Секлетия, лесная певунья
ПУХТИНСКАЯ СТАРУШКА
...«Нельзя же так с родной-то матерью!», - заканчивала письмо в редакцию пациентка Ладвинской поселковой больницы. Она написала, что недавно вместе с ней в палате лежала старушка из Пухты, которую, якобы, собственная дочь чуть ли не сживает со света; отселила на кухню, куском хлеба попрекает, говорит, мужика не очень хорошего дочь завела… Так не далеко, дескать, до беды.
В отделе писем «крик о помощи» ладва-веткинской жительницы расписали на наш отдел: для начала – проверить факты. В отделе выбор пал на меня; поезжай, проверь...
В больнице, когда туда позвонил, подтвердили: да, были такие пациентки; одна – из поселка Пухта, другая – из Ладва-Ветки, но обе уже выписались.
Пухта – маленький лесной поселок, где все всех знают. Первый же встреченный указал на двухквартирный домик в конце дороги, где одиноко коротала дни нужная мне пенсионерка. Оказалось, одна из квартир принадлежала её семейству, но, действительно, дочь прорубила отдельный вход с улицы в «свою», смежную, комнату. Дверь между помещениями заколочена и, получается, пожилой женщине остается только жить на кухне. Жить, прямо скажем, не жирно; во всяком случае, кроме чайника на одноконфорочной электроплитке да «люминевой» кружки и краюхи серого хлеба на столе не обнаруживалось. Как и холодильника.
Еще у калитки обратил внимание на расстеленные прямо на снегу полотенца и наволочки. «Стирать я уже не в состоянии, - пояснила хозяйка «хоромины». – Вот и выкладываю на снег. Мороз и вымоет, и выморозит, и выбелит бельишко – чем не стирка!».
Свою обиду на дочь скрывать не стала, упирая на эту, заколоченную в её комнату, дверь, на то, что «не помогает старухе» и не слушает её советов.
Поселковые, с кем довелось осторожно поинтересоваться этой семьей, подтверждали известный, к сожалению, многим разлад в отношениях матери и дочери. Впрочем, давая понять, что «чужая душа – потемки» и что не вправе, не зная истинных причин сего, судить женщин.
Попытался, понятно, поговорить с дочкой; она трудилась в детском саду. Но она мягко, но твердо «закрылась»; «если мама сказала, что «я – плохая дочь», то так и запишите – «плохая».
Я и написал. К счастью, акцент в материале сделал не столько на межличностные отношения, не названных, естественно, поименно, женщин, сколько на морально-нравственные коллизии, возникающие иногда меж людьми и их разрешение в реальной жизни, на понятия материнского и дочернего долга и чувство любви к рядом живущему. Публикация под рубрикой «Письмо позвало в дорогу», помнится, была на редакционной летучке даже отмечена коллегами – как удачная.
Несколько лет спустя, проезжая по каким-то делам через Пухту, остановил машину в поселке и в придорожном, единственном в округе магазинчике поинтересовался у продавщицы заросшей травой калиткой к дому той бабушки. Женщина сказала, что нет больше бабушки.
Из магазина вслед за мной вышла женщина, видимо, услышавшая мой к продавщице вопрос.
– Вы не помните меня? – подошла она ко мне. – А вот я Вас узнала сразу. И статью в газете, хоть и не назвали меня в ней по имени, – помню. Я – та «невнимательная дочь». У которой «родная кровинка в падчерицах».
Я удивлённо – вот те на! – узнал работницу детского сада, нормальная беседа с которой когда-то так и не получилась.
– Зла на Вас, скажу сразу, не держу; в конце концов, фактов не исказили, мораль статьи по-человечески понятная. Но…
Предположив, что не просто так «приземлила» меня (хоть и не агрессивно) женщина, предложил отойти в сторону, поговорить. Она не отказалась.
– Знаете, с характером мама, царство ей небесное, была, - поделилась она. - И я, может, тоже не подарок, но с моей первой любовью ведь мама меня развела. С другим потом сошлась – опять не хорош для неё оказался. Дети мои – и то лишний раз, бывало, не приголубит. Характер такой... Случись в доме размолвка (все ведь вместе жили и разные в семье ситуации бывали) – назавтра едва ли не весь поселок «в курсе». Думаете, от хорошей жизни отдельный вход сделали в квартиру, точнее – на другую половину?
