Расплата за величие - роман
ПРОЛОГ
Поле, на котором решалась судьба
Первое ядро ударило в землю неподалёку от дороги, взметнув вверх целый фонтан грязи, камней и обломков травы. Через несколько мгновений второе перелетело через головы пехотинцев и разорвалось за их спинами. Люди пригнулись, кто-то упал, кто-то выругался, а молоденький барабанщик, до этого старавшийся держаться с видом бывалого солдата, вдруг обнаружил, что не может разжать пальцы на ремне своего инструмента.
Небо было затянуто дымом. Сквозь него едва пробивалось утреннее солнце, и казалось, что день начался не с рассвета, а с пожара, который уже невозможно потушить.
— Вперёд! — прокричал офицер.
Его голос утонул в грохоте.
Пехотная колонна двинулась через неровное поле. Солдаты шли тесно, плечом к плечу, стараясь не смотреть на тела, лежавшие у дороги. Одни ещё шевелились, другие уже не подавали признаков жизни. Лошади метались между повозками, рвали поводья, вставали на дыбы. Где-то неподалёку кричал человек, которого придавило перевернувшейся пушкой.
Никто не знал, сколько ещё продлится этот день. Но каждый понимал: отступить теперь будет труднее, чем идти вперёд.
— Сколько их там? — спросил молодой капитан, пригибаясь рядом с сержантом.
— Достаточно, чтобы нам испортить утро.
— А если мы не выдержим?
Сержант повернул к нему закопчённое лицо.
— Тогда они испортят нам и вечер.
Капитан хотел ответить, но в эту минуту над ними пронёсся снаряд. Земля содрогнулась. Несколько человек упали. Сержант машинально перекрестился, хотя давно уверял товарищей, что перестал верить в чудеса после первого похода.
На возвышенности, за линией артиллерии, стоял человек в сером сюртуке. Он почти не двигался. Вокруг него находились офицеры, адъютанты, посыльные, но никто не решался заговорить первым. Перед ним расстилалось огромное поле, изрезанное дорогами, оврагами и высотами. Дым скрывал одни участки и открывал другие. Там, где ещё недавно можно было различить расположение войск, теперь двигались лишь смутные тени.
Он смотрел не на отдельные взрывы и не на людей, падавших под огнём. Его взгляд скользил по всему пространству, словно пытался охватить невидимую нить, связывавшую каждое движение, каждый приказ, каждую ошибку.
— На левом фланге становится тесно, государь, — доложил один из генералов.
Человек в сером сюртуке не ответил сразу.
— Кто командует там сейчас?
— Приказ передан. Но дорога простреливается.
— Значит, найдите другую дорогу.
Адъютант поспешил отойти.
Новая канонада ударила по центру. Земля вздрогнула так, что один из офицеров невольно схватился за седло. Внизу пехота вновь пошла вперёд, но навстречу ей поднялась встречная линия. На мгновение обе стороны замерли, словно перед невидимой чертой, которую никто не хотел переступать первым. Затем разом заговорили ружья.
Люди стреляли почти вслепую. Пороховой дым ел глаза, во рту стоял горький вкус, а уши переставали различать отдельные звуки. Солдат, ещё вчера мечтавший о возвращении домой, теперь думал только о том, чтобы не остаться лежать на этой земле. Он не знал, кто придумал этот поход, кому принадлежит соседний холм и зачем тысячи людей должны убивать друг друга из-за линий, проведённых на картах.
Он знал только одно: ему хотелось жить.
— Держать строй! — кричали офицеры.
Но строй уже распадался. На его месте возникали отдельные группы людей, объединённых не приказом, а страхом и отчаянной надеждой уцелеть. Кто-то поднимал упавшего товарища. Кто-то тащил раненого за ворот мундира. Кто-то, потеряв оружие, бежал к ближайшей ложбине, не разбирая, в какую сторону она ведёт.
На возвышенности человек в сером сюртуке наконец повернулся к генералам.
— Их центр ослаблен?
— Пока трудно сказать.
— Не трудно. Посмотрите внимательнее.
Он указал рукой на участок, где сквозь дым проступали редеющие линии неприятельских войск.
— Там происходит нечто важное. Если мы ошибёмся сейчас, весь день будет потерян.
Офицеры переглянулись. Одни видели в его спокойствии уверенность, другие — опасную холодность. Но все знали: он привык принимать решения тогда, когда другие ещё пытались понять, что происходит.
Внизу снова загремели орудия. На поле двигались новые колонны. Одни шли в атаку, другие отходили, третьи, не дожидаясь приказа, разворачивались навстречу опасности. И уже невозможно было сказать, где заканчивается прежний план и начинается новый.
К полудню земля была усеяна телами, разбитыми повозками, брошенными ружьями и обломками орудий. Дым не рассеивался. Ветер приносил запах пороха, крови и горящей соломы. Время словно остановилось, но бой продолжался, требуя от каждого следующего решения всё большей цены.
Человек в сером сюртуке всё ещё находился на возвышенности. Он видел, как его приказы превращаются в движение тысяч людей, как одни из них исполняются, другие запаздывают, а третьи уже теряют смысл прежде, чем достигают адресатов. Он знал, что победа, даже если она достанется ему, не вернёт погибших и не избавит от ответственности за тех, кто ещё жив.
Вечером поле постепенно затихло. Не потому, что наступил мир, а потому, что у людей больше не осталось сил продолжать бой с прежней яростью. Стрельба стала редкой, затем прекратилась совсем. В темноте ещё слышались стоны раненых и ржание лошадей.
Человек в сером сюртуке медленно спустился с возвышенности. Его сопровождали офицеры, но он почти не замечал их. На несколько мгновений остановился, посмотрел на поле и спросил:
— Сколько?
Никто не сразу понял, что именно он хочет узнать.
— Ваше величество?
— Потери. Сколько людей мы потеряли?
Адъютант назвал предварительные цифры. Человек выслушал молча.
Он мог приказать армиям идти вперёд. Мог заставить государства заключать мир и королей покидать столицы. Но теперь перед ним лежали тысячи человеческих судеб, которые невозможно было вернуть одним приказом.
Это было поле Бородинского сражения. Седьмое сентября 1812 года.
А человек, чьё имя уже знала почти вся Европа, был Наполеоном Бонапартом.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
КОРСИКАНЕЦ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ОСТРОВ ПОД ЧУЖИМ ФЛАГОМ
В тот вечер Карло Буонапарте долго не возвращался домой.
Летиция уже дважды посылала слугу узнать, не задержался ли он у знакомых, но тот возвращался с одинаковым ответом: синьор Карло ещё не появлялся. За окнами постепенно темнело. С моря тянуло прохладой, и в открытые ставни доносились голоса людей, собравшихся неподалёку от площади.
Говорили о французах.
В последнее время это слово звучало в Аяччо так часто, словно город внезапно забыл все остальные слова.
Летиция стояла у стола, разбирая бельё. Она была женщиной ещё молодой, но в её движениях уже чувствовалась привычка к заботам, которые не оставляют времени для долгих размышлений. В доме было несколько детей, каждый со своим характером и своими требованиями, и ожидание мужа не освобождало её от повседневных обязанностей.
— Опять спорят? — спросила она служанку, прислушавшись к шуму с улицы.
— Да, синьора. Кажется, снова о Паоли.
Летиция усмехнулась.
— На Корсике можно поспорить даже о том, как правильно дышать. А если речь заходит о Паоли, то до утра никто не разойдётся.
Она произнесла это с лёгкой иронией, но улыбка быстро исчезла.
Карло был связан с людьми, которые ещё недавно надеялись сохранить независимость острова. Он знал Паскуале Паоли, разделял многие его взгляды и участвовал в политической жизни Корсики. Но теперь всё изменилось. Французские войска одержали верх, и прежние надежды постепенно уступали место необходимости решать, как жить дальше.
Наконец послышались шаги.
Карло вошёл, снял шляпу и положил её на скамью. На его лице была усталость человека, который весь день разговаривал о вещах, не имеющих простого решения.
— Ты поздно, — сказала Летиция.
— Зато вернулся.
— Это уже хорошо. А то я начала думать, что ты решил вместе с Паоли отправиться в горы.
Карло посмотрел на жену и улыбнулся.
— Думаешь, он ещё ждёт меня?
— Не знаю. Но если ждёт, пусть сначала научится вовремя ужинать.
Он рассмеялся, однако почти сразу посерьёзнел.
— Сегодня виделись люди, которые совсем недавно клялись, что никогда не признают французскую власть. Теперь они обсуждают, кому лучше обратиться с просьбой о должности.
— А ты?
— А что я?
— Ты тоже собираешься просить должность?
Карло не ответил сразу. Он подошёл к окну и посмотрел на крыши домов, за которыми темнело море.
— Мы проиграли, Летиция.
— Я знаю.
— Не просто сражение. Мы потеряли возможность самим решать, что будет с островом.
— А разве мы когда-нибудь по-настоящему сами решали свою судьбу?
Карло повернулся к ней.
— Именно поэтому я и пошёл за Паоли.
— И я никогда не упрекала тебя за это.
В её голосе не было ни осуждения, ни покорности. Летиция умела понимать мужа, но не собиралась соглашаться с каждым его решением только потому, что он был мужчиной и главой семьи.
— Теперь, — продолжил Карло, — нам придётся жить с французами. Другого выхода пока нет.
— Пока нет, — повторила она.
Он уловил в этих двух словах нечто большее, чем простое согласие.
— Ты думаешь, что всё ещё может измениться?
— Я думаю, что люди слишком часто обещают друг другу вечность. А потом приходит очередная армия, и всё начинается сначала.
Карло подошёл к столу и сел.
— Иногда мне кажется, что на этом острове невозможно прожить спокойно хотя бы десять лет.
— Тогда постарайся, чтобы наши дети хотя бы выспались.
Он улыбнулся. Летиция поставила перед ним ужин, и разговор на некоторое время прекратился.
За окном кто-то громко выкрикнул имя Паоли. Затем раздался спор, послышались быстрые шаги. Карло невольно повернул голову.
— Оставь, — сказала Летиция. — Сегодня ты уже достаточно спасал Корсику.
— А если завтра понадобится?
— Тогда завтра и спасай. Сегодня ты должен поесть.
Он посмотрел на неё с благодарностью. В этой женщине была удивительная способность возвращать его с высоты политических рассуждений к простым вещам, без которых никакая политика не имела смысла.
А за окнами продолжал жить остров, который не желал мириться с поражением.
