Заговорщик!? Смутьян!! Но не бунтовщик!

 
    Александр Пушкин не был привлечен к следствию по делу декабристов, хотя его связь с ними была очевидна для властей, а сам он находился под сильным подозрением. Буквально в двух шагах от тюрьмы, каторги или солдатчины.
    В период следствия над декабристами правительство попыталось установить своих возможных идейных врагов. Каждому члену тайного общества, кроме вопросов о том, кто с ним входил в общество, как относился к существующему строю, неизменно предъявлялся вопрос: «С которого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей, то есть от общества ли, или от внушений других, или от чтения книг и сочинений в рукописях, и каких именно?»
    Обычно декабристы в ответ на этот вопрос ссылались на иностранных философов, экономистов и публицистов, на личное знакомство с западными конституциями и т. п. Припоминая же подпольную революционную литературу, называли стихи Пушкина, ходившие по рукам и воспламенявшие молодых романтиков вольности.
    Причем имя поэта, отрицательно  влиявшего  на мировозрение мятежников  было установлено буквально с первых  дней следствия, и с каждым новым допросом мелькало все чаще.  Иногда текст стихов  допрашиваемые записывали, потому  как эту крамолу , в то время, никогда и нигде не печатали.
   «У членов следственной над декабристами комиссии, – пишет исследователь, полицейской“ стороны биографии Пушкина, – уже под влиянием одних этих ответов должно было сложиться определенное впечатление о Пушкине, как об опасном и вредном для общества вольнодумце, рассеивавшем яд свободомыслия в обольстительной поэтической форме.
    С такою же определенной репутацией человека политически неблагонадежного и зловредного должен был войти поэт и в сознание одного из деятельнейших членов упомянутой комиссии – известного генерал-адъютанта Бенкендорфа; такое же представление сложилось о нем и у самого императора Николая I, – как известно, ближайшим и внимательнейшим образом наблюдавшего за ходом следствия и показаниями привлеченных к нему и входившего во все подробности дела.
    После восстания декабристов Николай I столкнулся с глубоким кризисом доверия к дворянству, которое традиционно считалось опорой престола. Восстание показало императору, что высший класс заражен «либеральной заразой» и не может быть надежной опорой в прежнем виде. Чтобы вернуть лояльность сословия и обезопасить трон, Николай I применил комплекс мер, сочетавших жесткий контроль, репрессии и изменение самой социальной структуры дворянства.
    Вопрос о  налаживании понимания и примирения   нового царя с дворянством,  и с "обществом" возник с первых же дней его восшествия на престол. Очень многие семьи столичного дворянства были так или иначе задеты арестами.
    Связь восстания с русской литературой должна была очень рано броситься в глаза Николаю I и его советникам, собственно, в первые же дни и недели царствования нового императора. К трону пришлось идти по окровавленному снегу площади, усеянной трупами.
    По самым скромным подсчетам, только погибло более тысячи человек.
    С дворянской культурой, с "литераторами" эта площадь связывалась самым непосредственным образом.  Известный романист Александр Бестужев (Марлинский), привел на площадь мятежные  роты первого восставшего полка - Московского - и построил  восставших в карре, вокруг памятника Петру I.
    Поэт Кондратий Рылеев,  был душой заговора, первым организатором проведения в жизнь плана восстания, у него на квартире собирались последние, решающие тайные собрания.
    Утром следующего дня после восстания царская семья с ужасом узнала, что накануне восстания внутренний караул в Зимнем дворце нес активный участник заговора, оказавшийся на следующий день одним из строевых командиров восстания, - поэт А. И. Одоевский. 
    Какой-то сумасшедший целил из пистолета в великого князя Михаила Павловича. Кто это? Опять поэт, один из издателей "Мнемозины" - Вильгельм Кюхельбекер.
    Оказалось, что на Кавказе в армии Ермолова служит Грибоедов, на дружбу с которым указывали многие мятежники, автор "Горе от ума", тоже  сомнительного произведения.
    Как ни был неопытен Николай I, но он не мог не задуматься над этой стороной восстания, даже если бы и не было у него под боком Карамзина и Жуковского. Но последние были при нем и подсказали ему как  создать часть проекта  "примирения", наказав мятежных литераторов, попытаться "присвоить" себе Пушкина и тем "уравновесить" в общественном мнении расправу с литературой. А ведь имя Пушкина Александр Бестужев назвал еще, по видимому, до 20 декабря 1825 г., следовательно, самый вопрос о Пушкине возник в следственном комитете очень рано.
    Очевидно, активную роль в деле "прощения" Пушкина Николаем I сыграл Карамзин. В книге П. Е. Щеголева "Дуэль и смерть Пушкина" опубликован очень ценный документ - анонимная "Записка", хранящаяся в архивах вюртембергского министерства иностранных дел при донесениях  посланника в Петербурге (князя Гогенлоэ-Кирхберга) о дуэли и смерти поэта. В этой "Записке" совершенно точно указано: "Уступая настояниям историка Карамзина, верного друга Пушкина и настоящего ценителя его таланта, император Николай I тотчас же после коронации  вызвал Пушкина в столицу и оказал ему самый милостивый прием".
