Иван Яковлевич Билибин

Утром он (И. Я. Билибин) пришёл ко мне поделиться впечатлениями.

- А вы заметили, какая стояла тишина? Ни одного выстрела. Фрицы не рискнули нарушить наш праздник.

В Новый год гитлеровцы не смогли прорваться в ленинградское небо. Кажется, не было и воздушной тревоги.

В руках у Ивана Яковлевича был небольшой пакет.

— Дорогой, мы, наверное, скоро расстанемся... совсем. Вы меня переживёте. Если не погибнете раньше... Что весьма возможно, — добавил он, улыбнувшись. — Это лейка — отличный аппарат, не хуже французских, заверяю вас. Вы, как учёный секретарь, должны стать нашим летописцем. Но учтите: через сто лет человечество не будет иметь времени для чтения... А вот фотографии, уверен, будут всегда смотреть с интересом... Снимайте всё, всё, что можно... Всё, что вокруг нас, весь этот ад... Это потрясающе интересно!.. Это нужно делать обязательно!.. Хотя бы для художников будущего. Чтобы не врали...

***

И. А. Бродский. «В дни блокады». Из сб.: С. Голынец. «Иван Яковлевич Билибин (Воспоминания о художнике)

С началом войны Билибины переселились в общежитие Академии художеств, которое располагалось в подвалах здания этого вуза; его называли «профессорским дотом». В ужасных условиях блокады художники выживали с большим трудом, но Билибин наотрез отказался уезжать в эвакуацию: «Из осаждённой крепости не бегут, её защищают».

До последнего дня он работал в Ленинграде над иллюстрациями к русским народным былинам - больной, голодный, умирающий, - свято веря, что его Родина выстоит в войне.

«Работа продолжается… Книга должна выйти, когда наступит победоносный мир. Книга о нашем эпическом и героическом прошлом…» -говорил великий художник.

По воспоминаниям художника А. И. Бродского, также жившего во время блокады в Ленинграде, однажды начальник городского отдела пропаганды полковник Цветков пообещал угостить Бродского и Билибина пшённой кашей и селёдкой. Для этого им пришлось пересечь замёрзшую Неву и идти два часа. Накормив гостей, полковник попросил Билибина надписать для него на память открытки с репродукциями билибинских акварелей.

Надписи были такие:

«Какая в этих местах сёмга! Кто не пробовал свежей сёмги, тот не может себе представить, что это за божественная рыба! Писано в дни голодовки: декабрь 1941 г. Ленинград. И. Билибин».

«Эти бы грибки, да сейчас на сковородку со сметанкой. Эх-ма!.. 30.XII.1941».

Иван Яковлевич Билибин родился в посёлке Тарховка, и была у него с рождения больная нога, отчего он не бегал с детьми, а сидел дома и рисовал всё, что видел; а видел он больше, потому что неподвижность даёт человеку внимательность к вещам. Отец его, Яков, был главным врачом в морском госпитале и считал, что рисование - это баловство, от которого не будет хлеба, и потому Иван Яковлевич, чтобы не спорить с отцом, окончил юридический факультет; но душа его была не в законах, а в том, что он видел вокруг: в деревьях, в узорах, в старинных сарафанах, которые он потом собирал и хранил как доказательство существования красоты. Сам он говорил про себя, что рисовал всегда, насколько себя помнит, и это была правда, потому что человек, который рисует всегда, не может перестать, даже если его заставляют учить римское право.

Потом он увидел «Богатырей» Васнецова и стал сам не свой, потому что в картине была та тоска по родной земле, которую он смутно чувствовал, но не мог назвать словами; и с этого дня он поехал на Север, в леса и деревни, где слушал песни и собирал вышивки, и всё это складывал в свою память, как зерно в закрома. Современники вспоминали, что он ходил прыгающей походкой и заикался, когда волновался, но при этом был шумный и яркий и в любом обществе делался лидером, так что люди тянулись к нему, потому что он умел говорить с каждым о том, что тому было нужно. Работал он медленно, по пять квадратных сантиметров в день, но линия его была твёрдая, как железо, и за это его прозвали Иваном Железной Рукой; а он и не обижался, потому что знал: дело не в скорости, а в том, чтобы каждая черта была обоснована и не было в ней пустоты. Ученикам он говорил, что надо искать свою физиономию в творчестве, а не подражать другим, и книги он любил так, что говорил: без книг для меня нет жизни, книги - это моя жизнь.

Но время было такое, что человек не мог оставаться на месте, и после революции он уехал сначала в Крым, а потом в Египет, где, по его собственным словам, начал жизнь заново, будто родился во второй раз; и в Каире ему казалось, что он попал на страницу из «Тысячи и одной ночи». Он тосковал по России и писал, что после общения с иностранцами стал более ярым националистом, чем прежде, потому что только вдали понимаешь, сколько потерял. И вот в 1936 году он вернулся, потому что не мог жить без родины, получил советское гражданство и стал преподавать в Академии художеств; ученики его вспоминали, что учиться у него было одновременно легко и трудно, потому что он давал полную свободу, но требовал лаконичной гармоничности рисунка и замечал каждую необоснованно проведённую чёрточку. А когда началась война и блокада, ему предлагали уехать, но он отказался и сказал: «Из осаждённой крепости не бегут - её защищают», - и остался в Ленинграде, где было голодно и холодно, и до последнего дня работал над иллюстрациями к былинам; последней его работой была подготовительная иллюстрация к «Дюку Степановичу». Он умер седьмого февраля сорок второго года от истощения и похоронен в братской могиле профессоров Академии художеств; и вся его жизнь была похожа на его рисунки: тонкая, точная линия, которая не прерывается, даже когда вокруг рушится мир, потому что человек, который всю жизнь рисовал сказки, знает, что за сказкой всегда стоит что-то большее, чем сказка, - стоит земля, которую нельзя оставить, даже если она умирает у тебя на глазах.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал


Рецензии