Через несколько дней Карло отправился по делам за пределы Аяччо. Дорога шла между каменистыми склонами, заросшими кустарником, и время от времени открывала вид на море. Ветер приносил запах сосен и влажной земли.
На одном из поворотов он встретил знакомого, старого сторонника Паоли. Тот сидел возле ослика и пытался поправить развязавшуюся поклажу.
— Карло! — окликнул он. — Ты теперь, говорят, с французами?
— Говорят много чего.
— А ты что скажешь?
— Что у меня есть жена и дети.
Старик усмехнулся.
— У всех есть жёны и дети. Но не все из-за этого меняют убеждения.
— А кто сказал, что я их изменил?
Старик посмотрел на него внимательнее.
— Тогда почему не ушёл с Паоли?
Карло некоторое время молчал.
— Потому что Паоли ушёл, а остров остался. И кто-то должен здесь жить.
Старик отвернулся к ослику.
— Может быть, ты прав. Только не забывай, кто мы такие.
— Не забуду.
Они расстались без ссоры. Но Карло ещё долго думал об этом разговоре. Ему было неприятно, что знакомые начинали видеть в нём человека, готового приспособиться к любому властителю. И всё же он понимал: одно дело — сохранить верность прошлому, другое — обречь семью на безысходность.
В его характере уже тогда соединялись качества, которые впоследствии сыграют важную роль в судьбе его детей: гордость происхождением, стремление к общественному положению и способность искать возможности даже там, где прежние надежды потерпели поражение.
Вечером он снова вернулся домой.
Летиция сидела возле окна. Рядом играли дети. Она подняла голову и сразу заметила, что муж чем-то озабочен.
— Опять политика?
— Опять.
— Тогда садись. У меня для тебя есть более важное дело.
— Какое?
— Посмотри, сколько у нас детей. И подумай, как мы будем их растить.
Карло обвёл взглядом комнату. Детские голоса, разбросанные игрушки, хлопоты жены — всё это было гораздо ближе и понятнее, чем дипломатические соглашения, военные поражения и смена флагов.
— Будем растить так, чтобы им не пришлось всю жизнь зависеть от чужой милости, — сказал он.
Летиция посмотрела на него.
— Хорошие слова. Только помни: не всякая большая судьба приносит человеку счастье.
Карло ничего не ответил.
Он ещё не знал, насколько пророческими окажутся эти слова.
ГЛАВА ВТОРАЯ
РОЖДЕНИЕ СРЕДИ БУРЬ
Августовское утро в Аяччо начиналось с криков торговцев, шума телег и запаха свежего хлеба.
На узких улицах уже было людно. Женщины возвращались с рынка, мальчишки носились между домами, а у гавани рыбаки спорили о цене улова. Солнце поднималось над крышами, обещая ещё один жаркий день.
В доме Буонапарте было не до рынка и не до обычных городских забот.
Летиция ждала ребёнка.
Карло с утра несколько раз заходил в комнату, но всякий раз находил жену занятой приготовлениями или разговорами с женщинами, помогавшими ей. Он пытался выглядеть спокойным, хотя беспокойство всё заметнее отражалось на его лице.
— Карло, — наконец сказала Летиция, — если ты ещё раз пройдёшь мимо этой двери, пол в коридоре придётся перестилать.
— Я просто хотел узнать, всё ли в порядке.
— Всё будет в порядке. А теперь иди и займись чем-нибудь полезным.
— Например?
— Например, перестань мешать.
Он хотел возразить, но посмотрел на жену и понял, что спорить сейчас бессмысленно. Летиция обладала редким даром: даже в самые трудные минуты она умела говорить так, что окружающие невольно начинали ей подчиняться.
Карло вышел в соседнюю комнату.
Там он попытался заняться бумагами, но буквы расплывались перед глазами. Он отложил документы, подошёл к окну и стал смотреть на улицу.
В этот день ему почему-то особенно остро вспомнились последние месяцы. Поражение корсиканцев, уход Паоли, французские солдаты, разговоры о новой власти. Казалось, сама жизнь решила проверить семью на прочность именно тогда, когда она должна была думать о будущем ребёнке.
За дверью послышались голоса.
Затем всё стихло.
И вдруг раздался громкий детский крик.
Карло поднялся так быстро, что едва не опрокинул стул.
— Сын, — произнесла женщина, вышедшая из комнаты. — У вас родился сын.
Карло несколько секунд смотрел на неё, словно не сразу понял смысл услышанного.
— Летиция?
— С ней всё хорошо. Можешь войти.
Он вошёл осторожно, почти неслышно. Летиция лежала на постели, утомлённая, но спокойная. Рядом находился младенец, завёрнутый в светлую ткань.
Карло приблизился.
— Какой маленький, — произнёс он.
— А ты ожидал увидеть взрослого мужчину? — слабо улыбнулась Летиция.
Он рассмеялся.
— Как его назовём?
— Мы уже говорили об этом.
— Я хочу услышать ещё раз.
Летиция посмотрела на ребёнка.
— Наполеоне.
Карло повторил имя тихо, словно пробовал его на слух.
— Наполеоне Буонапарте.
Младенец пошевелился и снова заплакал.
— Кажется, ему не нравится, как ты произносишь его имя, — заметила Летиция.
— Значит, придётся привыкать.
Он наклонился и осторожно коснулся маленькой руки сына. Та неожиданно крепко сжала его палец.
Карло улыбнулся.
— Смотри-ка. Уже не хочет отпускать.
— Пусть сначала научится ходить, а потом будет решать, что ему отпускать.
Они оба засмеялись.
За окном продолжалась обычная жизнь. Никто на улице не знал, что в одном из домов Аяччо появился ребёнок, которому предстояло изменить судьбы многих людей. Да и сами родители не могли этого знать.
Для них это был просто новый сын. Ещё один человек, которого нужно было вырастить, защитить и подготовить к жизни.
Летиция смотрела на него долго и внимательно. В её взгляде не было ожидания великих свершений. Она думала о том, чтобы ребёнок был здоров, чтобы не болел, чтобы рос рядом с родными и не знал тех тревог, которыми была наполнена жизнь взрослых.
— Он будет сильным, — сказала она.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что слабым я ему быть не позволю.
Карло рассмеялся, но понял, что жена говорит совершенно серьёзно.
— Ты собираешься воспитать его по-военному?
— Я собираюсь воспитать его человеком, который не станет ждать, пока другие решат за него, как ему жить.
Карло посмотрел на неё с уважением.
— В таком случае ему повезло с матерью.
— А с отцом?
— С отцом ему ещё предстоит разобраться.
Летиция улыбнулась.
В тот день они говорили о простых вещах: о будущем ребёнка, о доме, о том, кто будет помогать с детьми, о необходимости привести в порядок комнату. За этими разговорами постепенно исчезало напряжение последних недель.
Но история не собиралась оставлять семью в покое.
Корсика переживала последствия французского завоевания. Люди приспосабливались к новой власти, одни искали службу, другие сохраняли прежние убеждения, третьи старались не вмешиваться в политику вовсе. Карло понимал, что для будущего детей необходимо образование и положение, а значит, ему придётся строить отношения с французской администрацией.
Наполеоне рос в доме, где память о прежней борьбе не исчезла, но уже нельзя было жить так, словно поражения не произошло.
И всё же главным человеком в его раннем мире станет именно Летиция. Не политические речи отца и не рассказы о героях сопротивления, а её характер, твёрдость и привычка не отступать перед трудностями будут формировать его первые представления о силе.
Возможно, позднее он научится командовать армиями, вести переговоры с государями и заставлять целые страны считаться со своей волей. Но первое представление о непреклонности он получит не на поле боя и не в военной школе.
Он увидит его в собственной матери.
Вечером, когда солнце стало опускаться за крыши, Карло вышел на улицу. В гавани уже зажигались огни. Он остановился у стены и посмотрел в сторону моря.
Остров по-прежнему принадлежал Франции. Паоли находился в изгнании. Будущее Корсики оставалось неопределённым.
Но теперь у Карло была ещё одна причина думать о будущем.
Он вернулся в дом, где Летиция уже спала, а маленький Наполеоне тихо лежал рядом с матерью. Карло задержался у постели, некоторое время смотрел на сына и осторожно поправил край одеяла.
Мальчик не проснулся.
Он ещё не знал, что однажды ему предстоит покинуть этот остров, пережить головокружительный взлёт, стать властителем Франции, пройти через множество войн и закончить жизнь вдали от родины. Пока он знал только тепло материнских рук и спокойствие дома.
Но именно отсюда начинался путь человека, которому предстояло заплатить за величие цену, о которой в этот вечер не мог догадаться никто.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ НЕ ХОТЕЛ БЫТЬ ВТОРЫМ
В доме Буонапарте редко бывало тихо. Даже когда взрослые старались соблюдать спокойствие, дети находили тысячу причин нарушить его. Кто-то спорил из-за игрушки, кто-то требовал внимания, кто-то плакал, а кто-то, напротив, смеялся так громко, словно хотел, чтобы его услышали на другом конце Аяччо.
Наполеоне был одним из младших детей, но уже довольно рано обнаружил, что мир не обязан уступать ему дорогу только потому, что ему чего-то хочется.
Впрочем, уступать он и сам не собирался.
— Отдай!
— Не отдам!
— Это моё!
— А кто сказал?
Последний вопрос принадлежал Наполеоне. Он стоял посреди комнаты, сжимая в руках деревянную фигурку, которую старший брат Жозеф только что пытался у него забрать.
Жозеф был спокойнее и рассудительнее. Он не любил ссор, но иногда считал своим долгом напоминать младшим, что старшинство всё-таки что-то значит.
— Ты маленький, — сказал он. — Тебе ещё рано распоряжаться.
Наполеоне посмотрел на него с таким возмущением, будто услышал тяжелейшее оскорбление.
— А тебе уже поздно?
Жозеф рассмеялся. В комнате тоже засмеялись, но Наполеоне не улыбнулся. Он считал, что вопрос остался без ответа.
— Отдай фигурку, — повторил брат.
— Нет.
— Тогда я расскажу матери.
— Рассказывай. Только сначала объясни ей, почему ты сам её отнял.
Жозеф на мгновение замолчал. Он не ожидал, что младший брат станет спорить не просто упрямо, а с такой настойчивостью.
— Ты невозможный мальчишка, — произнёс он наконец.
— А ты слишком много разговариваешь.
В этот момент в комнату вошла Летиция.
— Что здесь происходит?
— Наполеоне не слушается, — пожаловался Жозеф.
— А Жозеф хочет командовать всеми, — немедленно ответил Наполеоне.
Летиция посмотрела сначала на одного, затем на другого.