Вы поймите меня, - помолчала она. - Не могла (да и не хотела) я тогда обо всём этом рассказывать: мать всё-таки. Да и зачем кого-то в чем-то разубеждать, что-то доказывать – проблема-то сугубо семейная… Чего, как говорится, выносить из избы сор…
Словом, деликатно, хоть и запоздало, «скорректировала» мои тогдашние «расследования» пухтянка. Впрочем, и хорошо, что скорректировала. Во всяком случае, для меня это стало уроком: не всегда, выходит, можно доверять свидетельствам, казалось бы, и проверенным. Особенно, что касается человеческих судеб, поступков людей, которые являются лишь следствием человеческих взаимоотношений, глубину и сложность которых не всегда можно понять до конца.
И тем более – уложить в «прокрустово ложе» газетной статьи. Можно и так перефразировать известное высказывание: мы, журналисты, отвечаем за то, о чем пишем, кого и как выставляем - в том или ином свете, поддавшись иногда сиюминутному порыву.
Да ведь и такая вот «ответка» может прилететь…
СЕКЛЕТИЯ, ЛЕСНАЯ ПЕВУНЬЯ
Как-то, это было накануне очередного съезда в Москве, получил редакционное задание написать для газеты о его делегате. Назначенный героем будущего очерка человек – вполне конкретных качеств; «национальный кадр», «передовик производства», «рабочий из лесной глубинки». А попутно – собрать, на что глаз ляжет, иной материал для газеты, скажем, короткие информации или что-то, например, для будущей зарисовки о человеке-труженике.
Задание как задание. Да и дело-то привычное, не впервой чай.
В местной «гостинице», то есть в приспособленной для командированного люда леспромхозовской квартире, соседями по койкам оказались такие же командированные – инструкторы обкома. Один, оказалось, должен моему «герою» помочь подготовить (на случай, если тому дадут слово в Москве) текст соответствующего выступления на актуальную тему, другой – помочь в решении неких «оргвопросов». Словом, целый десант в лесной поселок Шалговаары высадился!
Как водится, «сориентировался на местности», начал собирать материал…
С будущим «героем» очерка условились: встречаемся рано утром у него дома. Потом – вместе едем на делянку (необходимой «цифирью» в конторе ЛПХ я уже запасся).
Прихожу, а он за плотным завтраком перед поездкой в лес – полстакана «Московской» на грудь. Эка! – несколько удивившись, отмечаю про себя. В лес приехали, наблюдаю: парнишку окопщика вместо обычного, всей бригадой, чаепития перед началом работы услал на дальнюю ламбушку – за водой «про запас». Заглянувший в балок мастер участка (похоже, недавний выпускник вуза), обговаривая предстоящие лесосечные работы, указал место будущей делянки для звена.
– Не пойду туда! – сразу осадил его мой «подопечный». И показал рукой: – Буду валить вон на том взгорке.
Ничего себе реакция! – снова удивился я.
На соседней делянке, разговорившись с таким же вальщиком, не преминул поинтересоваться, из-за чего это сосед отказался валить лес там, где указывал молодой специалист.
– Василий у нас такой! – с едва заметной ноткой ревности отреагировал рабочий. – Ему ведь как передовику завсегда лучший участок. А нам – собирай плановые «кубы» по сосенке.
Но всё-таки объяснил, чем разнятся эти два лесосечных участка, если иметь в виду удобство валки с последующей трелевкой древесины с косогора. Деталь занятная, однако, смекаю я, начиная понимать возможную причину немногословной реакции людей на мои расспросы о вальщике - передовике.
Рабочий день в лесу зимой короток, если исключить часы на дорогу туда и обратно. Покидая делянку, оглядел свежие, Василия, пеньки – после четырнадцатой сосны мой герой больше уже не заводил бензопилы… Может, не молод уже, чтоб жилы рвать, предположил я…
Вечером, сидя в «гостиничном» номере, пришел к выводу: привлекательным герой, если исходить «из фактуры», у меня ну никак не складывается. Скорее наоборот, невыразительным каким-то получался, серым, как сушина на краю леса, хоти я этого или нет. А писать "сушняк", опираясь только на сухие цифры былых показателей, без большой симпатии к своему герою – душа не лежит… Но и возвращаться в редакцию без материала, в данном случае – очерка о человеке-труженике, – не след; рабочая командировка все-таки.
