Сцена. Конец Гапона

Сцена: «Конец Гапона»

Место действия: Озерки. Дача Звержицкой на отшибе у озера, нанятая на вымышленное имя знаменитого сыщика «И. И. Путилина». Большая комната со старым диваном и столом. С одной стороны — тонкая перегородка и дверь в маленькую боковую комнату, запертая снаружи на массивный висячий замок. С другой стороны — дверь в прихожую и коридорчик, ведущий к черному ходу и клозету. В окнах вид на замерзшее озеро.

Время действия: Вторник, 28 марта (10 апреля по новому стилю) 1906 года. Около 6 часов вечера. Сгущаются ранние весенние сумерки.

Действующие лица:
• Пётр Моисеевич Рутенберг («Мартын», 27 лет) — инженер, эсер.
• Георгий Аполлонович Гапон (36 лет).
• Четверо боевиков (включая Молодого боевика и Старшего боевика, который знал Гапона еще по «Собранию» и стоял рядом с ним 9 января) — суровые люди, одетые как рабочие, в тужурках и сапогах, с застывшими, каменными лицами.

(На сцене Рутенберг и четверо боевиков).

РУТЕНБЕРГ (удовлетворённо). Место глухое — хоть криком кричи. Дача снята на имя Путилина. Был такой великий сыщик. Пусть умники в департаменте полиции ищут его потом, а мы посмеёмся. (Обращается к троим боевикам, показывая на боковую комнату). Сидите тихо. Ни шороха. Слушайте внимательно. Я попробую развести его на разговор. Потом я открою дверь, зайдёте вместе, обезоружите его — у него всегда в кармане револьвер. Свяжем, предъявим показания извозчика… и будете судить. (Поворачивается к Молодому боевику). А ты ступай в коридор к черному ходу. Если вдруг дворник заявится — займешь его и уведешь от дачи.

СТАРШИЙ БОЕВИК (из-за двери, глухо). Не сомневайся, товарищ Мартын. Все помним. Раз всё правда, что ты нам говорил, не будем дожидаться решения партии. Живым он отсюда не уйдет.

РУТЕНБЕРГ. Верёвку приготовили?

СТАРШИЙ БОЕВИК. Всё готово, и крюк есть подходящий.

(Трое боевиков скрываются в боковой комнате, Рутенберг навешивает снаружи висячий замок. Молодой боевик уходит в коридор).

РУТЕНБЕРГ. Я пошел на станцию. Поезд из города в четыре отходит, он вот-вот подойдет.

(Свет приглушается, обозначая течение времени — около получаса).

(Свет снова зажигается. В окнах синеют сумерки. Слышны шаги по деревянным мосткам и скрипучему снегу. Входят Рутенберг и Гапон. Оба тяжело дышат, будто быстро шли).

ГАПОН (сбрасывая с плеч тяжелую шубу, усмехается). Ну и нагнал же ты страху на самого себя, Мартын! «Сыщики, сыщики…» Ну, стояли двое у каланчи. Мало ли кто в Озерках гуляет?

РУТЕНБЕРГ (сухо, не снимая пальто). Я филера за версту по походке узнаю. Как только мы к ним свернули, они через мостик к театру нырнули. Ты привел за собой «хвост».

ГАПОН (машет рукой, самодовольно щурится). Да брось ты! Кому я нужен? Я в понедельник был у Камышанского, прокурора судебной палаты. Он мне прямо сказал: «Вы, Георгий Аполлонович, амнистированы еще двадцать первого октября. Живите спокойно». Так что я теперь человек легальный! А ты всё прячешься, всё тени своей боишься. А я даже револьвера сегодня с собой не взял. Кого мне бояться? Своего друга, который меня спасал девятого января? (Останавливается на пороге, подозрительно оглядывает комнату). Погоди… Там никого нет?

РУТЕНБЕРГ (выдерживая взгляд). Никого. Я же сказал — пустая дача, только вчера сняли.