— Значит, у нас два полководца, а солдат нет?
— Я не полководец, — буркнул Жозеф.
— А я буду, — неожиданно заявил Наполеоне.
Летиция сдержала улыбку.
— Сначала научись убирать за собой игрушки.
— Полководцы не убирают игрушки.
— Зато матери полководцев убирают за ними. И это гораздо более тяжёлая служба.
Дети рассмеялись. Наполеоне недовольно посмотрел на мать, но фигурку всё-таки положил на стол.
Летиция погладила его по голове.
— Ты хочешь, чтобы тебя уважали?
— Да.
— Тогда научись уважать других.
Он не ответил. Возможно, слова матери показались ему слишком простыми. Ему хотелось немедленно получить то, чего он добивался, а не ждать, пока окружающие оценят его поведение.
Однако Летиция умела быть терпеливой. Она не пыталась подавить его характер, но и не позволяла ему превращать собственную волю в закон для всей семьи.
Годы шли. Дом Буонапарте постепенно наполнялся новыми заботами. У Летиции рождались дети, Карло всё чаще бывал занят общественными делами, а старшие сыновья начинали получать образование.
Наполеоне рос худощавым, подвижным и временами необычайно серьёзным мальчиком. Он мог часами заниматься тем, что его интересовало, и совершенно терял терпение, если его отвлекали. В играх он предпочитал не столько весёлое участие, сколько возможность установить правила.
Однажды дети решили устроить военное сражение во дворе.
Из камней соорудили крепость, из палок сделали оружие, а старые тряпки превратили в знамёна. Жозефу поручили командовать одной стороной, Наполеоне — другой.
— Мы нападём отсюда, — объявил Жозеф, показывая на узкий проход между стенами.
— Там нас легко остановить, — возразил Наполеоне.
— Зато там короткая дорога.
— Короткая дорога не всегда хорошая.
— А какая хорошая?
Наполеоне присел на корточки и стал двигать камешки по земле.
— Если вы пойдёте прямо, я вас остановлю здесь. А потом зайду с другой стороны.
— Но у тебя там никого нет!
— Пока нет.
Жозеф засмеялся.
— Ты собираешься выиграть сражение солдатами, которых у тебя нет?
— Я собираюсь выиграть его теми, которые у меня есть.
Игра началась. Сначала всё шло по плану Жозефа. Его отряд быстро приблизился к крепости, и несколько защитников оказались выбиты из строя. Но затем Наполеоне неожиданно повёл оставшихся мальчишек обходным путём и ударил по противнику сзади.
Жозеф растерялся. Его маленькая армия рассыпалась, знамя упало в пыль.
— Так нечестно! — возмутился он.
— Почему?
— Ты не говорил, что нападёшь сзади!
Наполеоне пожал плечами.
— А ты не спрашивал.
— Мы договорились играть по правилам!
— Мы договорились играть в войну.
Жозеф хотел возразить, но не нашёл подходящих слов.
С балкона за происходящим наблюдал Карло. Он улыбался, однако в какой-то момент задумался. Ему нравилось, что сын умеет самостоятельно принимать решения, но он видел и другую сторону его характера: Наполеоне не любил проигрывать даже в самой пустяковой игре.
— Упрямый, — заметил Карло, когда Летиция подошла к нему.
— Весь в тебя, — ответила она.
— А мне кажется, в тебя.
— Тогда нам обоим придётся отвечать за его воспитание.
Карло рассмеялся.
Во дворе Наполеоне уже объяснял проигравшим, что в следующий раз они должны внимательнее следить за флангами.
— Ты опять командуешь? — спросил Жозеф.
— Нет. Я объясняю, почему вы проиграли.
— Это одно и то же!
Наполеоне посмотрел на брата и неожиданно улыбнулся.
— Тогда в следующий раз командуй лучше.
Жозеф не выдержал и рассмеялся.
В их отношениях было немало соперничества, но именно оно делало братьев близкими. Жозефу приходилось мириться с тем, что младший не желал признавать его превосходство во всём, а Наполеоне постепенно учился понимать, что даже самый близкий человек не обязан соглашаться с ним.
Впрочем, последнее давалось ему нелегко.
Однажды вечером Карло застал сына за чтением.
Наполеоне сидел у окна, подложив под книгу сложенную ткань. В комнате было уже темно, и последние лучи солнца почти исчезли за соседними крышами.
— Что читаешь?
Мальчик поднял голову.
— Историю.
— Какую именно?
— Про людей, которые побеждали.
Карло подошёл ближе и посмотрел на страницу.
— А про тех, которые проигрывали, ты не читаешь?
— Проигравшие тоже бывают интересными.
— Почему?
Наполеоне немного подумал.
— Потому что иногда они проигрывают не потому, что слабые.
Карло удивлённо посмотрел на сына.
— А почему же?
— Потому что ошибаются. Или потому что им не хватает людей. Или потому что другие делают что-то неожиданное.
Отец сел рядом.
— Значит, ты уже понял, что одного желания победить недостаточно?
Наполеоне нахмурился.
— Если очень сильно захотеть, можно многое.
— Но не всё.
— А что нельзя?
Карло улыбнулся.
— Например, заставить море остановиться.
Мальчик посмотрел в окно. За домами виднелась узкая полоска темнеющего неба.
— Тогда надо идти туда, где море заканчивается.
Карло рассмеялся, но не стал спорить.
Он видел перед собой ребёнка, который ещё не знал ни настоящих поражений, ни ответственности за чужие жизни. Но в его ответах уже появлялось то самое беспокойное стремление выйти за пределы привычного мира, которое со временем станет одной из главных движущих сил его судьбы.
— Не забывай, Наполеоне, — сказал Карло, — человек должен знать не только, куда идти, но и зачем.
— А если я ещё не знаю?
— Тогда учись. Жизнь сама задаст тебе этот вопрос.
Наполеоне вернулся к книге.
Он ещё не знал, что однажды ему придётся отвечать на этот вопрос перед целой Европой.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
ЧУЖОЙ ЯЗЫК, ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ
В тот день, когда Карло впервые заговорил с сыном о Франции, Наполеоне обиделся.
Он не сразу понял, что именно его задело. Возможно, тон отца, возможно, само слово «Франция», которое в доме Буонапарте произносили с осторожностью, словно оно могло вызвать неприятности.
— Ты поедешь учиться во Францию, — сказал Карло.
Наполеоне поднял глаза.
— Почему?
— Потому что там есть хорошие военные школы.
— А здесь нет?
— Здесь ты не получишь того образования, которое я хочу тебе дать.
— Но я родился здесь.
Карло кивнул.
— Знаю.
— И мама здесь родилась. И ты.
— Да.
— Тогда почему я должен уезжать?
Отец некоторое время молчал. Он ожидал вопросов, но не такого прямого сопротивления.
— Потому что Корсика теперь часть Франции. И если ты хочешь получить хорошее образование, тебе придётся учиться там.
Наполеоне нахмурился.
— Значит, они забрали наш остров, а теперь я должен ехать к ним?
Карло внимательно посмотрел на сына.
— Не всё в жизни происходит так, как нам хочется.
— А если не соглашаться?
— Иногда несогласие требует больше мужества, чем кажется. Но иногда оно просто мешает человеку двигаться дальше.
Наполеоне отвернулся.
Он не хотел обсуждать это решение. Для него Франция была далёкой землёй, чужой по языку и привычкам. Он знал, что там живут люди, которые теперь распоряжаются его родиной, и не видел причин испытывать к ним особую симпатию.
Вечером он рассказал обо всём Летиции.
— Отец хочет отправить меня во Францию.
— Я знаю.
— Ты тоже согласна?
— Я согласна, что ты должен получить образование.
— Но я не хочу уезжать.
Летиция отложила шитьё.
— А ты думаешь, мне хочется отпускать тебя?
Наполеоне посмотрел на неё.
— Тогда не отпускай.
Она улыбнулась, но в её глазах мелькнула грусть.
— Если я оставлю тебя рядом только потому, что мне будет тяжело расставаться, я поступлю эгоистично.
— А если там мне будет плохо?
— Тогда ты должен научиться справляться с трудностями.
— Ты всегда говоришь, что надо быть сильным.
— Потому что жизнь редко спрашивает, готов ли ты к испытанию.
Наполеоне сел рядом.
— А если они будут смеяться надо мной из-за моего языка?
Летиция погладила его по волосам.
— Пусть сначала попробуют. А ты не забывай, кто ты такой.
Эти слова он запомнил.
Первые занятия французским языком давались ему нелегко. Корсиканская речь была привычной, итальянский язык встречался в книгах и разговорах, но французский звучал иначе. В нём были непривычные звуки, странные сочетания букв и выражения, которые казались Наполеоне ненужными и нелепыми.
Карло приглашал учителя, и тот терпеливо объяснял мальчику правила произношения.
— Повторите, месье Наполеоне.
— Я уже повторял.
— Но неправильно.
— Значит, объясните, как правильно.
Учитель вздохнул.
— Сначала нужно слушать, а потом говорить.
— Я слушаю.
— Не перебивайте.
Наполеоне сжал губы.
Он не любил, когда его поправляли, особенно если поправка касалась того, что он считал очевидным. Но постепенно понимал: чтобы добиться своего, придётся освоить язык людей, которых он пока не считал своими.
Однажды учитель прочитал короткий французский текст и попросил пересказать его.
Наполеоне справился не сразу, но затем неожиданно задал вопрос:
— Почему здесь говорится, что король защищает народ, если народ должен платить ему налоги?
Учитель растерялся.
— Это разные вещи.
— Почему?
— Потому что государство нуждается в деньгах.
— А народ?
Учитель посмотрел на Карло, который присутствовал при занятии, и тот едва заметно улыбнулся.
— Наполеоне, — сказал он, — не каждую мысль нужно превращать в спор.
— Но если я не понимаю, зачем мне её повторять?
Учитель закрыл книгу.
— Вы трудный ученик.
— Зато внимательный.
На этот раз рассмеялся даже учитель.
Вскоре разговоры об учёбе стали приобретать более серьёзный характер. Карло хлопотал о документах, рекомендательных письмах и возможности отправить сына во Францию. Наполеоне всё чаще слышал незнакомые названия городов, школ и учреждений.
Он понимал, что решение принято.
Однажды ночью он долго не мог заснуть. Из открытого окна доносился шум моря. Где-то внизу разговаривали поздние прохожие, а над крышами стояло ясное звёздное небо.
Он представил себе далёкую Францию. Там будут другие улицы, другие дома, другие мальчики. Они будут говорить на языке, который он ещё не вполне освоил, и, вероятно, считать его чужаком.
