиза вошла внутрь и сразу поняла: стены дышат. Не метафорически — буквально. Кирпичи двигались, расширялись и сжимались, как лёгкие.
Она опустилась на колени на то же место, где молилась так долго. Достала свечи — купленные в церковной лавке в Обнинске, освящённые батюшкой, который удивлённо смотрел на её решительное лицо. Поставила их в ряд на разбитую плитку. Зажгла.
— Господи, — сказала она. — Я не умею молиться. Но я умею любить. Сделай так, чтобы этого хватило.
Она закрыла глаза и в темноте увидела его. Михаил бежал по лесу. За ним — никого. Но лес был странным: деревья расступались перед ним, как перед своим. Птицы не пугались. Даже ветер дул ему в спину, подталкивая вперёд.
— Миша — прошептала она. — Я здесь.
Он не услышал. Или услышал, но не мог ответить — язык не слушался, горло сжалось.
Она увидела, как он выбегает из леса на окраину деревни. Настоящей деревни — развалины, грязь, вороны. Как он останавливается посреди улицы, оглядывается. Как падает на колени, потому что ноги не держат.
И тогда она поняла: он не знает, где она. Он не видит церковь. Для него Заветная — это пустота, где нет ничего.
— Миша! — крикнула она в голос. — Я в церкви! В той, что за домами!
Михаил поднял голову и посмотрел прямо в её сторону, через грань миров, через стены, которых не было.
— Я слышу — сказал он одними губами. И пошёл.
Она сидела на полу церкви и смотрела на дверь. Железную, ржавую, приоткрытую. Ждала.
Он вошёл не через дверь. Он появился из стены. Буквально — шагнул сквозь кирпичную кладку, как сквозь воду. Весь в грязи, с исцарапанными руками, с дикими глазами. Но живой.
— Лиза — сказал он. Голос сорвался.
Она вскочила. Бросилась к нему. Обняла так, что затрещали рёбра. Плакала. Смеялась. Целовала его лицо — грязное, мокрое, пахнущее болотом.
— Ты вернулся, — шептала она. — Ты вернулся.
— Ты меня позвала, — ответил он. — Я услышал.
Они стояли посреди разрушенной церкви, обнявшись, и не могли разжать рук. Вороны за окнами молчали. Свечи горели ровно, хотя сквозняк гулял по полу.
— Что с ней? — спросила Лиза через минуту. — С ведьмой?
— Я отпустил её — сказал Михаил. Просто... закончил историю. Она теперь не здесь. Не знаю, где. Может, в другой книге. Может, в другой вселенной. Но она больше не будет никого красть.
— А Глеб?
Михаил покачал головой.
— Я не знаю. Когда мир рухнул, он... исчез. Может, освободился. Может, стал человеком. Может, остался с ней. Я не успел спросить.
Лиза отстранилась, посмотрела ему в глаза. В них было что-то новое. Не усталость — мудрость. Не боль — принятие.
— Тебе пришлось ей заплатить да? — спросила она. — Такое просто так не даётся.
Михаил отвернулся. Посмотрел на свои руки. На пальцах уже не было чернил. Не было крови. Ничего.
— Я больше не смогу писать — сказал он тихо. — Слова ушли. Все.
— Миша...
— Не надо жалеть, — перебил он. — Я знал, чем плачу. Она питалась моими словами. Когда я написал ей конец, она забрала то, что дала мне в начале — дар. Мы с ней в расчёте.
Лиза взяла его за руку. Её пальцы были холодными — от страха, от усталости.
— А я? — спросила она. — Я у тебя осталась?
Он посмотрел на неё. На её лицо — заплаканное, без макияжа, с красными глазами и растрёпанными волосами.
— Ты — единственное, что я не променял бы даже на дар Шекспира — сказал он.
Она улыбнулась. И в этой улыбке не было ничего идеального. Она была кривой, мокрой, с дрожащими губами.
И это было прекраснее всего, что он когда-либо писал.
Они вышли из церкви. Небо было серым, но дождя не было. Вороны улетели. Болото казалось просто болотом — грязным, вонючим, но обычным. Никаких намёков на потустороннее.
— Как мы уедем? — спросила Лиза. — Моя машина там, на въезде.
— Моя не заводилась — сказал Михаил.
Они дошли до «фольсвагена». Он стоял там же. Михаил сел за руль. Повернул ключ.
Двигатель чихнул — и заглох.
— Чёрт, — выдохнул он.
— Дай я попробую, — Лиза села на пассажирское. — У меня заводилась.
Она повернула ключ. Двигатель завёлся с пол-оборота.
— Теперь понятно, — усмехнулся Михаил. — Она меня не отпускала до конца. Но тебя — да. Ты была свободна.
— Я не была свободна — сказала Лиза, трогаясь с места. — Я просто не верила, что ты останешься там навсегда.
Они ехали молча. Дорога вывела их на трассу. Асфальт был мокрым после ночного дождя, но солнце уже пробивалось сквозь тучи. Обычное апрельское утро. Обычная жизнь.
Через четыре часа они въехали в Москву.
Квартира встретила их тишиной. Ничего не изменилось: те же панорамные окна, тот же беспорядок на кухне, те же фотографии на холодильнике. Лиза открыла окно — в комнату ворвался шум города, запах выхлопных газов и жареных семечек из ларька у метро.
— Мы дома — сказала она.
Михаил стоял посреди гостиной и смотрел на свои руки. Они дрожали.
— Что с тобой? — спросила Лиза.
— Не знаю. Всё кажется... ненастоящим. — Он провёл рукой по стене. — Обои те же. Диван на месте.
Лиза подошла к нему, обняла.
— Это шок — сказала она. — Ты прошёл через ад. Тебе кажется, что всё ненастоящее. Пройдёт.
— Ты права, — он поцеловал её в макушку. — Наверное.
Они прожили месяц.
Хороший месяц. Михаил не писал — не мог, но не мучился. Он нашёл себя в другом: готовил (и у него неплохо получалось), читал (чужие книги, без зависти), гулял по городу. Они с Лизой снова стали теми, кем были — ссорились из-за ерунды, мирились, смотрели сериалы под пледом, планировали отпуск, который откладывался уже три года.
Лиза вернулась в блог. Новые рецепты получались яркими, живыми. Подписчики писали: «Лиз, ты сияешь! Что случилось?» Она отвечала: «Муж вернулся из командировки».
Она не рассказывала про Заветную. Никому. Даже себе старалась не вспоминать. Иногда, просыпаясь ночью, она слышала карканье ворон — но это была просто машина под окном. Иногда чувствовала запах болота, но он быстро улетучивался
Всё было хорошо.