ГАПОН (успокаивается, потирает озябшие руки). Ну и славно. Выпить бы чего-нибудь. Озяб я в этом поезде…

Газеты нынче читал? То, что пишут, дескать Дурново и Витте уходят, ерунда. Они и не думают уходить и не уйдут. Думу разгонят штыками. Рачковский то же самое говорит... 

Ну, что скажешь?

РУТЕНБЕРГ (начинает ходить по комнате, стараясь говорить громко и отчетливо, чтобы за стеной слышали каждое слово). Ну так вот, Георгий… Долго я думал. Всю неделю думал. И в среду, когда мы на извозчике ехали, и вчера, когда твою записку в ресторан Кюба получил. Не могу я решиться.

ГАПОН (раздраженно кривит губы). Надо кончать, Мартын! И чего ты ломаешься, как красная девица? Двадцать пять тысяч рублей! Это же громадные деньги!

РУТЕНБЕРГ (останавливается). Постой. Ты же в Москве, в «Яре», мне говорил, что Рачковский дает сто тысяч за Боевую организацию! Почему вдруг двадцать пять?

ГАПОН (небрежно отмахивается). Я тебе этого не говорил. Это недоразумение. Сто тысяч даже за покушение на Дурново дать никак невозможно. В особенности при теперешнем положении финансов. Рачковский божится, клянется, что таких денег ещё никому не платили. Другие дела им обходились не более пяти тысяч. Двадцать пять тысяч рублей — это хорошая цена. Двадцать пять тысяч — это за одно дело! За одно! Но можешь свободно заработать и сто тысяч — за четыре дела! А тут — двадцать пять! Наличными!

РУТЕНБЕРГ. Департамент так раскошелился?

ГАПОН (понижает голос, но в тишине пустой дачи слышно каждое слово). Они в отчаянном положении, Мартын. Рачковский мне по секрету признался: по эсерам у них сейчас никого нет! Ни одного агента! Были, говорит, два человека, очень серьезных, совсем было добрались до самого центра… да не вышло, провалились. Им до зарезу нужен свой человек наверху.

А в Москве у вас есть что-нибудь?

РУТЕНБЕРГ (сухо). Есть.

ГАПОН (оживляется, подается вперед). По генерал-губернатору Дубасову?

РУТЕНБЕРГ. Да.

ГАПОН. И как там дела?

РУТЕНБЕРГ. Хорошо. Как всюду.

ГАПОН (удовлетворенно кивает). Вот видишь! Рачковский места себе не находит, боится покушения на Дурново. Так что завтра в десять часов вечера у Кюба ты можешь свободно ему все выложить. Он человек порядочный, не надует. Заплатит с благодарностью, как только убедится, что товар стоящий. А если надует — мы его самого убьем! А можно так — деньги получить и убить их обоих, Рачковского и Герасимова. Это я взял бы на себя. Только надо так сделать, чтобы уйти. Я всегда говорил, что Боевая Организация поступает неправильно, что не спасает своих людей. Каляев, например, мог быть свободно спасен, если бы были лошади.

РУТЕНБЕРГ. Ну о чём ты говоришь? Ты же не сможешь их убить. Я бы смог, но не ты. (Делает шаг к дивану). Георгий, ты не о том говоришь! Я не за деньги боюсь. Люди погибнут! Если я назову их имена, выдам явки — их всех повесят!

ГАПОН (снисходительно смеется, как взрослый над глупым ребенком). Да ты не смущайся! Ведь я тебе уже объяснял: они арестовывают не сразу, а только тогда, когда все созреет, как спелый фрукт. Значит, у тебя будет время предупредить товарищей! Скажешь: «Ребята, узнал из верного источника, дело неладно, надо немедленно скрыться». И всё! А мы тут ни при чем. Мы Рачковскому скажем: «Люди заметили слежку и разбежались».

РУТЕНБЕРГ. Как же они скроются?! Рачковский на следующий же день после нашего свидания приставит к каждому из них по десять филеров! Убежит один-два, а остальных все равно вздернут на виселице!

