Вскрытие без протокола, или пост-тост

Рассказ о рассказе «ТОСТ-ирония. Мандат №47-EU»

Начать придётся с рамки: на ней всё держится. Рассказ написан вслед за романом Дмитрия Глуховского* «Пост», и чтобы понять, куда он бьёт, надо помнить, откуда замах.

«Пост» — роман о мире после Распада. Застава на мосту через Волгу, за мостом неизвестность, а оттуда приходит зараза, которая передаётся словом. Человек слышит чужой текст и перестаёт быть собой. Самое страшное в романе — не стрельба, а фраза, которая повторяет себя через людей.

Название делает остальное. В романе пост — застава. Но русское ухо слышит и второе значение: воздержание. ТОСТ бьёт по обоим. Заставу сменило застолье, аскезу — бурбон. Взяли готовую вещь, подменили одну букву, и смысл перевернулся. Так устроен весь рассказ: стеклянный глаз, под которым USB-разъём; позвоночник, оказавшийся кабелем; моргание в списке платных опций. Название объявляет метод раньше, чем читатель успевает настроиться на пародию.

Пародии, впрочем, нет. Есть зеркало. В романе слово заражает. Здесь система фабрикует согласие, засекречивает прозрачность и назначает ответственность без ответственного. Синтезатор в финале твердит: «Ваш звонок очень важен для нас. За инклюзивность. Ошибка 404». Это та же одержимость чужим текстом, только переведённая на язык колл-центра. Ответа нет в обоих мирах. Там некому ответить, здесь все операторы заняты.

Финалы расходятся. Роман оставляет щель, в которую может пройти надежда. Рассказ оставляет склад и коробку №48. Два текста спорят о том, есть ли выход из системы, которая говорит сама с собой. «Пост» оставляет надежду. «ТОСТ» — очередь.

Главный тост рассказ произносит сам. «За историческую память, чтобы мы наконец всё забыли» говорит тот, кто всё это подписывал. Моральный вердикт становится самооправданием, точка — приговором говорящему. «Чувства смешанные» в P.S. — ставка на читателя, который узнал роман и заметил, что из него вынули человека.

Деконструкция

Тема записана в протоколе прямо: «деконструкция агентности». Я взял слово всерьёз и провёл операцию руками: вскрыл несколько пар противоположностей, и в каждой одна половина давно сидела внутри другой.

Прозрачность засекречена. Пункты с пятого по седьмой «засекречены в интересах прозрачности», и одно слово съедает другое прямо в реплике. Свет в комнате идёт «не сверху, а отовсюду»: видно всё, и некому смотреть. Паноптикум, из которого уволили сторожа, а прожекторы оставили.

Согласие опаздывает. «Стол не возражал. Его согласие было зафиксировано в пункте 4.2». Его ставят задним числом, как штамп на уже сделанном. Бурбон входит в Немца «как директива в национальное законодательство: без обсуждения, без согласия», и согласие тут же появляется, правильно оформленное. В этом мире оно всегда отстаёт на один пункт. Инклюзивность, доведённая до конца, включает всех, предварительно отняв у каждого то, что стоило бы включать.

Тело и документ меняются местами. Тела становятся текстом: моргание Скандинава — платная опция прошивки, позвоночник Итальянца — кабель, Француз уходит HDMI-кабелями в линолеум и «наконец-то становится частью инфраструктуры». Текст становится телом: Немец сметает труху «Зелёного пакта» в пакет «Биоразлагаемые отходы» и жуёт её, «как жуют аргумент, который нельзя проглотить и неприлично выплюнуть». Нельзя — и глотает. Бумага ест плоть, плоть ест бумагу, оба потока сходятся на одном складе.

«Икота была внесена в стенограмму»: рефлекс уцелел только как запись о рефлексе. Тишина «бухгалтерская», даже беззвучие стоит на учёте. А потом удар приходит с другой стороны. Самая живая фраза рассказа, «Мама, можно воды?», не оставляет в протоколе ничего, скрепка не выползает. Зато проявляется документ, которого Немец не помнит, — его подпись. Протокол видит всё, кроме подлинного.