    Роль Николая Михайловича Карамзина в оправдании Александра Сергеевича Пушкина по делу 14 декабря была решающей. Хотя поэт находился в ссылке в Михайловском и физически не мог участвовать в восстании, его имя фигурировало в следственных делах, а связи с декабристами (Рылеевым, Пущиным, Кюхельбекером) были общеизвестны. Николай I, понимавший колоссальное влияние поэзии Пушкина на умы, изначально рассматривал жесткие меры, включая продление ссылки в самые глухие места или отправку в солдаты.
   Карамзин выступил главным ходатаем за поэта перед новым императором. Его влияние базировалось на нескольких факторах:
   К декабрю 1825 года Карамзин был не просто писателем, а национальным авторитетом и главным идеологом самодержавия, к чьему мнению новый император, не имевший политического опыта, прислушивался беспрекословно. В период междуцарствия Карамзин ежедневно бывал во дворце, формируя мировоззрение Николая Павловича.
   Карамзин, будучи консерватором, тем не менее считал своим долгом защищать русскую литературу. Еще в 1820 году именно его заступничество спасло Пушкина от суровой ссылки в Соловецкий монастырь или Сибирь за оду «Вольность», заменив ее на юг.
    В начале 1826 году историограф действовал по собственной инициативе. Он обратился к Николаю I, ручаясь за благонадежность поэта. Сохранились свидетельства, что Карамзин убеждал царя: «Пушкин не преступник». 
    И нужно было победить устоявшее закостенелое мнение в сознании великого князя в обратном.  потому как император Николай Первый перенял от своего отца маниакальную любовь к военному строю, к ярким раззолоченным мундирам, к белым пышным султанам на сверкающих, начищенных толченным кирпичом медных киверах; к сложным экзерцициям на марсовом поле; к торжественным, как оперные постановки, смотрам и парадам…
    Будь он поэтом, то только бы воспевал смотры, парады, маневры, но он ничего не понимал в поэзии; он смешивал ее с вольнодумством…»
    Император Александр, наставляя его, говорил: - Не забывай, что среди нации поэзия исполняет почти такую же роль, как музыка во главе полка: она источник возвышенных мыслей; она согревает сердца, говорит душе о самых условиях материальной жизни. Любовь к изящной словесности – одно из величайших благодеяний для России: материальный мир нашей страны действует так неблагоприятно на характер, что от непременно нужно предохранять его от этого влияния волшебными прелестями воображения.
    Сохранилось иное свидетельство, что Николай очень любил музыку и пение, но совершенно не терпел стихов и не любил поэзию. Но  он хорошо понимал их прикладную опасность. В дворянской культуре того времени вольнодумные стихи были таким же атрибутом молодости, как дуэли или карточные долги. Карамзин и Жуковский убедили царя, что «яд свободомыслия» в стихах Пушкина — это не продуманный заговор, а грех его эпохи, который поэт готов искупить служением. Император отделил «частное заблуждение» литератора от «политического преступления» военного.
   Карамзин доказывал императору, что Пушкин — это достояние России, а не государственный преступник. Он подчеркивал, что вольнодумство поэта — это «заблуждение и преступление нашего века», свойственное многим благородным молодым людям, но не повод для расправы над гением. Исследователи отмечают, что историограф просил о милосердии, отделяя личную вину поэта от политического дела декабристов.
   Результатом этих хлопот стал высочайший указ от 8 сентября 1826 года о возвращении Пушкина из ссылки и его триумфальная аудиенция в Чудовом дворце Московского Кремля 8 сентября 1826 года. Николай I заявил поэту: «Теперь ты свободен, я нынче же сам буду твоим цензором». Сам Карамзин не дожил до окончательного оформления этого союза власти и поэта: простудившись 14 декабря на Сенатской площади, где он был просто неравнодушный наблюдатель.  Он долго болел и скончался 22 мая 1826 года . Однако именно его вмешательство определило судьбу Пушкина.
    Существует устойчивая легенда, зафиксированная в городском фольклоре того времени: «Будь жив Карамзин, казнь пятерых декабристов не совершилась бы».
    Николай I, предложив Пушкину продолжить труд Карамзина, по сути, интегрировал поэта в государственную систему. Формально Пушкин занял место историографа.
    Император  дал поэту официальный доступ к национальной истории — той самой «Русской Душе», за которую, как считалось, страдали декабристы. Это предложение стало  способом направить энергию опасного вольнодумца в безопасное русло и одновременно лишить его ореола гонимого мученика
    Таким образом, отсутствие прямых улик и личное обаяние спасли Пушкина от Сибири, но именно политический расчет Николая I, подкрепленный огромным авторитетом покойного Карамзина, окончательно легализовал положение поэта и вывел его из-под удара.
    Пушкина не привлекли по делу декабристов, потому что для этого не было юридических оснований (отсутствие на площади и прямого умысла на мятеж), а его дальнейшее наказание стало политически невыгодным. Власти решили, что живой и лояльный Пушкин, пишущий оду «Клеветникам России» и «Полтаву» по прямому заказу двора, принесет самодержавию гораздо больше пользы, чем Пушкин — мученик ссылки, это была классическая кооптация опасного интеллектуала в государственную систему.
P.S. После окончания работы комиссии по
расследованию мятежа 14 декабря, император приказал
все стихотворения сжечь, ибо их можно выучить,
пересказав и из искры снова возгорится пламя. Так
исчезло много неизвестных пушкинских строк.


Рецензии