Еще на делянке кто-то обронил, что в бригаде лесорубов, а если быть точным – именно у «моего» Василия, много лет трудилась сучкорубом некая Секлетия, правда, сейчас – уже пенсионерка. Она в годы оны подняла здесь, в поселке, двух дочерей, похоронила надорвавшегося на лесозаготовках мужа и сейчас коротала век одна, хотя когда-то, рассказали, была в лесу ловкой, неутомимой труженицей, легкой на подъём, отзывчивой, охочей до шуток и песен. Вот с ней-то и решил познакомиться поближе, благо дело «наводка» располагала, а адресок люди подсказали.
Секлетия встретила поначалу меня без особого интереса. Мол, в общем-то не бабье это дело – топором махать, да так уж сложилась жизнь, что, почитай, лучшие годы в лесу; то ли баба, то ли мужик – сразу и не разберешь, когда в телогрейке и ватных штанах в снегу по это самое меж ёлок валандаешься. Но постепенно она – слово за слово – отошла. Разговорилась.
Оказалось, совсем молодой девчонкой приехала сюда из Белоруссии, по так называемому оргнабору. Думала, деньжат подзаработает, паспорт выправит (колхозникам паспортов тогда просто так не давали) и вернется в родную деревню. Да не так сложилось; вскорости вышла замуж за местного паренька, дети пошли… А когда мужа не стало – «сгорел, как свечка, мой Сеппо!» – куда поедешь? Да и руки от работы топором начали болеть; пришлось по силам дело рукам искать. Теперь-то хорошо, дочери уже выращены, в городах своими семьями живут, замечает она, а мне одной много ль надо!
Помолчав, вспоминает:
– Да, был у Василия друг-соперник; всё силился нас на валке обставить. Да куда там! Нам соревнование это постоянное только азарта прибавляло...
Жилье у Секлетии Сергеевны, правда, не ахти какое – комната с кухней в четырехтрубном, с засыпными стенами доме; такие «времянки» возводились, когда поселок только начинался, да так и стоят до сих пор – которые уцелели. Правда, опилки между внешними и внутренними досками стен давно осели, слежались, поэтому тепло дом, особенно зимой, худо держат, промерзает – дров для печки не напасешься. Хорошо, хоть леспромхоз, слава Богу, с дровами пока помогает, благодарно не преминула уточнить хозяйка.
– Вы, рассказывали мне, песни еще любите..., – напомнил я.
– Да какое там! – это в молодости любила я петь! – откликнулась Сергеевна. – В нашей деревне народ вообще певучий был всегда. Да и в леспромхозе, при клубе, у нас когда-то ведь хор существовал. Бывало, умаешься на работе – сил никаких нет! А как вечер – ноги сами несут в клуб; молодые были, до веселья охочие. Молодежи тогда было много, сил тоже. И «кубики» на делянках давали, себя не жалели. Но жили, скажу вам, в охотку, дружно… Правда, дочки сразу после школы (да я и не неволила в стареющем поселке оставаться) в город подались; старшая техникум закончила, младшая – по медицинской части пошла. Наезжают летами…
Где-то за полночь уже (дважды чай подливала в чашки в красный горох хозяйка) покинул я, убрав диктофон, гостеприимный дом в сугробах на краю поселка. На душе было легко – то ли от бодрящего, «со слониками», чая, то ли от душевной беседы с Секлетией Сергеевной, то ли от ощущения появившегося профессионального азарта в голове. Бодро скрипя сапогами по снегу, я уже предвкушал, как приду в «гостиницу» и выведу на листе блокнота уже сам собой сложившийся заголовок: «Секлетия, лесная певунья».
В нашем, журналистском, деле важно ведь, чтоб сам человек, о котором взялся писать, прежде всего – глянулся, то есть нравился. А еще – «зачать», как обычно говорю, первый абзац будущего материала. А остальное – само собой как - будто – напишется.