ГАПОН (равнодушно пожимает плечами). Ну… жаль, конечно. Ничего не поделаешь! Посылаешь же ты, наконец, своих Каляевых на виселицу? Посылаешь! Ну и ладно. Какая разница, от чего им помирать — от своей бомбы или от царской петли?
РУТЕНБЕРГ (тихо, с трудом сдерживаясь). А если ЦК узнает о моих сношениях с Рачковским? Они ведь без разговоров пустят мне пулю в лоб.

ГАПОН (встает с дивана, начинает важно расхаживать по комнате). Не смогут. Главное — доказательств нет! Не пойман за руку — не вор. Документов никаких. А обставить дело практически так, чтобы товарищи тебя не заподозрили — об этом Рачковский позаботится. Он умный человек, всё обставит так, что не подкопаешься. О "нашем деле" знают только Рачковский, Герасимов, Дурново и царь.

РУТЕНБЕРГ. Ты знаешь, что на днях царю представлялся Тихомиров?

ГАПОН. Разве?

РУТЕНБЕРГ. Да. И серебряную чернильницу получил с какой-то надписью. За полезную службу. И ты, пожалуй, серебряную чернильницу получишь.

ГАПОН  (деланно смеётся). Что ж! Можно будет в ломбард заложить…

Так вот.  В крайнем случае — арестуют тебя на время вместе с другими, подержат в крепости и выпустят. А ты в это время капиталец сколотишь!

РУТЕНБЕРГ. Ты, я смотрю, сам капиталец сколотил. В Монте-Карло в рулетку играл, в «Яре» кутишь… Куда ты дел те пятьдесят тысяч франков, что Соков тебе летом на оружие для рабочих передал?

ГАПОН (мгновенно мрачнеет, голос становится злым, капризным). Все израсходовано! Осталось не более тысячи. Семьям рабочих помогал, Петрову на дорогу давал… А что я в Монте-Карло играл — ну играл. На пустяковую сумму, и притом выиграл! И плюю я на всех! И на печать, и на ваши революционные партии! Газеты — либо жидовские, либо подкупные, грош им цена. Мне важно мнение моих рабочих. А они мне верят! Я теперь мастерские буду устраивать — кузницу, слесарную, булочную. Со временем фабрику откроем, я тебя директором поставлю!

РУТЕНБЕРГ (в упор). А если рабочие… хотя бы твои, выборгские… узнают про твои обеды с Рачковским? Про то, что ты меня ему выдал как члена Боевой организации и покаянное письмо министру Дурново написал?

ГАПОН (останавливается, смотрит на Рутенберга в упор, с наглой уверенностью). Никто этого не знает и узнать не может. А если бы ты вздумал это напечатать… я на следующий же день в «Новом времени» объявлю, что ты сумасшедший! Что у тебя мания преследования! Ни улик, ни свидетелей у тебя нет, Мартын. И мне — мне, вождю Девятого января! — поверит вся Россия, а тебя засмеют!

(Пауза. Гапон оглядывается по сторонам).

ГАПОН. Послушай, где у вас тут клозет?

РУТЕНБЕРГ (кивает на дверь в коридор). Там, в сенях, у черного хода.

(Гапон открывает дверь в коридор и сталкивается лицом к лицу с Молодым боевиком. Боевик от неожиданности отшатывается и скрывается в темноте коридора, захлопнув за собой дверь. Гапон в ужасе отскакивает назад в комнату к Рутенбергу).

ГАПОН. Мартын!.. Какой ужас!.. Нас слушали!!

РУТЕНБЕРГ. Кто слушал? О чем ты?

ГАПОН (хватает Рутенберга за лацканы пальто, трясет его). Там человек! Только что из-за двери выскочил! Я его лицо видел — молодой, в поддевке, кепка в руке! Он всё слышал! Каждое слово! У тебя револьвер есть?!

РУТЕНБЕРГ. Нет. 