Эта мысль неприятно жгла.
Но ещё сильнее его тревожило другое: там никто не будет знать, кто он такой. Никто не станет считаться с его фамилией, семейным происхождением или тем, что он родился на Корсике. Там ему придётся доказывать всё самому.
Он повернулся на другой бок.
Впервые перед ним открывалась дорога, на которой не было привычной поддержки семьи. И хотя он ещё не мог назвать это одиночеством, именно оно постепенно становилось частью его характера.
Утром Наполеоне подошёл к отцу.
— Я поеду.
Карло поднял голову.
— Ты передумал?
— Нет. Я просто понял, что всё равно придётся.
Отец некоторое время смотрел на сына, затем положил руку ему на плечо.
— Вот теперь ты начинаешь взрослеть.
Наполеоне не ответил.
Он ещё не знал, что французская земля, которая сейчас казалась ему чужой, однажды станет местом его величайшего возвышения. Но Корсику он не забудет никогда.
И, возможно, именно поэтому даже на вершине власти будет продолжать искать в памяти тот остров, где когда-то был просто мальчиком, которому не хотелось уезжать из дома.
ГЛАВА ПЯТАЯ
ВОЕННАЯ ШКОЛА
Дорога во Францию оказалась длиннее, чем представлял себе Наполеоне.
Когда корабль покинул корсиканскую гавань, он долго стоял у борта, наблюдая, как постепенно исчезают знакомые очертания берега. Горы становились всё меньше, белые дома сливались в одну светлую полоску, а затем и вовсе растворились в морской дымке.
Карло стоял неподалёку.
— Замёрзнешь, — заметил он.
— Мне не холодно.
— Тогда хотя бы отойди от борта. Море не любит беспечных пассажиров.
Наполеоне нехотя отошёл.
Он не хотел показывать, что расстроен. Ему казалось унизительным признаваться в тоске, особенно перед отцом. Но внутри у него было такое чувство, словно вместе с берегом исчезало нечто важное, что уже никогда не удастся вернуть.
— Ты ведь ещё вернёшься сюда, — сказал Карло.
— Конечно.
— Не обещай того, чего не можешь знать.
— Я знаю, что вернусь.
Карло посмотрел на сына. В его возрасте он сам был уверен, что жизнь подчиняется человеческой воле. Но годы научили его осторожнее относиться к обещаниям.
— Хорошо. Тогда постарайся вернуться человеком, которым мы сможем гордиться.
Наполеоне отвернулся к морю.
Он хотел сказать, что отец и без того должен им гордиться, но промолчал.
Во Франции всё оказалось непривычным.
Даже воздух казался другим. Улицы были шире, дома выше, речь людей звучала быстро и резко. Наполеоне с трудом понимал некоторые слова, а когда пытался ответить, его произношение сразу выдавало корсиканца.
Вскоре он оказался в военном учебном заведении, где должен был готовиться к будущей службе.
Первое время мальчик чувствовал себя чужим среди сверстников. Они давно знали друг друга, свободно разговаривали, шутили, спорили и без особого труда находили общий язык. Наполеоне же приходилось постоянно следить за собственной речью, подбирать слова и терпеть улыбки тех, кому его затруднения казались забавными.
Однажды за столом один из учеников громко спросил:
— Скажи, корсиканец, а у вас там все так разговаривают?
Наполеоне продолжал есть.
— Я тебя спрашиваю.
— А я тебя слышу.
Мальчик засмеялся.
— Наверное, ты ещё и французов ненавидишь?
Наполеоне поднял глаза.
— Я не обязан любить каждого, кто говорит по-французски.
За столом раздался смех.
— Слышали? Он уже ненавидит нас!
— Нет, — спокойно ответил Наполеоне. — Пока я просто ем.
Несколько учеников засмеялись громче прежнего. Но тот, кто начал разговор, остался недоволен.
— Ты слишком высокого о себе мнения.
— А ты слишком много говоришь о моём.
На этот раз вмешался старший воспитанник.
— Довольно. Здесь не рынок.
Наполеоне снова опустил глаза к тарелке. Он не хотел устраивать драку, хотя внутри всё кипело. Ему было обидно не столько из-за насмешек, сколько из-за того, что он пока не мог ответить так, как хотел бы.
Вечером он долго сидел над книгой.
Французские слова упрямо не желали становиться привычными. Он повторял их вслух, записывал, стирал, снова записывал. Иногда ему казалось, что язык нарочно сопротивляется, проверяя, насколько далеко простирается его терпение.
В комнату заглянул один из воспитателей.
— Вы ещё не спите?
— Нет, господин.
— Уже поздно.
— Я хочу закончить упражнение.
— Завтра будет новый день.
Наполеоне посмотрел на него.
— Тогда завтра у меня будет вдвое больше работы.
Воспитатель задержал на нём взгляд, но ничего не сказал.
Постепенно он начал находить то, что давалось ему лучше всего.
Математика.
Цифры не смеялись над его произношением, не задавали вопросов о происхождении и не интересовались, считает ли он себя французом. Задача либо имела решение, либо нет. И если решение существовало, его можно было найти, проявив терпение и внимание.
Наполеоне особенно нравились геометрические построения. Он мог долго рассматривать чертёж, передвигать линейку, проверять углы и искать более короткий путь к результату.
Однажды преподаватель предложил ученикам решить задачу, с которой большинство справилось лишь после нескольких попыток.
Наполеоне поднял руку.
— Вы уже закончили? — спросил преподаватель.
— Да.
— Тогда объясните решение.
Мальчик вышел к доске и начал чертить.
Он говорил не слишком свободно, иногда останавливался, подбирая французское слово, но его рассуждения были последовательны. Преподаватель внимательно следил за построением.
— Хорошо, — произнёс он наконец. — Вы нашли правильный путь.
Наполеоне вернулся на место.
Сосед наклонился к нему и прошептал:
— Значит, корсиканцы всё-таки умеют считать.
Наполеоне даже не повернулся.
— А ты, значит, умеешь говорить. Жаль, что не всегда думаешь.
Сосед покраснел, но промолчал.
Одиночество постепенно стало привычным.
Наполеоне не был человеком, которому требовалось постоянное общество. Он мог проводить часы за чтением, наблюдать за другими учениками и почти не участвовать в их развлечениях. Но это не означало, что ему не хотелось дружбы.
Иногда, когда он видел, как несколько мальчиков вместе обсуждают домашние новости или делятся воспоминаниями о родных местах, его охватывала тоска.
Он вспоминал мать, её голос, запах корсиканского дома, шум улицы и море за окнами.
Однажды ему пришло письмо.
Почерк Летиции он узнал сразу. Он развернул лист и стал читать медленно, словно хотел продлить каждую строчку.
Мать писала о семье, о братьях и сёстрах, о домашних делах. Спрашивала, не болеет ли он, хорошо ли питается, не слишком ли устаёт от занятий. В конце было несколько слов, которые он перечитал особенно внимательно: она просила его не забывать родной дом и не стыдиться того, откуда он родом.
Наполеоне долго держал письмо в руках.
Затем аккуратно сложил его и спрятал среди книг.
В тот вечер он написал ответ. Он рассказал о занятиях, о преподавателях, о трудностях с французским языком. О насмешках не написал. Ему не хотелось тревожить мать.
Но закончил письмо словами:
«Я постараюсь, чтобы вы никогда не пожалели, что отправили меня сюда».
Он перечитал эту фразу, задумался и поставил подпись.
За окном шёл дождь. В коридоре слышались шаги дежурного, а в соседней комнате кто-то негромко смеялся.
Наполеоне задул свечу и лёг.
Он ещё не знал, каким станет его будущее. Но уже понимал, что возвращаться домой прежним мальчиком не получится. Чужая земля понемногу учила его самостоятельности, а одиночество заставляло искать опору внутри себя.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ОДИНОЧЕСТВО ЮНОГО ЧЕСТОЛЮБЦА
В военной школе Наполеоне постепенно привык к распорядку, который поначалу казался ему почти невыносимым.
Подъём, занятия, строевая подготовка, упражнения, чтение, проверки — всё было расписано заранее. Даже свободное время имело свои границы. Для мальчика, выросшего на Корсике, где горные дороги и открытое пространство давали ощущение свободы, такая жизнь становилась испытанием.
Но он научился использовать её в собственных интересах.
Когда другие ученики после занятий отправлялись играть или беседовать, Наполеоне нередко оставался в библиотеке. Его интересовали не только военные предметы. Он читал историю, географию, книги о древних государствах и великих полководцах. Особое внимание уделял тому, как возникали и исчезали державы.
Однажды преподаватель истории заметил, что ученик снова взял книгу о Римской республике.
— Вы опять читаете о римлянах?
— Да, господин.
— Чем они вас так занимают?
— Они создали государство, которое подчинило себе почти весь известный мир.
— И всё же республика погибла.
Наполеоне поднял голову.
— Значит, они не сумели сохранить то, что создали.
Преподаватель улыбнулся.
— История гораздо сложнее, чем вам кажется.
— Тогда почему вы рассказываете её так просто?
Учитель рассмеялся.
— Вы, молодой человек, опасный собеседник. Всегда хотите последнего слова.
— Только если первое было неправильным.
На этот раз преподаватель не стал спорить. Он заметил, что мальчик действительно внимательно читает, сопоставляет события и пытается самостоятельно делать выводы. Иногда его рассуждения были поспешными, но в них уже проявлялось стремление видеть за отдельными событиями общую картину.
Среди учеников Наполеоне не пользовался всеобщей симпатией.
Его считали замкнутым, резким и чрезмерно самолюбивым. Он редко участвовал в общих развлечениях, не любил пустых разговоров и болезненно реагировал на насмешки. Некоторые считали его высокомерным, другие — просто странным.
Но были и те, кто постепенно начинал уважать его.
Один из таких мальчиков однажды подошёл к нему после занятий.
— Ты ведь родом с Корсики?
— Да.
— Там действительно постоянно дерутся?
Наполеоне посмотрел на него.
— А у вас во Франции никто не дерётся?
— Дерутся. Но не из-за каждой обиды.
— Значит, ты плохо знаешь людей.
Мальчик улыбнулся.
— А ты, похоже, знаешь их слишком хорошо.
— Я знаю, что некоторые обиды лучше не забывать.
— И что ты делаешь, когда тебя обижают?
Наполеоне немного подумал.
— Стараюсь запомнить.
— А потом?
— Потом решаю, стоит ли отвечать.