ЛИДИЯ
«Лежание» в больнице обогащает новыми чувствованиями и наблюдениями. Чувствованиями своей беспомощности и покорности следовать установленным для пациентов правилам пребывания в лечебном учреждении. Правда, они совсем не затруднительные; проходить прописанные лечащим врачом процедуры, пить лекарства и в установленное режимом время принимать пищу – по большей части неаппетитную, но, как считается, сбалансированную. А так – лежи себе и лежи в койке, безропотно повинуясь требованиям медицинского персонала и «набираясь здоровья», как обнадеживающе рекомендует санитарка Лидия.
Наблюдать за Лидией – одно удовольствие. На вид – далеко за шестьдесят, а губки – подкрашены, рыжие, с так называемой «химической» завивкой волосы - под платочком, повязанным по моде едва ли не сороковых годов. Но главное – «лентяйка» так и ходит, так и ходит в её по-мужски крупных руках. Кажется, только что зашла в палату - «Утро доброе, мужчины!», а уж и пол вытерт, и мусор – в корзинке под умывальником, и – между делом – ободряющее слово бедолаге-пациенту. Посмотришь на неё – оптимистка и жизнелюбка, демонстративная усталость и хандра душевная – не для таких. Так сказать, сплошной позитив в белом халате. Причем не чурающийся даже самой грязной работы.
В нашей четырехместной палате лежал дедок. Похоже, из глубинки. Во всяком случае, его никто ни разу не навестил, не послал передачку со всякими там бананами и печеньями. Дедок был совсем слабый, можно сказать – беспомощный. Лежащие в палате, как могли, опекали старика – яблоко из столовки принесут, конфетой угостят, в кресле-каталке по нужде помогут утвердиться.
Бывало, дед и под себя ходил в забытьи. Понятно, обихаживать беспомощного старика – занятие не из приятных, так что неудовольствие свое его «причудами» персонал даже и не скрывал.
Однажды такое случилось в смену Галины. Однако вопреки нашим ожиданиям она пенять опростоволосившемуся деду не стала, а споро поменяла постельное белье, обтерла влажными салфетками запачканное «хозяйство» старика и даже, сбегав куда-то, принесла постиранные «треники» (своих замен у деда не нашлось) и похожую на женскую кофтёнку (мол, кто-то на радостях это добро в больничке оставил). И всё – с шуткой да присказками, без нарочитого намека на брезгливость...
Палата молча наблюдала за действиями санитарки. А когда дедок успокоился в койке, а за Галиной закрылась дверь, мой достаточно молодой визави в палате обронил, ни к кому не адресуясь:
- Легко, наверное, мужику с такой бабой жить. И присмотрит, и руки на месте…
Я промолчал – знал уже, что никакого мужика у Галины нет. Словоохотливая, как говорится, душа нараспашку, она в процессе выполнения своих служебных обязанностей в палатах нашего урологического отделения «барановской» больницы как-то обронила:
- Эх, если б не четырнадцать тысяч всего пенсия, да еще не старуха-мать на руках… Не рукавица ведь…
Как выяснилось, когда-то она, пойдя по стопам матери, трудилась на «Слюдянке» так называли для простоты Слюдяную фабрику имени 8 Марта в Петрозаводске. Щипала слюду - щипальщицы и калибровщицы слюды составляли тогда костяк трехтысячного, насколько помню, коллектива - женского в основном. Кстати, дружный и интересный людьми был коллектив; не раз там бывал и помню – и станочниц тамошних в белых халатах, и легендарный хор «Слюдянки»… А потом фабрику закрыли. И слюдяницы – профессия-то, можно сказать, уникальная - пополнили армию безработных.
- Мне, можно сказать, еще повезло, - делится Галина. – Знакомая помогла устроиться санитаркой в больничку. Вот так последние тридцать лет здесь и кукую…
А «кукую» потому что она, к огорчению моему, - и в самом деле «кукушка бездомная», хоть не унывает и виду, как ей живется-можется, не подает. На фабрике, рассказывает, дали в свое время квартиру, да непутевый сын в девяностые годы связался «с южанами» и оставил в итоге без крыши над головой. Да и сам сгинул в то лихое десятилетие. Вот и мыкается женщина почитай все последние годы по съемным, даже и без благоустройств, «квадратам» с престарелой матерью на руках. Пенсия вся, понятно, уходит на оплату съемного жилья.
