Ромка
То снегом привалит так, что дверь из дому еле открывается и дороги не почищены, до той степени, что сугробы с человека ростом, — денег у района на технику нет, глава третий дом строит; то мороз такой возьмётся силющий — не то что дышать, моргать больно.
А вся округа в ледяном зареве, потрескивая, как сушняк в печке, искрится на февральском солнце. Красиво и жестоко.
Вот и ходил я по такой красоте до остановки, в ожидании школьного автобуса. Матушка моя впереди с лопатой стёжку копает да топчет, а я сзади в дедовской шубе на бараньем меху ползу, как гномик из сказки. Иначе было никак — замёрзнуть легче лёгкого, а ученье дело шибко нужное, правда, тогда нас ещё действительно учили, и смысл в таких мытарствах по существу был.
Ну доползём мы до остановки, а та негодная до ужаса — Советскую всю закрытую, так что снежинка не пролетит, снесли, а эту новомодную поставили, а она — что есть, что нету; крыша выгнута, от земли промежуток, от крыши промежуток, снег летит со всех сторон, укрыться нельзя. Вот с чего абсурд и язвы страшные начинаются — с мелочи.
Постоим так с полчасика, глядь — да ползёт наш старичок, так мы школьный автобус называли. Годов ему было страсть сколько, ещё мои родители на нём в школу ездили, и ездил он в ту пору только на честном слове, которое бывало и подводило, и стояли мы на трассе в мороз, пока водитель наш по кличке Возик, ругая всё на чём свет стоит, шебуршал под капотом, пытаясь явить нам воскресное чудо.
Так и ездили. Сумерки, синь стеклянная, звёзды щекочут холодом до нутра всё, а по дороге, по перьям снежинок, растекается тёплый жёлтый свет автомобильных фар. Снег скрипнет, тормоза зашипят, морозный воздух наполнится оттенками выхлопных газов с привкусом сгоревшей соляры, и я под это дело захожу в автобус. И там, в толпе полусонных ребят, под сопение храпящего на весь салон толстого провожатого, сажусь на своё место, к школьному другу. Звали его Ромка.
Белокурый, голубоглазый хулиган и непоседа был он, вечно улыбчивый мальчик из неблагополучной семьи, — а таких весь автобус наш, да и почти вся школа. У кого родители бьют, у кого пьют, у кого и бьют и пьют, — вот у Ромки пили, мать пила. Оттого ходил он всегда в поношенной, потрёпанной курточке и сапожках, и редко одежда его менялась, но и не менялась его внутренняя страсть к жизни, к юмору. Он был очень шутлив, ах, как я мог без отрыва смотреть на его кривляния и эти горящие светом бездонные голубые глаза. Это всегда меня привлекало в нём, а его во мне, наверное, моя простота; я всегда общался с ним на равных, как с братом, и никогда ничего не поставил ему в укор, ни в чём не обидел, как это делали многие ребята, чьё в общем-то положение было не шибко лучше Ромкиного, но страшнее всего, что больше всего Ромку обижали учителя.
Это были бесконечные унижения и за внешний вид, и за его невинные дурачества, например, когда он танцевал на парте под модный тогда трек. Каждый раз эти обличённые непонятно кем, непонятно какой властью люди то ли самоутверждались за счёт паренька, то ли просто удовлетворяли своё больное эго.
К этим годам мало было хороших учителей, советские все почти ушли по возрасту, а новоприбывшая поросль была именно что порослью, но никак не учителями. Злобная плесень, как-то вырвалось раз у меня, когда Ромку в очередной раз винили в каком-то проступке. Помнится, тогда он просто пел песни на перемене, шутливые песни, даже без матерка. А злоба нечеловеческая неиссякаема, коли взяла верх над телом, и ненависть к моему Ромке выливалась таким же неиссякаемым потоком, и обзывали его, и оценками душили.
Сам он старался не обращать внимания на такие вещи и не терял бодрость духа. Он даже не заострял внимания на этом, болтал со мной на отвлечённые темы, какие фильмы сейчас вышли, какие игры. Много раз он приезжал в нашу деревушку, приходил к нам домой, катался со мной на лыжах и играл в компьютер — мне было это очень ценно, так как в своей деревне я был единственный ребёнок. Больше детей на деревне не было.
Любил я Ромку и его замечательную лёгкость, и тот свет, которым он сиял, как тёплая летняя звёздочка на нежном вечернем небе.
Но случилось нам с ним расстаться. Мать его одно время забл*довала, как это у нас в народе говорят, и нашла себе по пьяному делу кавалера по душе. Вышла замуж и переехала.
В те времена не было у нас ещё возможностей хорошо держать связь, но доходили до меня слухи, что кавалер этот Ромку нещадно лупит. Много я плакал по нему, а потом узнал, что он ушёл из 9-го класса, отучился на сварщика, съехал от матери и работает, и живёт хорошо, и даже жениться собрался.
Сердце моё радовалось за него, хоть мы и не общались, но меня даже на добрую слезу пробивало от таких новостей.
А потом случился 22-й год, случился сентябрь, и за собственными трагедиями о Ромкиной судьбе я не слышал ничего.
Знал только, что мать его харахорится и радостно судачит то тут, то там, дескать, наконец-то делом займётся, заработает и себе, и матери, долги закроет её, да квартиру купит. Даже уговорила его бронь не брать на работе.
Через 3 месяца, в январе, я узнал, что Ромка погиб.
Ещё через месяц увидел его отчима на новой иномарке, а мать то и дело мелькала постами в соцсетях, рассыпаясь в гордости по сыну, по герою.
В школе, в которой о Ромке после ухода забыли, будто его и не было, теперь висит его фотография и идут торжественные мероприятия, и учителя тех лет вспоминают, как помогали ему учиться, как поддерживали его, как воспитывали, какой славный мальчик он был.
А Ромка... Лежит Ромка на краю кладбища, почти в лесу, в одинокой могилке. И никто, кроме меня, после похорон к нему ни разу не ходил.
Свидетельство о публикации №226111801515