Собеседник посмотрел на него с любопытством.
— Ты всегда такой серьёзный?
— Нет. Иногда я сплю.
Оба рассмеялись.
Это была одна из немногих бесед, в которых Наполеоне позволил себе говорить без привычной настороженности. Он ещё не умел легко сближаться с людьми, но постепенно понимал, что не каждый человек, говорящий с ним по-французски, обязательно является его противником.
Вскоре его способности стали замечать преподаватели.
Особенно хорошо он проявлял себя в математике и военных дисциплинах. Его привлекали расчёты, связанные с артиллерией, движением снарядов и расположением орудий. В отличие от многих сверстников, он не воспринимал эти предметы как скучную обязанность.
Однажды преподаватель артиллерии объяснял ученикам, как следует выбирать позицию для батареи.
— Самое важное, — говорил он, — учитывать расстояние, угол возвышения, направление ветра и особенности местности.
Наполеоне поднял руку.
— А если противник изменит своё положение?
— Тогда расчёты придётся пересмотреть.
— Значит, недостаточно один раз определить правильную позицию?
— Разумеется. Военная обстановка постоянно меняется.
Мальчик задумался.
— Тогда командир должен уметь быстро менять решение.
Преподаватель кивнул.
— Именно.
— А если он ошибётся?
— Тогда его ошибка может стоить жизни солдатам.
В аудитории стало тихо.
Наполеоне посмотрел на преподавателя.
— Значит, командир отвечает не только за то, что приказал, но и за то, чего не сумел предусмотреть?
— Это уже более сложный вопрос, — ответил учитель.
— Но ведь именно так и бывает.
Преподаватель некоторое время смотрел на ученика, затем продолжил занятие.
Он не стал делать из этого разговора особого события. Но именно в такие минуты становилось заметно, что Наполеоне воспринимает военное искусство не как набор правил, а как задачу, в которой ошибка одного человека может изменить судьбы многих.
Письма домой приходили нечасто.
Карло был занят своими делами, Летиция — большой семьёй, и не всегда удавалось поддерживать переписку так часто, как хотелось Наполеоне. Он старался не показывать, насколько сильно скучает по родным, но каждый новый конверт встречал с нетерпением.
В одном из писем мать сообщила, что отец надеется на его успехи и что семья рассчитывает на его дальнейшее обучение.
Наполеоне перечитал эти строки несколько раз.
Ему вдруг стало ясно, что от него ждут не просто хороших оценок. Семья возлагает на него надежды, и он не хочет оказаться человеком, который их разочарует.
В тот вечер он долго сидел над тетрадью. Затем написал несколько строк о своих занятиях и добавил:
«Я не собираюсь оставаться здесь никем. Когда-нибудь мои способности будут признаны».
Он остановился, перечитал написанное и не стал вычёркивать.
Это была не похвальба перед матерью. Скорее, обещание самому себе.
Он ещё не знал, каким путём придётся идти, чтобы исполнить его. Но мысль о том, что жизнь может оказаться гораздо шире школьных стен, уже не покидала его.
За окном начинался новый день. В коридоре прозвучал колокол, приглашавший учеников на занятия.
Наполеоне закрыл тетрадь, спрятал письмо матери и направился к двери.
Он всё ещё оставался чужаком среди многих сверстников, но постепенно переставал чувствовать себя беспомощным. У него появились знания, цели и уверенность в том, что даже без чужой поддержки можно продвигаться вперёд.
Однако впереди его ждало испытание, которое нельзя было преодолеть одной настойчивостью: нужно было доказать, что он способен не только учиться, но и выдерживать ответственность, которую налагает выбранный путь.
И совсем скоро ему предстояло сделать первый серьёзный шаг к военной профессии.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА КОРСИКУ
Корсика встретила его запахом моря, нагретого камня и сухих трав. Этот запах Наполеон помнил с детства, но теперь он казался ему иным. Или, быть может, изменился сам он.
Когда корабль приблизился к берегу, молодой офицер долго стоял у борта, не обращая внимания на шум команды. Вдали проступали знакомые очертания гор, над которыми медленно поднималось солнце. Он смотрел на них с тем чувством, какое испытывает человек, возвращающийся в дом после долгого отсутствия: радость смешивалась с тревогой, а воспоминания — с вопросами, на которые ещё не было ответов.
Ему было семнадцать. За плечами остались годы учёбы, строгие наставники, казарменная дисциплина, экзамены и первые месяцы службы. Он уже носил мундир французского офицера, но внутри по-прежнему оставался корсиканцем, которому слишком хорошо помнилось, как чужая власть пришла на его остров.
На берегу его встретили не парадным строем, а родными голосами.
Летиция первой обняла сына. Она внимательно посмотрела на его лицо, словно пыталась отыскать в нём прежнего мальчика.
— Ты похудел, — сказала она.
— Во Франции плохо кормят?
— Во Франции, как и везде, мать всегда найдёт причину считать сына недостаточно накормленным.
Наполеон улыбнулся и поцеловал её руку.
Карло уже не было. Отец умер в 1785 году, и эта потеря изменила жизнь семьи гораздо сильнее, чем Наполеон мог понять, находясь вдали. Теперь в доме не хватало человека, который прежде принимал решения, разговаривал с чиновниками, искал возможности и пытался удержать семью на плаву. Его отсутствие ощущалось даже в мелочах: в незанятом месте за столом, в незавершённых разговорах, в том, как Летиция иногда замолкала посреди фразы.
Вечером они сидели вместе. Младшие дети шумели, перебивая друг друга, а Наполеон слушал их с неожиданным вниманием. Ему хотелось узнать всё сразу: кто болел, кто вырос, какие новости приходили из соседних домов, что стало с прежними знакомыми.
— Ты теперь офицер, — сказала Летиция, когда дети наконец разошлись. — Значит, у тебя будет жалованье?
— Небольшое.
— Небольшое тоже лучше, чем ничего.
Он посмотрел на мать.
— Я постараюсь помочь семье.
— Не обещай того, чего ещё не можешь сделать.
— Я не собираюсь всю жизнь оставаться младшим офицером.
Летиция чуть заметно улыбнулась.
— Ты и в детстве не любил ждать своей очереди.
— Потому что очередь часто достаётся не тому, кто достоин.
— А кто определяет, кто достоин?
Наполеон не сразу нашёл ответ.
В следующие дни он снова привыкал к острову. Но теперь прогулки по знакомым улицам не возвращали его в детство. Он замечал то, чего прежде не замечал: бедность крестьян, тяжёлую жизнь людей, зависевших от урожая и налогов, осторожность тех, кто предпочитал не говорить вслух о политике. Французская администрация укрепляла своё присутствие, чиновники распоряжались делами острова, а память о сопротивлении Паоли оставалась живой.
Однажды Наполеон встретил старого знакомого отца. Тот сидел возле небольшого дома, чиня деревянную рукоять ножа.
— Слышал, ты стал французским офицером, — произнёс старик, не поднимая головы.
— Стал.
— Хорошая служба. Надёжная форма. Только странно видеть корсиканца в мундире тех, против кого сражались его земляки.
— Я служу в армии, а не своему мундиру.
Старик усмехнулся.
— Красивое различие. Посмотрим, долго ли оно продержится.
Наполеон присел рядом.
— А что вы предлагаете? Снова взяться за оружие?
— Я предлагаю не забывать, кто ты.
— Этого я не забывал.
— Тогда почему служишь им?
— Потому что у них есть армия, школы, артиллерия и возможности. Я не собираюсь отказываться от знаний только потому, что они принадлежат чужой стране.
Старик наконец посмотрел на него.
— Ты говоришь как человек, который хочет взять у Франции всё, что она может дать.
— Возможно.
— А потом?
Наполеон поднялся.
— Потом будет видно.
Он произнёс это без вызова, скорее задумчиво. Вопрос старика задел его сильнее, чем он хотел показать. Служба давала ему профессию и путь вперёд, но не отвечала на вопрос, кому в конечном счёте принадлежит его верность.
Вскоре Наполеон снова уехал во Францию. Служба требовала присутствия, а семья нуждалась в деньгах. Возвращение на Корсику не разрешило его сомнений. Напротив, оно сделало их острее. Теперь он видел родину не только глазами сына, но и глазами человека, который уже знал цену дисциплине, государственной власти и военной силе.
Перед отъездом Летиция проводила его до дороги.
— Ты всё время куда-то стремишься, — сказала она.
— Иначе ничего не изменится.
— Изменится, конечно. Только не всегда так, как ты задумал.
Он обнял её.
— Береги себя, мама.
— А ты береги в себе то, что нельзя купить ни за какое жалованье.
Наполеон хотел спросить, что именно она имеет в виду, но не стал. Он уже садился в повозку, когда услышал её последние слова:
— И не забывай возвращаться домой не только тогда, когда тебе больше некуда ехать.
Он обернулся. Летиция стояла у дороги, маленькая на фоне гор, и смотрела ему вслед. Наполеон ещё не знал, сколько раз в будущем ему придётся уезжать, сколько прощаний он переживёт и как трудно окажется однажды вернуться туда, где его всё ещё будут помнить просто сыном Карло и Летиции.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
РЕВОЛЮЦИЯ ОТКРЫВАЕТ ДВЕРИ
Летом 1789 года Париж жил так, словно под его мостовыми давно тлел огонь и теперь достаточно было одного неосторожного движения, чтобы вспыхнул весь город.
Слухи приходили быстрее официальных распоряжений. Говорили о королевской казне, о дорогом хлебе, о людях, которые больше не желали платить за роскошь двора. В кофейнях спорили о свободе, в мастерских ругали налоги, на улицах собирались толпы. Одни требовали перемен, другие боялись, что вместе со старым порядком исчезнет и сама возможность спокойной жизни.
Наполеон наблюдал за происходящим с интересом, который постепенно становился всё более напряжённым.
Он не был сторонним зрителем. Ещё недавно его будущее зависело от системы, в которой происхождение, покровительство и близость к влиятельным людям нередко значили не меньше способностей. Теперь эта система трещала. То, что прежде казалось неподвижным, вдруг стало предметом открытого спора.
В казарме один из офицеров бросил за обедом:
— Если так пойдёт дальше, завтра каждый сапожник объявит себя государственным деятелем.
— А чем сапожник хуже дворянина? — спросил Наполеон.
— Тем, что сапожник должен шить сапоги.
— А дворянин? Что он должен делать?
За столом засмеялись. Офицер нахмурился, но спорить не стал.
Наполеон всё чаще читал газеты, прислушивался к разговорам, пытался понять, куда движется страна. Его занимали не только политические лозунги, но и практический вопрос: кто способен удержать государство, если прежняя власть перестанет существовать?