Ну и рада, улыбается, что всё-таки не белоручкой росла. А за больничку – двумя руками держится; приработок все-таки к невеликой пенсии. И не последнее дело - среди людей день-деньской.
ЦВЕТОК
- Я - иностранка… Иногда ошибаюсь в словах, простите, – обронила медсестра, объяснявшая что-то соседу по палате.
Пригляделся. И в самом деле – из-под марлевой маски внимательно глядели большие восточные карие глаза. Эта волоокость и тонкие брови вразлет под обрезом белой шапочки, такой же белый платок вокруг лица девушки да аккуратно уложенный пук волос, выдавали явно не славянское лицо девушки.
Я уже заприметил эту невысокую медсестричку; свою работу она, обратил внимание, делала со спокойной деловитостью, аккуратно, но уверенно, как будто бы и не реагируя никак на привычные в больничной среде мелкие капризы обитателей палат. Слышал, как её окликали Ириной. Хотя у меня с самого начала её внешность вызвала иные именные ассоциации. Ну там имена Лейла, Гюльчатай что ли представлялись… Поэтому, выбрав удобный момент, подошел к ней, раскладывающей на столике медикаменты.
- Вы, Ирина, давеча сказали, что «иностранка»…, - полюбопытствовал я для затравки разговора.
Она легко, не удивившись вопросу, откликнулась:
- Да, и правда иностранка; таджичка я. А здесь учусь, в университете; уже на втором курсе.
- И так уверенно говорите по-русски… В русской школе учились?
- У меня мама – русская. Поэтому у себя дома, а я из Душанбе, мы говорим в основном на русском. Тем более что папа русский язык тоже знает.
- Сюда приехали, значит, чтоб стать врачом?
- До диплома врача мне еще далеко – учиться и учиться, - улыбнулась она. - Но в России, у вас в Петрозаводске, мне нравится. У нас в Таджикистане к русским, к сожалению, иногда и так относятся: «чемодан – вокзал – не держим»… Здесь – не так.
А в БСМП я подрабатываю. Опять же практика. А имя у меня не Ирина; так в отделении зовут. С таджикского в переводе на русский - моё имя – Цветок. Гульниза, Гуля, зовет мама.
Как оказалось, Ира, то есть - Цветок, – далеко не единственная «иностранка» на медфаке. Вместе с ней постигают медицинскую науку еще несколько девушек мусульманок и парней из когда-то братских республик. В хирургическом отделении к подрабатывающим иностранным студентам отношение как к своим. Тем более что здесь размещена университетская кафедра. К тому же мусульманки, как пояснили, не страдают вредными привычками, к подработкам, как правило, относятся очень ответственно, а с пациентами общаются ровно, с неизменным вниманием.
К сожалению, еще побеседовать с моей «иностранкой» не случилось – меня выписали. Но почти мимолетное знакомство с ней в памяти осталось; уж больно приглянулась её мягкая, как успел заметить, манера поведения с обитателями палаты.
Невольно захотелось верить, что в жизни у неё всё будет хорошо. Годы студенчества, как водится, пролетают быстро, едва заметишь. И кто знает, на какой земле окажется, в какую почву пустит корни этот цветок! Главное – дай бог! не завянет он, не пропадут приобретенные в суровом северном городе знания, прорастут в любом краю добром и состраданием ко всем рядом живущим.
Только ведь добром и любовью к ближнему истинно ценен и богат человек.
ПОДЗЕМНАЯ РЫБАЛКА
Эту историю услышал в поезде Костомукша – Петрозаводск, когда возвращался из командировки на тамошний ГОК. В вагоне моими соседями по купе оказались два разновозрастных мужика: один – лет под тридцать, второй – под пятьдесят с гаком. Судя по разговорам между ними, оба в свободное время занимаются охотой и рыбалкой, благо дело, в наших карельских озерах еще есть рыба, а в не вырубленных пока лесозаготовителями лесах – зверь и птица. А редкий охотник или рыбак, если подвернется пусть и случайный, но благодарный слушатель, не найдет, чем похвастать. А уж в долгой дороге под монотонный стук колёс – тем паче, если под пивко или подо что покрепче...
