Две зарплаты
Конец октября девяносто четвёртого года выдался на редкость гнилым и слякотным. С самого утра над заводскими трубами и серыми пятиэтажками висел низкий, свинцовый туман, а к обеду пошёл мелкий, пронизывающий до костей дождь. В инструментальном цехе стоял собачий холод: батареи едва теплились, потому что городская котельная урезала лимиты газа, а сам завод уже второй месяц перевели на трёхдневку. Тяжёлые станки замерли, покрытые тонкой масляной плёнкой. В воздухе стоял привычный, въевшийся в бетон запах сырости, остывшей эмульсии и мазута.
Дома этим утром тоже было тяжело. Вера встала ещё до рассвета, долго грела на газовой конфорке воду в эмалированном чайнике и тихо гремела посудой, стараясь не шуметь. В кухонном шкафу оставалась только половина пачки слипшихся макарон да банка прошлогодних зелёных помидоров. Собирая мужа, она тихо сказала:
— Виктор, если на заводе опять дадут какую-нибудь рухлядь вместо денег — вези сразу на рынок у автовокзала. Детям осеннюю обувь взять не на что, у Сашки подошва совсем отвалилась, а в кошельке последние копейки.
Виктор ничего не ответил, только вздохнул, застегнул куртку и пошёл на смену.
В мастерской он сидел за своим столом, разглядывая растрёпанную папку с нарядами и кружку с остывшим чаем. Пальцы от сырости плохо слушались, а в коленях ломило. Денег на заводе не платили с апреля — шёл седьмой месяц задержки. Все привыкли жить в долг: брали продукты под запись в цеховом буфете, занимали у соседей или искали халтуру по гаражам, ремонтируя чужие старые машины за картошку.
Дверь скрипнула, впуская сырой воздух. Вошёл токарь Степаныч — кряжистый мужик в замасленной телогрейке, с чёрными от мазута ногтями и помятой «Примой» в зубах.
— Сергеич, хорош тут чаи гонять, в заводоуправлении выдачу открыли, — сказал Степаныч и сплюнул в жестянку у двери. — Иди бери, пока не разобрали.
— Опять барахло какой-то? — спросил Виктор, не поднимая головы.
— Электроплитки дают. Одноконфорочные, с оборонного завода по конверсии. На наш участок двадцать штук выделили. Пошли быстрее, а то всё растащат, останутся одни со сколами.
Виктор тяжело поднялся, накинул куртку, и они пошли по тёмному, холодному коридору. У кассы стояла очередь — человек пятьдесят. Работяги и женщины из бухгалтерии стояли угрюмо и молча: ругаться ни у кого не было сил. Кассирша Валя в пуховом платке отсчитывала ведомости.
Виктор расписался за три месяца долга сразу. Валя подвинула ему три серые картонные коробки. Пахло от них свежей краской, пластмассой и машинным маслом.
— Держи, Сергеич, — тихо сказала она. — Больше ничего нет. Сама зарплату картошкой получаю.
Виктор подхватил коробки и потащил на улицу, к своему тёмно-зелёному «Москвичу-2140». Уложил их на заднее сиденье, накрыл старым брезентом и сел за руль. Мотор заводился тяжело, стартер скрежетал на холоде, но потом двигатель затарахтел. Виктор вытянул подсос, включил скрипучие дворники и поехал через город к автовокзалу.
Город за окном плыл в серых тонах: облупленные пятиэтажки, глубокие лужи с мазутной плёнкой, редкие прохожие под зонтами. На вещевом рынке стоял привычный бедлам — ряды ржавых контейнеров, фанерные прилавки и коробки прямо на мокром асфальте.
Виктор припарковался у обочины, заехав колесом на бордюр. Достал одну коробку, поставку на асфальт у кирпичного забора и пристроился рядом. Стоять было до боли совестно: двадцать лет проработать мастером, отвечать за людей и станки — и вот так стоять с плиткой на мокром ветру. Мимо шли бабы с авоськами, мужики в потёртых куртках. Виктор упрямо смотрел в асфальт под ногами, стараясь ни с кем не встретиться взглядом.
Сначала подошёл один пожилой мужик в кепке, покрутил коробку: — Почём плитка, отец? — На продукты меняю, — ответил Виктор. — Сахар нужен, мука. Мужик вздохнул, покачал головой и пошёл дальше — у самого в карманах было пусто.
Минут через двадцать подошёл парень в широкой кожаной куртке с печаткой на пальце — местный перекупщик. Он носком тупого ботинка задел коробку.
— Что за товар? — Электроплитки новые, с завода. Три штуки. Меняю на продукты.
Перекупщик присел на корточки, отогнул картон, глянул на спираль.
— Мешок сахара даю за все три. Пятьдесят килограмм, турецкий. По рукам? Быстро думай, у меня народ ждёт.
Виктор вспомнил, сколько труда стоили эти три месяца задержки, как скрипело сердце в цеху. Отдать трёхмесячную зарплату за один мешок сахара было обидно до слез, но перед глазами стояли пустые полки дома и сношенные ботинки сына.
— За три плитки давай мешок сахара, три пачки макарон и две бутылки подсолнечного масла, — сказал Виктор твёрдо. — Иначе не отдам, хоть до вечера простою.
Перекупщик ругнулся, посмотрел на суровое, упрямое лицо мастера и махнул рукой: — Ладно, старик, тащи к «Волге».
Через десять минут Виктор погрузил в багажник «Москвича» тяжёлый мешок сахара, масло и макароны. Руки гудели, куртка на локтях испачкалась в белой сахарной пыли. Он захлопнул багажник, вытер ладони о штанину и поехал домой.
Домой приехал уже в темноте. Вера встретила в прихожей, помогла затащить мешок в квартиру. Ничего не спрашивая, поставила чайник. Сели за стол, налили в кружки кипяток, бросили по ложке добытого сахара и поставили тарелку с варёной картошкой.
Виктор сидел за столом и смотрел на свои крупные руки с въевшейся в кожу мазутной чернотой. Понимания, что будет завтра, не было совсем. Но мешок с сахаром в углу прихожей стоял крепко. А завтра с утра надо было снова заводить старый мотор и ехать на завод — потому что жить надо было дальше.
Свидетельство о публикации №226111800111