Революция открывала двери, но за ними не обязательно находилась свобода. Там могли ждать беспорядок, насилие и борьба людей, каждый из которых считал себя единственным защитником народа.
Когда известия о взятии Бастилии разошлись по стране, Наполеон воспринял их как знак огромного исторического перелома. Крепость, прежде казавшаяся символом королевской власти, пала под натиском парижской толпы. Для одних это было торжеством народа, для других — началом страшной неизвестности.
Он думал о Корсике.
Остров тоже пережил борьбу за собственную свободу. Но революционная Франция теперь провозглашала идеи, которые ещё недавно звучали бы как вызов самой монархии. Значит ли это, что отношения между Парижем и Корсикой могут измениться? Станет ли новая Франция иной, чем старая?
Эти вопросы привели его домой.
На Корсике разговоры о революции быстро приобрели особый смысл. Здесь обсуждали не только судьбу французского короля, но и будущее острова. Старые сторонники независимости надеялись, что перемены позволят вернуть утраченную самостоятельность. Другие считали, что новая политическая система может дать корсиканцам равные права в составе Франции.
Имя Паскуале Паоли снова звучало почти в каждом серьёзном разговоре. Человек, который долгие годы жил в изгнании, оставался для многих символом сопротивления и надежды.
Наполеон внимательно следил за новостями о нём. Возвращение Паоли на родину становилось всё более вероятным. Для молодых корсиканцев это было событием, способным изменить расстановку сил на острове.
Однажды вечером в доме Летиции собрались родственники и знакомые. Разговор начался с политики, но вскоре перешёл на личности.
— Если Паоли вернётся, — сказал один из гостей, — Корсика снова вспомнит, что она не французская провинция.
— А что она должна вспомнить? — спросил Наполеон. — Что двадцать лет назад её армия проиграла?
Гость резко повернулся к нему.
— Ты говоришь о Паоли так, словно он был твоим врагом.
— Я говорю о том, что поражение нельзя отменить одним воспоминанием.
— А победу можно получить, служа тем, кто нас покорил?
Наполеон спокойно посмотрел на собеседника.
— Победа начинается не с красивых слов. Она начинается с понимания того, что ты можешь сделать.
Летиция, сидевшая у окна, вмешалась:
— Вы спорите о судьбе целого острова, будто речь идёт о шахматной доске. А ведь на каждой клетке живут люди. Им завтра надо будет сеять, растить детей и искать хлеб.
Гости притихли. Она не любила политических речей, особенно тех, после которых мужчины расходились по домам, оставляя женщинам разбираться с последствиями.
Наполеон подошёл к матери.
— Но если ничего не менять, всё останется по-прежнему.
— А если менять бездумно, можно потерять и то, что ещё осталось.
Он не ответил. В словах Летиции была простая правда, которую трудно было опровергнуть, но ещё труднее было принять человеку, привыкшему искать выход в действии.
Вскоре революционные события привели к возвращению Паоли. Для Корсики это стало не просто политической новостью, а возвращением человека, чьё имя было связано с прежней борьбой за независимость. Его встречали с почётом, вокруг него собирались сторонники, и остров вновь оказался перед выбором.
Наполеон тоже стремился встретиться с ним. Когда-то Паоли был для него почти легендарной фигурой — человеком, который осмелился бросить вызов большой державе. Теперь перед ним стоял живой политический деятель, которому предстояло руководить Корсикой в совершенно новых обстоятельствах.
Первая встреча не принесла той близости, на которую молодой офицер, возможно, надеялся. Паоли был вежлив, но осторожен. Он выслушивал Наполеона, задавал вопросы о службе, о взглядах на будущее острова. В его манере чувствовалась привычка оценивать людей не по громкости речей, а по тому, насколько они способны быть полезными.
— Вы хотите видеть Корсику свободной? — спросил он.
— Разумеется.
— И при этом служите во французской армии.
— Я получил образование во Франции и служу там, где могу применить свои знания.
Паоли внимательно посмотрел на него.
— Иногда человеку приходится выбирать между тем, что ему выгодно, и тем, что он считает правильным.
— А иногда, — ответил Наполеон, — он должен сначала понять, что именно правильно.
В разговоре не было открытой враждебности, но и доверия не возникло. Каждый увидел в другом человека, чьи убеждения ещё предстояло проверить временем.
Для Наполеона это оказалось важным уроком. Он обнаружил, что общая любовь к родине не обязательно означает согласие в вопросе о её будущем. Люди, которые когда-то сражались за одну цель, могли по-разному понимать, каким путём к ней идти.
Между тем революция продолжала менять Францию. Старые должности теряли значение, прежние связи рушились, а армия становилась одной из главных сил государства. Для молодого офицера, не принадлежавшего к влиятельной аристократической среде, открывались новые возможности.
Но вместе с возможностями приходила и опасность. В стране, где вчерашний союзник мог стать сегодняшним врагом, служба переставала быть просто профессией. Она всё чаще превращалась в политический выбор.
Наполеон ещё не знал, что впереди его ждут Парижские улицы, мятежные города, осаждённые крепости и решения, от которых будут зависеть тысячи жизней. Он видел лишь то, что прежний мир перестал быть надёжным, а новый ещё не приобрёл ясных очертаний.
И всё же в этом хаосе он чувствовал не только угрозу. Он чувствовал движение. Перед ним открывалось пространство, в котором происхождение могло утратить прежнюю власть, а способности — получить шанс. Революция не обещала ему ни славы, ни победы, но впервые за долгое время он мог поверить, что его будущее не обязательно будет определено чужой волей.
А пока на Корсике снова спорили о свободе, во Франции рушилась монархия, и молодой артиллерийский офицер всё внимательнее присматривался к происходящему, стараясь понять, где заканчиваются слова и начинается настоящая история.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ТУЛОНСКИЙ ПОРОХ
Осенью 1793 года над Тулоном стоял дым.
Он поднимался над гаванью, стелился вдоль набережных, цеплялся за мачты кораблей и смешивался с туманом, приходившим с моря. Город, ещё недавно живший торговлей и морскими делами, превратился в крепость, которую предстояло взять любой ценой. В его порту стоял британский флот, а вместе с ним — корабли испанцев и других противников революционной Франции.
Для республиканской армии потеря Тулона означала не просто военное поражение. Это был удар по престижу революции, по её морской силе и по самой идее, что новая власть способна защитить страну от внешних врагов.
Французские войска окружали город, но осада затягивалась. Командиры спорили, артиллерийские батареи меняли позиции, атаки захлёбывались под огнём защитников. Люди умирали, не понимая, почему очередной приказ снова отправляет их на тот участок, где вчера уже лежали их товарищи.
Наполеон Бонапарт прибыл в армию в звании капитана артиллерии. Ему было двадцать четыре года. Он был молод, худощав, сдержан в разговоре и не слишком склонен нравиться окружающим. Его лицо редко выражало то, что он думал, зато глаза внимательно следили за происходящим.
Он сразу обратил внимание на то, что другие предпочитали считать второстепенным.
Артиллерия была недостаточно организована. Орудий не хватало, боеприпасы доставлялись с перебоями, позиции выбирались не всегда удачно. Солдаты таскали тяжёлые пушки по грязным дорогам, лошади выбивались из сил, а командиры требовали результатов, не всегда понимая, что именно мешает их добиться.
В один из первых дней Наполеон осматривал батарею на возвышенности. Рядом стоял артиллерийский офицер постарше.
— Вы полагаете, отсюда можно достать неприятельские корабли? — спросил тот.
— Не все.
— Тогда какой смысл?
Наполеон указал на участок гавани.
— Не обязательно уничтожать весь флот. Достаточно лишить противника возможности спокойно пользоваться портом.
— А если они перенесут корабли?
— Тогда мы заставим их изменить положение. И это уже будет результатом.
Офицер посмотрел на молодого капитана с некоторым недоверием.
— Вы всегда так уверенно рассуждаете?
— Нет. Только когда вижу, что можно сделать.
В последующие дни Наполеон добивался того, чтобы артиллерия перестала действовать разрозненно. Он требовал подтянуть орудия, распределить боеприпасы, наладить наблюдение за целями. Его предложения не всем нравились. Некоторые командиры воспринимали молодого корсиканца как человека, который слишком быстро берёт на себя право указывать другим.
Но обстановка заставляла прислушиваться к тем, кто предлагал не очередную красивую атаку, а конкретный способ изменить положение.
Однажды вечером, когда Наполеон вернулся с осмотра батарей, его встретил солдат с испачканным лицом и перевязанной рукой.
— Капитан, можно спросить?
— Спрашивай.
— Вы действительно думаете, что мы возьмём этот город?
Наполеон посмотрел на него.
— Думаю, что его можно взять.
— Это не одно и то же.
— Нет. Но второе зависит от того, как мы будем действовать.
Солдат помолчал.
— А если не получится?
— Тогда придётся искать другой способ.
— У вас на всё есть другой способ?
— Нет. Но если перестать искать, останется только ждать смерти.
Солдат усмехнулся.
— Хорошо сказано. Только хотелось бы, чтобы этот другой способ не проходил через мою грудь.
Наполеон впервые за день улыбнулся.
— Постараюсь учесть твоё пожелание.
Главной целью постепенно становились укрепления, прикрывавшие вход в гавань. Наполеон понимал: пока неприятельский флот сохраняет свободу действий, осада будет продолжаться, а французская армия останется под угрозой ударов с моря.
Он тщательно изучал местность, наблюдал за расположением батарей противника, оценивал расстояния и возможные направления огня. Его интересовали не только пушки, но и люди, которые должны были ими управлять. Он видел, как страх мешает расчётам, как усталость приводит к ошибкам и как иногда один спокойный приказ способен сделать больше, чем десяток громких распоряжений.
В ночь на 17 декабря началось решающее наступление. Французские части пошли на укрепления, защищавшие гавань. Артиллерия поддерживала атаку, и бой быстро превратился в ожесточённую схватку на узких участках местности.
Снаряды рвались среди камней. Люди падали, поднимались, снова бросались вперёд. Офицеры кричали команды, но голоса тонули в грохоте. Позиции переходили из рук в руки, и каждый новый шаг давался огромной ценой.
Наполеон находился рядом с батареями, следя за огнём и перемещением частей. В какой-то момент он заметил, что расчёт одного из орудий выбыл из строя. Пушка замолчала именно тогда, когда её огонь был особенно необходим.
— Кто умеет работать с этим орудием? — крикнул он.