Впрочем, занятый своими мыслями, я, не будучи ни заядлым рыбаком, ни удачливым охотником, не прислушивался к разговору попутчиков, быстро нашедших для него общие темы. Но один момент меня невольно зацепил, что называется.
– …Знаешь ведь, что наш район до войны частично был финской территорией. А потом эти места отошли к нам. Старожилы рассказывают, что раньше, бывало, люди к родственникам и после войны в гости друг к другу ходили прямо через границу. И туда, и оттуда. Потому как тропы знали! – просвещал (пересказываю, разумеется, своими словами) седеющий уже мужчина своего визави. – Да что там граница! Вот случай один, произошедший со мной, расскажу…
Жил в нашем поселке дед. Видал я: раненько утром пестерь, шарабан то есть, из березовой коры за плечи – и в сторону болота (болот и ламб в округе – не мерено). А дело к обеду – он уже рыбу во дворе чистит. Интересно мне стало: не на болоте же рыбачит! До озера-то пешком за просто так не сбегаешь. Решил (молодой еще был!) последить за дедком.
Только дед пестерь за спину – я следом, хоронясь за кустами.
Он редким сосняком да за каменистую горушку перед болотом закатился и пропал. Я, помешкав, на камешки следом вылез, а он уже на середине болота. Жерди в руках вместо удочек. Пока я удобный выход к болотине искал, дед вовсе исчез, как будто его и не было.
В следующий раз я деда, когда он навострил лыжи к болоту, обогнал, схоронился в кусточках. Жду. Тот мимо меня прошел, две жердины, к старой ёлке приставленные, поднял и на топкое болото шагнул… Жердину положит, по ней пройдет, потом – вторую под ноги... А потом уже и без них – до середины болота, где и пропал опять.
Устроился я в отдалении; уж очень любопытно мне стало, чем дело кончится. Смотрю, часа через два над кочкой показался, через болото тем же макаром возвращается.
– Неужели с рыбой? – подал голос сосед по купе.
– А то! Только он мимо меня прошел, я – к его жердям. И подсмотренным образом – на зыбкое болото.
– Ну и…?
– Вот тебе и «ну»… На болоте – не кочка, а своеобразный шатер из мха вокруг небольшой полыньи и дощечка для сиденья, на колышках, у края. На приступочке – короб с донками и прочей рыболовной мелочью. Тут же прикормка какая-то лежит, червячки всякие в баночке с землей.
Не удержался, донку снарядил и – в воду. И что ты думаешь? Клюнула рыбка, за ней – вторая, третья… Только успевай с крючка снимать. Это я потом дотумкал: знать, болото с ламбами окрестными водой сообщается. Раньше, наверное, между ними речка была, потом заболотилась по верху. Вот рыба и ходит подземной протокой из озерца в озерцо, Лови – не хочу, особенно, если в каком-то месте прикормлена.
– Ну и где это «рыбное» болото?
– Извини, брат. Не могу сказать; зарок дал.
– Кому? Уж не деду ли? Болото-то, чай, ничейное…
– Так-то оно так. Но – слушай! – когда я из болота выбрался, меня дед ждал уже – с топором в руке.. «Ну, что, - спокойно так спрашивает, - делать будем? Это местечко рыбное, поясняет, мне мой отец завещал, а ему – его отец. Подход никто не знает. Не хотелось бы мне, дескать, «до колхоза» у лунки дело доводить. Может, оставить тебя тут вместе с уловом и вся недолга? – вопрошает спокойно так.
Честно скажу, не по себе мне вдруг стало и от топора, и от тяжелого взгляда дедовского; мелькнуло в голове, что спросил – вовсе, не дай бог, не в шутку; не зря же он с топором, Выходит, не я его, а он меня выследил-таки.
Словом, веришь ли, клятвенно пообещал деду, что напрочь забуду сюда дорогу и, пока жив, тайну «счастливой» протоки хранить стану. С тем и разошлись.