Бюрократия здесь — действующее лицо. Совещание ничего не обсуждает, оно исполняет себя пункт за пунктом, до строки «Расходный материал» в накладной, и по дороге проваливает каждую собственную функцию: согласие подделано, прозрачность засекречена, ответственный не назначен. Протокол ест себя, чтобы не кончиться.

Анатомия агентности

Персонажи — национальные стереотипы, доведённые до протезов. Психологии нет, есть спецификация: у каждого вынули волю и вставили на её место опцию.
Скандинав собран из потребительских наборов. Зубы фарфоровые, «из ИКЕИ, серия "Терпимость", сборка самостоятельная» — весь нейтралитет в одной строке, включая то, что собирать его придётся самому. Голова поворачивается на девяносто, на сто восемьдесят и дальше, «за пределы, установленные Женевской конвенцией», — гибкость, которую уже не покрывает никакое гуманитарное право. На годовых кольцах столешницы он считает, сколько лет его держали в нейтралитете, и вгрызается в них. История в горло не идёт, застревает щепой между зубами.

Француз — миф со сломанным тостером. Слёзы выходят «с тихим хрустом», оказываются крошками, и он запихивает их обратно в рот: слёзы суверенные, ронять на чужом столе неприлично. Суверенитет, ставший этикетом, — подавленное сочувствие. Багет он прижимает к груди «как паспорт». К финалу багет зарастает плесенью в форме Шенгенской зоны и становится головой манекена. Удостоверение личности сгнило вместе с хлебом, который его заменял.

Итальянец единственный разбирает себя сам. Из-под пиджака он достаёт второй позвоночник из колючей проволоки, «аккуратный, как пограничный забор на рекламном буклете», и внутри позвонков обнаруживается провод. Каркас всегда был проводкой, просто спрятанной. Выдернув его, как шнур из пылесоса, Итальянец получает пиджак на размер больше и уходит через автоматическую дверь, которая не узнаёт в нём человека. Самый энергичный в комнате первым перестаёт числиться живым.

Немец — автор системы и её расходник в одном лице. Голос скрипит, «как пенопласт, которому поручили говорить от лица стекла»: человеку в такой речи не повернуться. В финале лицо, отключённое от функции «европеец», «загружается в безопасном режиме: пьяное, мокрое, местное».

На «местном» стоит задержаться. Ностальгии по корням тут нет. «Пьяное, мокрое, местное» — физиология, которая не стандартизируется: её не воткнёшь в USB и не пропишешь в пункте. Сбой на уровне биологии, и система сразу запирает его в безопасный режим, пока ошибка не расползлась. Для человека «местное» — лучшее, что осталось. Для системы — брак.

Ответственность есть, а ответственного нет

Когда провод выскакивает из уха, Немец впервые говорит своим голосом: «Мама, можно воды?» Тело возвращается через запах: школьный спортзал, место, где тебя впервые выбрали последним, и страх, что выберут снова.

К системе так не обращаются. К ней обращаются «уважаемый оператор» и «пункт первый». «Мама» — запрос к самому первому протоколу, к тому, что был до языка и логистики, к точке входа. Немец отматывает себя назад, за мандат, и спрашивает с основания. Основание молчит, скрепка не выползает. Нижний уровень в этом мире тоже прошивали: на точке входа стоит тот же автоответчик, только без записи.
И тут бледная строка протокола, напечатанная на умирающем картридже, «бледная, как совесть», наливается цветом: «Ответственный:», а дальше подпись, синяя, размашистая, его.