Несколько солдат оглянулись.
— Я умею, господин капитан! — отозвался молодой артиллерист.
— Тогда становись к пушке. Остальные — помогайте ему!
Наполеон сам подошёл ближе, указал направление и потребовал возобновить стрельбу. Вскоре орудие снова заговорило.
В ходе боя он получил ранение в бедро. Оно оказалось болезненным, но не вывело его из строя окончательно. Он продолжал руководить действиями, пока французские части не овладели ключевыми укреплениями.
Положение защитников стало безнадёжным. Британские и союзные корабли начали покидать гавань. В городе вспыхнули пожары, происходили разрушения, а отступление войск коалиции сопровождалось хаосом и паникой.
Тулон был возвращён республике.
Для Наполеона эта победа стала поворотной. Его действия получили признание, а имя молодого артиллерийского офицера стало известно людям, принимавшим решения в армии. Вскоре он получил чин бригадного генерала.
Но в тот вечер, когда шум сражения постепенно стих, Наполеон не думал о новом звании. Он сидел возле стены, осторожно придерживая раненую ногу, и смотрел на дым, всё ещё поднимавшийся над городом.
К нему подошёл один из офицеров.
— Поздравляю, генерал. Теперь о вас будут говорить.
— Пусть сначала подсчитают, сколько людей мы потеряли.
— Вы слишком серьёзно относитесь к победам.
Наполеон поднял глаза.
— А вы слишком легко произносите это слово.
Офицер не ответил.
Молодой генерал снова посмотрел на разрушенный город. Он понимал, что Тулон открыл ему дорогу, о которой ещё недавно можно было только мечтать. Но впервые на этой дороге он так ясно увидел цену успеха: за каждым приказом стояли люди, за каждой победой — чьи-то последние минуты, а за военной славой оставались дома, в которые уже никто не вернётся.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ГЕНЕРАЛ РЕСПУБЛИКИ
Париж встретил его не торжественными фанфарами, а шумом политических споров и тревожным ожиданием новых перемен.
После Тулона Наполеон уже не был неизвестным офицером. Его имя упоминали в военных кругах, его способности обсуждали представители революционной власти. Он получил генеральский чин, но вместе с ним приобрёл и новую зависимость: теперь его карьера всё сильнее связывалась с людьми, которые могли возвысить его одним решением и погубить другим.
Революция не любила постоянства.
Те, кто вчера занимал высокие должности, сегодня могли оказаться под следствием. Люди, ещё недавно выступавшие с громкими речами о свободе, начинали опасаться собственных вчерашних союзников. Власть переходила из рук в руки, и каждый новый политический поворот менял положение армии.
Наполеон внимательно следил за происходящим. Он не был человеком, который легко забывал обиды, но и не стремился участвовать в каждом споре. Его больше занимали армия, артиллерия и организация военных действий. Однако в революционной Франции оставаться в стороне от политики становилось всё труднее.
Особенно болезненно он переживал события, связанные с Корсикой.
Отношения с Паоли постепенно обострялись. Старый вождь всё больше склонялся к разрыву с Францией и сближению с Великобританией. Для Наполеона это означало, что политические дороги, которые ещё недавно казались совместимыми, расходятся.
Он не мог принять переход Корсики под британское покровительство. При всей своей привязанности к острову он видел в этом не освобождение, а замену одной внешней зависимости другой. Паоли же считал, что французская революционная власть предала первоначальные обещания и что независимость Корсики следует искать вне Парижа.
Спор переставал быть отвлечённым.
На Корсике сторонники Паоли укрепляли своё влияние. Семья Бонапартов, связанная с французской администрацией и республиканскими кругами, оказалась в опасном положении. Старые знакомые отворачивались, прежние друзья становились подозрительными, а разговоры о политике всё чаще заканчивались угрозами.
Наполеон пытался удержать семью от беды. Он понимал, что его военная карьера не спасёт близких, если на острове начнётся открытое преследование.
В одном из писем к матери он настаивал, чтобы она была осторожна и не вступала в ненужные споры. Летиция отвечала сдержанно, но из её слов было понятно, что положение становится всё тревожнее.
— Ты думаешь, я могу просто закрыть дверь и не слышать, что происходит на улице? — сказала она ему во время одной из встреч.
— Я думаю, что не всякий спор стоит того, чтобы за него расплачивались дети.
— А если молчание тоже становится согласием?
Наполеон тяжело вздохнул.
— Иногда нужно переждать.
— Ты всегда говоришь, что надо действовать. А теперь предлагаешь ждать?
— Потому что сейчас действие может погубить нас всех.
Летиция внимательно посмотрела на сына.
— Значит, ты уже научился бояться?
— Я научился считать последствия.
Она ничего не ответила. В этом различии между страхом и расчётом заключалась одна из главных особенностей Наполеона: он мог рисковать собственной жизнью, но всё чаще пытался контролировать обстоятельства, когда речь шла о близких.
Между тем в Париже ему предстояло пройти через собственное испытание.
В июле 1794 года пал Робеспьер. Террор, казавшийся ещё недавно непобедимым, начал отступать, но вместе с ним пошли под подозрение и многие люди, служившие республике. Политическая обстановка оставалась нестабильной. Генерал, ещё недавно получивший признание за Тулон, мог оказаться ненужным или даже опасным для новых властей.
Наполеона арестовали по подозрению в политической неблагонадёжности. Его связи с корсиканскими республиканцами и обстоятельства службы вызвали подозрения у представителей новой власти.
Арест не стал долгим заключением. После проверки его освободили, но пережитое заставило его задуматься о том, насколько непрочна его карьера. Он понял, что военный талант сам по себе не защищает от политических подозрений.
Вскоре возникли и служебные трудности. Наполеону предложили должность, связанную с направлением в армию на Востоке, но он не желал терять возможность служить во Франции и добиваться продвижения здесь. Его положение осложнялось, перспективы казались неопределёнными.
Однажды вечером он сидел над картами, когда к нему заглянул знакомый офицер.
— Говорят, у тебя неприятности.
— У меня их достаточно, чтобы не нуждаться в слухах.
— Ты слишком молод, чтобы так легко ссориться с начальством.
— А начальство слишком часто считает, что возраст заменяет способности.
— С такими взглядами далеко не уедешь.
Наполеон отложил карандаш.
— Я уже заметил, что далеко уезжают не всегда те, кто лучше всех знает дорогу.
Офицер рассмеялся.
— И всё-таки тебе нужен покровитель.
— Мне нужна армия, которой можно служить.
— Это не одно и то же.
— Я знаю.
Он действительно знал. Революция разрушила старую систему привилегий, но не уничтожила человеческую зависимость от связей, доверия и политического расположения. Новые порядки обещали равенство, однако и в них многое решалось за закрытыми дверями.
В октябре 1795 года Париж вновь оказался на грани восстания. Роялисты выступили против Конвента, и правительство оказалось перед угрозой вооружённого мятежа. В столице распространялись слухи, на улицах собирались толпы, а представители власти искали человека, способного быстро организовать оборону.
Наполеона вызвали для участия в подготовке защиты Конвента. Ему поручили артиллерию, и он быстро понял, что времени на долгие обсуждения нет. Необходимо было занять выгодные позиции, привести орудия в готовность и не позволить мятежникам овладеть ключевыми улицами.
5 октября разразились столкновения. Артиллерия сыграла решающую роль в подавлении восстания. Мятежники были рассеяны, а Конвент сохранил власть.
Наполеон снова оказался в центре событий.
На этот раз его действия происходили не на далёком поле боя и не у стен осаждённого города, а в самом сердце политической жизни Франции. Его имя стало известно людям, которые вскоре должны были определять судьбу страны.
Вскоре ему было присвоено звание дивизионного генерала, и перед ним открылась новая служебная перспектива.
Однако вечером после событий 13 вандемьера, когда Париж постепенно возвращался к обычной жизни, Наполеон вышел на улицу и остановился возле одного из домов. Он смотрел на прохожих, на закрывающиеся лавки, на людей, которые спешили домой, стараясь не вспоминать недавнюю стрельбу.
Он понимал, что в этот день сделал выбор. Не обязательно тот, который навсегда определит его убеждения, но тот, который изменит его положение в стране. Он защитил республиканское правительство от мятежа, и теперь его судьба всё теснее связывалась с новой властью.
Впереди были новые назначения, новые походы и новые встречи. Но прежде всего впереди была женщина, которой предстояло войти в его жизнь и изменить её совсем не так, как меняли её военные победы.
Её звали Жозефина.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
ПАРИЖ НА КРАЮ ПРОПАСТИ
Париж после революции был городом, в котором прошлое ещё не успело умереть, а будущее уже требовало себе жертв.
На улицах по-прежнему спорили о свободе, равенстве и справедливости, но за громкими словами всё чаще скрывались усталость, страх и желание наконец обрести покой. Одни мечтали вернуть монархию, другие защищали республику, третьи уже не верили ни тем, ни другим. Город жил между надеждой и подозрением, словно каждый его житель ожидал, что завтра привычный порядок снова рухнет.
Наполеон получил новое назначение и всё заметнее входил в круг людей, от которых зависели решения правительства. Он был молод, амбициозен, обладал военным опытом и редким умением быстро оценивать обстановку. Но Париж интересовал его не только как политический и военный центр. Здесь находились возможности, которых не могла дать провинциальная служба.
Он всё чаще бывал в салонах, где встречались военные, чиновники, политики и люди, умевшие сохранять влияние при любой власти. Там говорили не только о сражениях и назначениях. Обсуждали театральные премьеры, книги, браки, денежные дела и последние парижские сплетни. Иногда за чашкой кофе решалось больше, чем за длинным официальным заседанием.
В одном из таких кругов Наполеон познакомился с женщиной, которую вскоре узнал весь Париж.
Она появилась не торопясь, словно совершенно не замечала, что присутствующие уже обратили на неё внимание. В её манере держаться не было ни вызывающей смелости, ни нарочитой скромности. Она умела слушать, улыбаться и отвечать так, что собеседник невольно начинал думать, будто именно его слова представляют для неё особенный интерес.
Наполеон узнал, что её зовут Жозефина де Богарне.
Она была старше его, пережила непростые годы, потеряла мужа, прошла через заключение во времена Террора и сумела вновь занять достойное положение в обществе. У неё были двое детей — Эжен и Гортензия. За внешней лёгкостью скрывалась женщина, которой жизнь уже преподала несколько суровых уроков.
Именно это, возможно, и отличало её от тех, кого Наполеон привык встречать.
Он подошёл к ней после короткого разговора с одним из военных.