Такая, брат, история…
Пожилой замолчал. И какое-то время в купе был слышен только мерный стук вагонных колёс.
ПАША-ДИОГЕН
Прозвище это, необычное для наших мест, «Паша Диоген», Павел Лангуев, получил из-за фельетона в газете. А героем оного он оказался, можно сказать, по служебной надобности.
История такая.
Леспромхоз, в который он устроился после армии, рубил лес недалеко от границы, а в её сторону утекала с нашей территории неширокая река. Впрочем, которую и рекой-то назвать трудно – так, водная артерия; её в не дождливое лето в иных местах вброд перейдешь; только весной и разливалась. А лесопункт, где Паша начинал еще обрубщиком сучьев, рубил лес еще ближе, почти в приграничной зоне. И вот, рассказывают, договорилось наше руководство с кем-то из сопредельной страны поставлять заготовленную лесным хозяйством древесину соседям. Точнее – прямо по этой самой речке сплавлять.
Для этого в приграничной зоне в речном русле по весне был оборудован из бревен створ, образующий в течении узкую горловину. У комля этого створа в воде была закреплена с помощью троса бочка из-под селедки, с грузом под её днищем – для устойчивости. Вот в этой-то бочке и наряжен был сидеть Павел, по природе человек спокойный и немногословный, которому начальство, видимо, вполне доверяло.
Его задача сводилась к тому, чтобы ежеминутно проплывающие мимо него в створе бревна специальным молоточком-клеймом, на длинной такой ручке, помечать. В торец «тюкнуть», проставляя «палку» в тетрадке и вечером отчитаться, сколько бревен проклеймил, – вот и вся работа. Кто в верховье скатывает бревна в воду, Павла ни мало не интересовало; главная забота, чтоб лесины по створу шли не пачками и не образовывали в нем затора. А так сиди в бочке и тюкай молоточком с утра до вечера. Чем худа работа?
Не интересовал его и конечный пункт сплавленной древесины, как и её новый владелец. Правда, в прогалине водного створа, уже на той стороне границы, виднелись аккуратная будка на берегу, бревенчатые настилы на воде, по которым с багром в руках ходил такой же работяга, и видимо, решил Паша, сортировал бревна. Еще Паша заметил, что те бревна, которые он не успевал промаркировать в сутолоке проплывающих лесин, «партнер», заметив их, отводил в сторону, в заводь.
Стоять в бочке почти «по грудки» над водой целыми днями и «тюкать», «тюкать» – занятие хоть и не очень хлопотное, но расхолаживающее. А солнышко иногда так сморит, что глаза сами собой закрываются. Паша по армейской службе помнил: если стоишь на посту и клонит в сон (кстати, самое сонное время – около четырех ночи), главное – ни в коем случае не садиться, не прислоняться к чему-либо. Кажется, только сел или прислонился к чему-то... и ты уже спишь – со всеми вытекающими из этой слабины себе последствиями. Но здесь, на отшибе, в лесу, не было ни начкара, ни иного проверяющего, и Пашу это обстоятельство даже в дневную пору совсем расслабляло, особенно если отобедал бутылкой пива. Понятное дело, бревна, пока кемарил, проплывали мимо не протюканными.
Сплавная кампания – не такая уж и долгая случилась. Но Паша успел-таки «спалиться». Как-то побахвалился в поселке не очень пыльной работой, а кто-то «навел» заглянувшего в поселок по делам корреспондента. А журналист интересного снимка ради заглянул не вовремя – «и не лень было в такую даль переться!» – на рабочее место Павла. С самыми благими намерениями, понятно.
Тут-то всё и открылось. И «зафотодокументированный» «сон на посту» Паши, метко нареченного потом «Диогеном», и предполагаемые «кубики» неучтенки, и сама история с лесосплавом… Такой вот фельетон.
К слову, в рассказе нашего фотокора, Валерий Юфа, в редакционной «курилке» эта история имела не проверенное никем дополнение. Якобы Паша в процессе работы на вверенном ему посту умудрился-таки познакомился с сопредельным «партнером» и наладить с ним «деловой контакт» посредством элементарной рыболовной лески, о чем, опять же якобы, свидетельствовали обнаруженные подле бочки пустые бутылки из-под алкоголя не отечественного разлива. Так сказать, своеобразный товарообмен мужики наладили; туда – немаркированные бревна, оттуда – спиртное. Правда это было или нет, кто сейчас скажет!