ГАПОН   У меня тоже! Всегда ношу, а сегодня, как нарочно, дома оставил! Пойдем посмотрим! Он в сени к черному ходу убежал!

РУТЕНБЕРГ. Пойдем. (заглядывает в сени) Никого там нет. Тебе показалось со страху.

ГАПОН (мечется по комнате). Нет, не показалось! Надо дворника позвать! Надо обыскать дачу! 

РУТЕНБЕРГ (жестко берет его за локоть). Ты с ума сошел?! Только полиции не хватало. Пойдем заберем вещи и уйдем.

(Гапон нервно оглядывается. Вдруг он замечает, что дверь в коридор слегка приоткрыта, а за ней в щели чернеет край поддевки).

(Гапон замирает. Зрачки его останавливаются. Он молча, как лунатик, поворачивается к Рутенбергу и судорожно тычет пальцем в щель за дверью).

ГАПОН (сиплым, свистящим шепотом). Он там… За дверью…

(Рутенберг подходит, распахивает дверь и за руку выводит на свет Молодого боевика. Не успевает Рутенберг сказать ни слова, как Гапон со звериным рыком бросается на боевика. С невероятной ловкостью он заламывает ему руку, в одно мгновение обшаривает карманы, нащупывает тяжелый револьвер и с силой впечатывает Молодого боевика спиной в стену).

ГАПОН (задыхаясь от ярости и страха, глаза налиты кровью).  Мартын, у него револьвер в кармане! Его надо убить! Сейчас же убить!! (Поворачивается к боевику). Не бойся, миленький, не бойся. Ты только скажи, кто тебя подослал, кто?

(Рутенберг молча подходит, запускает руку в карман Молодого боевика, забирает револьвер в свой карман. Затем отступает на два шага к боковой двери. Смотрит на Гапона тяжелым, мертвым взглядом. Резким движением срывает с пробоя висячий замок и распахивает дверь настежь).

РУТЕНБЕРГ. Вот мои свидетели, Георгий.
 
(Дверь распахивается. Из темной боковой комнаты не выходят, а буквально вываливаются, прыжками бросаются вперед трое боевиков. Из их груди вырывается один общий, страшный, утробный стон: «А-а-а-а!..»)

(Они вцепляются в Гапона. Гапон отпускает Молодого боевика, в ужасе отшатывается).

ГАПОН (пронзительно кричит). Мартын!! Что это?!

(В этот миг из толпы вперед выступает Старший боевик. Свет из окна падает ему прямо на лицо. Гапон узнает его — это тот самый кузнец, что шел рядом с ним 9 января у Нарвской заставы).

СТАРШИЙ БОЕВИК (тихо, страшно). Узнал, отец Георгий? Я сейчас за стенкой каждое твое слово слышал.

(Боевики скручивают Гапону руки, начинают вязать веревкой, валят на пол).
ГАПОН (отчаянно бьется, извивается, кричит срывающимся на визг голосом). Товарищи! Дорогие товарищи! Не надо! Это ошибка!

ВТОРОЙ БОЕВИК (скручивая веревку на его локтях). Мы тебе не товарищи! Молчи, Иуда!

ГАПОН (пытается вырваться, его лицо искажено ужасом). Товарищи! Все, что вы слышали — неправда! Это я нарочно говорил! Чтобы Рачковского обмануть! Чтобы деньги у них выманить на наше дело! Я же ради идеи!.. Ради рабочих!

СТАРШИЙ БОЕВИК. Знаем твои идеи!

(Рутенберг стоит в дверях боковой комнаты. Лицо его бледно, как полотно).
РУТЕНБЕРГ (глухо). Все ясно, товарищи. Он сам все сказал. Предатель. Провокатор. Осквернил память тех, кто полёг Девятого января. Ведь он друг мне когда-то был. Решайте сами.

(Рутенберг поворачивается, отходит к окну и садится на стул спиной к боковой комнате, закрывает лицо руками).

СТАРШИЙ БОЕВИК (торжественно и сурово). Приговор один: казнить. Дайте ему последнее слово.