Ответственность он при этом не обретает. Немец «не помнил, где расписывался. Помнил только, что везде». Ни одного решения, только их бессчётность. Подпись «везде» не приложишь ни к чему конкретному: ответственен за всё, значит, ни за что. Вина размазана так ровно, что у неё нет лица. Система никого не назначила, она сделала подпись функцией. Документ знает о человеке только чернильный след, человек о себе — что след оставил он. «Ответственный: не назначен (см. п. 1)» сбывается буквально: назначать некого, субъект расформирован, подпись висит инвентарным номером на списанном стуле.

После этого тост звучит как оправдательный приговор себе. Бурбон бьёт в голову «печатью "Одобрено"»: «решение принято и больше от тебя не зависит». Отказ от воли, пережитый как облегчение. Так выглядит агентность после вскрытия.

Складской хоррор без смерти

Вытекший глаз — не смерть и не слепота. Смотреть нечем, но приходится: «отворачиваться было уже нечем». Наблюдение пережило наблюдателя, и показывает оно склад.

Стеллажи. Картонный гроб: «FRAGILE. Не кантовать. Не вспоминать». «Не вспоминать» встаёт поперёк тоста за историческую память: системе нужна утилизация. Внутри манекены из витрины закрывшегося стокового магазина. Витрина закрыта, товар распродан, носители упакованы. Багет вместо головы, очки на затылке, обгрызенная дощечка у фарфоровых зубов, бурое пятно на груди. Те же четверо без функции «европеец», возвращённые к заводским настройкам. Смерть ставит точку, здесь точки нет: человека стёрли, процесс идёт без него. Поэтому страшнее.

Конвейер не встал. В соседней коробке «Мандат №48», манекены в кимоно с нераспакованными бирками: следующая тема согласована. Кто-то бьёт бутылкой в картон раз в три секунды, «ровно, как по KPI», — даже сигнал о помощи подаётся по метрике. Синтезатор повторяет своё: тело не найдено, ответа не будет. Последнее, что добавляет голос, — «Вы в очереди». И автоответчик, и очередь на переработку.

Синтаксис как протокол

Фразы короткие и рубленые, как пункты. Глаголы из делопроизводства: пункт «согласовывается», «признан утратившим силу», «засекречен». Люди почти ничего не решают, за них решают формулировки.

Вопрос в рассказе один: «Мама, можно воды?» Всё прочее, включая каждое «За инклюзивность», звучит утвердительно. Единственный вопрос остаётся без ответа. Вопросительная интонация в этом мире умирает первой.

В финале работают два звука, и они не совпадают. Бутылка стучит раз в три секунды: ещё чья-то попытка. Синтезатор крутит одну фразу: это ответ системы, бесконечный дозвон, где «занято» и есть содержание связи. Фраза не распадается, она прирастает: к «важен для нас» добавляется «вы в очереди». Вежливость остаётся, надежда уходит.

На «Маме» синтаксис ломается. Исчезают пункты, скобки, ссылки на регламент, остаются короткие домашние предложения и запах. Дальше текст густеет: тишина бухгалтерская, стеллажи уходят в темноту, лампа мигает в ритме энергосбережения. Это осадок регламента, налипший даже на переходы между абзацами. Склад проступает из темноты вытекшего глаза, как снимок на долгой выдержке, и лампа мигает над ним, как курсор на погасшем экране.

Одно вскрытие

Вскрытие делается один раз. Других не будет.

Этот текст тоже протокол, и притворяться, что нет, было бы нечестно. Но между мандатом и скальпелем есть разница. В рассказе запись подменяет событие: остаётся бумага, а жизнь списывается в расходный материал. Здесь наоборот. Рассказ живёт без разбора, и если разбор сжечь, из рассказа не пропадёт ни слова. Критика служит чтению, мандат служит себе.

Поэтому скальпель ложится на стол вместе с последним абзацем. Рассказ не зависит от того, что о нём записано, и этим отличается от своих героев, которых так и не спросили, возражают ли они. Кто возьмёт его в руки, получит тело на столе, и резать будет сам, насколько хватит руки.

Что сказано, то сказано.
________________________________________
* Дмитрий Глуховский на момент написания материала признан в РФ иностранным агентом.


Рецензии