Эпилог
Однажды утром Михаил проснулся раньше Лизы. Спустился на кухню, чтобы сварить кофе. Заглянул в её сумку — хотел положить туда конфету и  записку с пожеланием хорошего дня, как делал иногда.
В сумке лежал блокнот для рецептов. Тот самый, который она брала в Заветную.
Михаил открыл его. Пролистал страницы с рецептами — всё как обычно. Но на последней странице, в самом конце, был вырван лист. Торчал корешок с неровными краями.
Рядом с корешком, на полях, было написано мелким, почти нечитаемым почерком. Его почерком.
«...проснулся в Москве. Квартира была его, мебель стояла на месте. Женщина рядом улыбалась, но он не помнил, когда в последний раз видел её улыбку такой... правильной. Он открыл ноутбук, чтобы проверить дату. Экран засветился, и на рабочем столе появился файл. Название: «Заветные истории». Он не создавал этот файл. Он вообще не создавал никаких файлов после того, как потерял дар. Но файл был там. Ему стало очень страшно, он решил его открыть, а там…
Михаил захлопнул блокнот. Руки дрожали.
— Миш? — раздался голос Лизы из спальни. — Ты чего встал так рано? Иди ко мне.
Он посмотрел на блокнот. Потом на дверь спальни. Потом на свои руки.
Он открыл блокнот снова. На той же странице. Почерк исчез.
Ни одной буквы. Только вырванный лист и чистые поля.
— Мишаааа, — позвала Лиза — Иди сюда. Я соскучилась.
Он закрыл блокнот, положил его обратно в сумку. Застегнул молнию.
— Иду, — сказал он.
В спальне, в утреннем свете, Лиза лежала на кровати, раскинув руки, и улыбалась ему. Волосы разметались по подушке, глаза блестели. Она была красивой. Его Лиза.
Михаил лёг рядом, обнял её. Она прижалась к нему, положила голову на грудь.
— Ты дрожишь — сказала она.
— Замёрз — ответил он.
— У нас же +25, батареи горячие, ты не заболел?
— Нет, всё хорошо.
Она поцеловала его в шею. Её губы были тёплыми.
— Я люблю тебя — сказала она.
— Я тебя тоже — ответил он.
За окном шумела Москва. Солнце поднималось над высотками. Где-то внизу сигналила машина, лаяла собака, смеялись дети. Обычное утро. Обычный день.
Михаил закрыл глаза.
 «Все ответы знает только тот, кто пишет следующую страницу».
Он открыл глаза.
Лиза спала, свернувшись калачиком. Её пальцы сжимали край его футболки — даже во сне она боялась его потерять.
Михаил посмотрел на свои руки. Под ногтями — ни грязи, ни чернил. Чистота.
Но он вспомнил. Вспомнил, что никогда не писал слова «Заветные истории» на своём ноутбуке. Никогда не создавал такой папки. Никогда не вырывал страниц из Лизкиного блокнота.
Или вырывал? Он не знал и, наверное, не хотел знать.
Потому что, когда выбираешь между правдой и счастьем, настоящая любовь всегда выбирает второе. Даже если это всего лишь ещё одна сказка.
— Спи сладко — прошептал он той, что спала рядом.
Она не ответила. Но её пальцы сжались чуть сильнее.

За окном, высоко над Москвой, в облаках, кто-то перевернул страницу.

Конец
.«Заветные истории». М. Миронов (при участии того, кто их рассказал и того, кто их записал)


Рецензии