ГАПОН (голос его срывается в рыдания, он ползает на коленях по полу). Братцы… Родные… Пощадите! Во имя прошлого нашего пощадите! Вспомните Девятое января! Я же под пулями с вами шел! Я же за вас жизнь отдавал!

ВТОРОЙ БОЕВИК (глухо, с ненавистью). Мы тебе не братцы! Рачковский тебе теперь братец. Нет у тебя прошлого, поп. Ты его сам под ноги грязным сыщикам бросил.

ТРЕТИЙ БОЕВИК. Ты нашу кровь продал охранке!

(Затаскивают Гапона в маленькую комнату. Слышится шум борьбы, возгласы, вопли Гапона, глухая возня, удар по голове… Затем —   удары тела о деревянную стену и мертвая тишина.  В большой комнате сидит неподвижный Рутенберг. Из боковой выходят четверо боевиков. Лица их суровы, отрешены, они вытирают пот со лба).

СТАРШИЙ БОЕВИК (тихо). Всё, Мартын. Кончено. На крюке от вешалки висит. Мы его развязали, шубой его же сверху прикрыли, чтоб в глаза не бросалось.

(Рутенберг молча кивает, поднимается. В этот момент Молодой боевик спускает с руки длинный, оставшийся свободным конец веревки, на которой повесили Гапона).
МОЛОДОЙ БОЕВИК (оглядывая товарищей). Братцы… Веревка-то длинная осталась. Надо бы поделить. По куску взять… На счастье.

ВТОРОЙ БОЕВИК. Дело говоришь. Веревка висельника — верная примета, от пули бережет.

СТАРШИЙ БОЕВИК (поворачивается к Рутенбергу). Товарищ Мартын, у тебя ножика не найдется? Отрезать бы…

РУТЕНБЕРГ (смотрит на них с отвращением, качает головой). Какое дикое суеверие… Революционеры, сознательные пролетарии, а туда же — веревку висельника делить!
СТАРШИЙ БОЕВИК. Тебе, Мартын, может, счастья и не надо. Ты человек ученый, барин. А нам всякая удача сгодится. Мы возьмем. Дай нож.

(Рутенберг молча щелкает лезвием, открывает ножницы и протягивает нож Старшему боевику).

РУТЕНБЕРГ. Нате. Режьте.

СТАРШИЙ БОЕВИК. Да ты и ножницы припас?

РУТЕНБЕРГ. Универсальный нож. Швейцарский. Со складными ножницами. Режьте, раз вам так надо.

БОЕВИКИ (отрезают себе по куску пеньковой веревки и прячут их за пазуху — точно так же, как год назад прятали его волосы). На счастье!.. На счастье!..

(Рутенберг забирает со стола документы, найденные при Гапоне: бумажник с 1300 рублями, квитанцию на несгораемый ящик «Лионского кредита» № 414 на имя Феликса Рыбницкого и две записные книжки с адресами и шифрами. Запирает дачу на ключ и уходит в темноту, оставляя дачу Звержицкой пустой на целый месяц. Труп обнаружат только в конце апреля, когда хозяйка обеспокоилась отсутствием платы. В кармане жилета полицией была найдена визитная карточка с надписью: «Пётр Иванович Рачковский» и билет до Озерков с правом обратного проезда.

Свет гаснет. Одинокий луч выхватывает вернувшегося к зрителям Рутенберга).

РУТЕНБЕРГ (зрителям). Ещё долго потом тянулась моя тяжба с Азефом. Тот напрочь отрёкся от убийства Гапона, свалив всё на меня одного. Гапон мне не раз потом во сне являлся. Друг был когда-то. Что я наделал... Раз в жизни свихнулся. Перешёл границу, нам, маленьким людям, дозволенную. И никак потом оправиться не мог. Не в русской борьбе было моё предназначение — слишком поздно я это понял. Уехал в Палестину после гражданской войны. Отстраивать свою настоящую родину.


Рецензии