Валера, помнится, был человек не только легкий на подъем, веселый, но и на всякие выдумки большой мастер. Хотя снимок с «Диогеном» в бочке, свидетельствую, я сам видел в редакции у ретушера.
Правда, давно это было, еще в прошлом веке.
ЗАЙЦЕВСКИЕ САБОТАЖНИКИ
Под Петрозаводском когда-то был совхоз, носящий имя Героя Советского союза В.Зайцева. Совхоз вполне заслуженно ходил в передовиках. Мы, журналисты, охотно ездили туда за материалом для газеты, благо дело, ехать далеко не надо и руководство хозяйством от газетчиков не пряталось, потому как дела у зайцевских ладились и успехов своих они не скрывали.
В очередной раз оказался там весной, перед посадками картофеля. Только приехал в бригаду картофелеводов, которые в хранилище занимались переборкой семенного материала, и начал беседовать с молодой женщиной бригадиром, как к нему подкатила черная обкомовская «Волга».
Из неё вышел секретарь обкома, курировавший сельское хозяйство, в сопровождении одного из главных специалистов совхоза, к слову, впоследствии сделавшего неплохую карьеру в республике.
Поздоровавшись с прекратившими переборку картошки женщинами (не каждый же день в поле увидишь столь высокое начальство), секретарь обкома поинтересовался у бригадира, почему не начаты посадки. Услышав в ответ лаконичное «рано», выговорил уже главному специалисту: мол, вы, надеюсь, знаете, что есть совместное с совмином постановление обкома, касающееся сроков посевной, что поставлены конкретные организационные задачи на этот счет. Специалист дипломатично закивал в ответ.
Задав еще несколько вопросов картофелеводам, высокий гость пошел к машине, строго напутствовав полеводов:
- Начинайте уж посадки, товарищи! Весенний день дорог!
Когда машина скрылась из виду, я не мог не поинтересоваться у бригадира:
- Ну и что вы намерены предпринять в этой ситуации?
Та не без вызова в голосе ответствовала:
- Да ничего! Будем пока семена готовить… И чуть помешкав, пояснила: - Понимаете, почва действительно должна прогреться. Минимум - до четырнадцати градусов. А холодная земля только всходы замедлит. Так что не будем горячку пороть...
Такие вот «саботажники» в зайцевском совхозе были.
РЕАЛИИ ЖИЗНИ
В городском комитете народного контроля (был когда-то такой общественный институт) рассматривается вопрос о приписках в стройтресте. Мария Бредихина, председатель комитета (к слову, о её принципиальности и въедливости в городе ходили легенды) после доклада заместителя комитета о результатах проверки общественными контролёрами финансово-хозяйственной деятельности треста грозно стыдит руководителя строителей и его главного бухгалтера за допущенные в ходе строительства объекта нарушения.
Итог скрупулезного разбирательства об обнаруженных приписках при производстве работ – всё на цифрах и фактах! – строгий выговор руководителю (кстати, позднее доросшему до поста градоначальника) и денежный начет (обычно в таких случаях - в размере одного или двух должностных окладов) - главбуху.
В перерыве заседания, после рассмотрения вопроса о приписках, иду по длинному коридору горисполкома, в котором «квартировал» комитет, следом за провинившимися руководителями и слышу, как начальник треста успокаивает буквально расплакавшуюся на заседании комитета женщину-главбуха:
- Да не бери ты, Сергеевна, в голову этот начёт! Я тебе вдвойне верну - премией. Вот у меня этих выговоров – не сосчитать! И не парюсь…
Нарушения такого рода, к слову, были не редкость при производстве строительных работ. Помню случай: в столице республики подрядчик пытался сдать в эксплуатацию (то есть представить госкомиссии) новую школу - без пола в спортивном зале и без смонтированной системы вытяжной вентиляции, да еще и возмущался, что из-за «таких мелочей» не принимает (не согласовывает акт) директор школы объект.
Реалии жизни, однако.
Свидетельство о публикации №226111801385