— Госпожа, мне кажется, мы прежде не встречались.
— Возможно, генерал. Париж велик, хотя иногда создаётся впечатление, что все здесь давно знакомы друг с другом.
— Тогда я должен считать себя счастливчиком, что сегодня наконец оказался среди этих знакомых.
Жозефина улыбнулась.
— Вы всегда так разговариваете с женщинами?
— Нет. Обычно я говорю с артиллеристами.
— И они тоже улыбаются?
— Только если я сообщаю им, что завтра не будет стрельбы.
Она рассмеялась. Наполеон заметил, что её смех не похож на светскую любезность. В нём было что-то свободное, почти мальчишеское, и это неожиданно расположило его.
Они заговорили о Париже, о последних политических событиях, о положении армии. Наполеон говорил быстро и увлечённо, иногда забывая, что собеседница не обязана разбираться в тонкостях артиллерийской службы. Жозефина слушала внимательно, но не пыталась изображать специалиста.
— Вы, кажется, очень любите свою профессию, — заметила она.
— Я люблю дело, которым занимаюсь.
— А если однажды оно перестанет приносить вам удовольствие?
— Тогда я найду другое.
— Так просто?
— Нет. Но я не собираюсь оставаться там, где больше не могу быть полезен.
Жозефина посмотрела на него с лёгким удивлением.
— Вы производите впечатление человека, который никогда не сомневается.
— Это впечатление обманчиво.
— Значит, вы умеете скрывать сомнения?
— Я стараюсь не позволять им принимать решения вместо меня.
На этот раз она не ответила сразу. Ей показалось, что перед ней не просто молодой генерал, увлечённый собственными успехами, а человек, который внутренне гораздо тревожнее, чем хочет казаться.
И всё же она не могла не заметить его необыкновенной настойчивости. В нём чувствовалась энергия, иногда почти неудобная для окружающих. Он говорил о будущем так, словно уже видел перед собой дорогу, хотя на самом деле знал лишь несколько ближайших поворотов.
Когда они расстались, Наполеон ещё долго вспоминал разговор.
В следующие дни он стал искать поводы встретить Жозефину снова. Сначала это были случайные визиты, затем более продолжительные беседы. Он обнаружил, что ждёт её появления с нетерпением, которое не мог объяснить ни служебной необходимостью, ни светскими правилами.
Однажды Жозефина заметила:
— Генерал, вы стали довольно часто появляться там, где бываю я.
— Возможно, Париж не так велик, как кажется.
— А может быть, вы просто научились находить нужные дороги?
— Я всегда умел находить дороги.
— Даже если они ведут не туда?
— Особенно тогда, когда не уверен, куда они ведут.
Она улыбнулась, но в её взгляде мелькнула осторожность. Жозефина не спешила принимать ухаживания. Она знала цену красивым словам и понимала, что молодому генералу предстоит ещё многое доказать.
Наполеон же всё меньше походил на человека, способного спокойно ждать.
Вскоре он заговорил о браке. Для него это было не просто увлечение. Он видел в Жозефине женщину, с которой хотел связать свою жизнь, и её дети уже не казались ему препятствием. Напротив, он старался понравиться им, особенно Эжену, который относился к новому знакомому матери с настороженным любопытством.
Однажды мальчик спросил:
— Вы действительно генерал?
— Да.
— А много людей вам подчиняются?
Наполеон усмехнулся.
— Достаточно, чтобы иногда очень уставать.
— А вы можете приказать кому-нибудь сделать всё, что захотите?
— Нет. И тебе советую запомнить: даже генерал не может заставить человека искренне его любить.
Эжен задумался, а затем спросил:
— А вы хотите, чтобы мама вас любила?
Наполеон на мгновение замолчал.
— Очень.
Мальчик, кажется, остался доволен ответом.
В феврале 1796 года Наполеон и Жозефина поженились. Их брак стал началом отношений, в которых страсть, нежность, ревность и непонимание будут постоянно переплетаться. Но в тот момент молодой генерал думал прежде всего о счастье, которое неожиданно обрёл.
Он ещё не знал, что совсем скоро ему придётся покинуть Париж и отправиться в Италию, оставив любимую женщину далеко позади.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
ВСТРЕЧА, ИЗМЕНИВШАЯ СУДЬБУ
В первые недели после свадьбы Наполеон словно пытался наверстать всё то, чего ему недоставало прежде.
Он находил для Жозефины время даже тогда, когда служебные дела требовали его присутствия в другом месте. Он писал ей, когда задерживался, расспрашивал о её настроении, старался угадать желания. Иногда его внимание было почти чрезмерным, но Жозефина принимала его с улыбкой, стараясь не превращать каждый порыв мужа в серьёзное обещание.
Наполеон был человеком крайностей. Если он увлекался делом, то отдавал ему себя целиком. Если любил, то хотел чувствовать, что любимая женщина отвечает ему той же силой. Но Жозефина обладала иным характером. Она ценила внимание, умела быть нежной, однако не собиралась растворяться в чужой воле.
Однажды утром Наполеон вошёл в комнату, где она читала письмо.
— От кого?
— От знакомой.
— Мужчина или женщина?
Жозефина подняла глаза.
— Вы уже начали проверять мою переписку, генерал?
— Я всего лишь спросил.
— Тогда я всего лишь ответила.
Он понял, что прозвучал слишком резко.
— Прости. Я не хотел тебя обидеть.
— Ты иногда говоришь так, словно привык отдавать приказы даже дома.
— Я постараюсь исправиться.
— Не обещай невозможного. Лучше просто садись рядом.
Он сел. Некоторое время они молчали, и Наполеон держал её руку в своей. В этой простой тишине было больше близости, чем во многих красивых признаниях.
Но счастье оказалось недолгим.
Вскоре Наполеону предстояло принять командование Итальянской армией. Это было важнейшее назначение, открывавшее перед ним огромные возможности. Однако одновременно оно означало разлуку с Жозефиной.
Вечером перед отъездом они остались вдвоём. На столе лежали бумаги, карты и распоряжения, которые Наполеон должен был взять с собой. Жозефина смотрела на них с некоторой неприязнью.
— Неужели нельзя было отправиться немного позже?
— Армия ждёт.
— А я?
Он подошёл к ней.
— Ты тоже ждёшь меня. И я вернусь.
— Ты говоришь так, словно можешь обещать это наверняка.
— Я обещаю сделать всё, чтобы вернуться.
Она отвела взгляд.
— Я не хочу быть женой генерала, которого вижу только на портрете.
Наполеон обнял её.
— Тогда не думай о портрете. Думай обо мне.
— Это как раз труднее всего.
Он поцеловал её и некоторое время не отпускал. Затем вернулся к бумагам. Ему необходимо было проверить последние распоряжения, согласовать передвижение частей и подготовить документы для штаба.
Жозефина наблюдала за ним.
— Ты опять работаешь?
— Немного.
— Ты говорил это уже три раза.
— Значит, осталось совсем немного.
Она подошла, забрала лист из его рук и положила на стол.
— Теперь хватит.
Наполеон посмотрел на неё, затем на бумаги.
— Хорошо. Сегодня хватит.
В марте 1796 года он покинул Париж и отправился к армии. Впереди была кампания, которая должна была превратить малоизвестного генерала в одного из самых известных полководцев Европы.
Но ещё до первых побед он начал писать Жозефине.
Письма становились для него способом сохранять близость, когда между ними лежали сотни километров. Он рассказывал о дороге, о людях, о тревогах, о своих надеждах. Иногда писал торопливо, почти не заботясь о литературной форме. В этих строках было много нетерпения, нежности и требовательности.
Ему хотелось знать, что происходит с Жозефиной каждую минуту. Он ждал её писем, перечитывал полученные строки и болезненно переживал молчание.
В одном из писем он признавался, что за месяц получил от неё всего два коротких послания. Это была не жалоба человека, которому не хватает развлечения. Это было беспокойство мужчины, впервые обнаружившего, что его чувства не подчиняются ни дисциплине, ни приказам.
В штабе его окружали офицеры, адъютанты, курьеры, карты и донесения. На столе лежали сведения о противнике, расчёты, планы движения войск. Он мог часами обсуждать положение армий, оценивать дороги, искать слабые места неприятеля. Но стоило появиться гонцу из Парижа, как его внимание мгновенно переключалось на маленький конверт.
Однажды адъютант принёс несколько писем.
— Господин генерал, почта.
Наполеон быстро просмотрел конверты.
— От Жозефины нет?
— Нет, господин генерал.
Он нахмурился.
— Хорошо. Положите остальные.
Адъютант уже собирался выйти, когда Наполеон остановил его:
— Подождите. Когда отправляется следующий курьер в Париж?
— Завтра утром.
— Передайте, что я жду ответа.
— Конечно.
Когда офицер ушёл, Наполеон некоторое время стоял у окна. За ним простирался лагерь, где солдаты готовились к очередному переходу. Вдалеке слышались голоса, ржание лошадей, звон металла.
Он вернулся к столу и начал писать.
В этих письмах проявлялся совсем другой Наполеон. Не тот, которого вскоре будут изображать на парадных портретах, не полководец, уверенно указывающий направление целым армиям. Здесь был человек, который скучал, ревновал, нуждался в ответном слове и боялся оказаться менее любимым, чем ему хотелось.
Он мог отдавать приказы тысячам солдат, но не мог приказать Жозефине написать ему письмо. Мог заставить противника отступить, но не мог заставить любимую женщину испытывать чувства с той же силой и в том же ритме, что и он.
И, пожалуй, именно поэтому её молчание иногда причиняло ему больше тревоги, чем самые опасные донесения с фронта.
Впереди его ждала Италия. Там он впервые почувствует вкус большой победы, там его имя станет символом военного гения, там начнётся путь к власти, о которой он пока мог только мечтать.
Но в тот вечер Наполеон закончил письмо совсем не как генерал. Он подписался просто: «Твой Наполеон». И долго смотрел на эти слова, прежде чем передать лист курьеру.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВОСХОЖДЕНИЕ
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
ЖОЗЕФИНА
Первые дни Итальянской кампании были наполнены тревогой и ожиданием. Армия, которую принял Наполеон, мало напоминала войско, способное изменить судьбу Европы. Солдаты были плохо одеты, испытывали недостаток продовольствия, обувь у многих давно превратилась в лохмотья. Жалованье задерживали, обозы не справлялись с доставкой припасов, а настроение в подразделениях колебалось между усталостью и раздражением.
Когда новый главнокомандующий впервые объезжал позиции, он видел перед собой людей, которым давно перестали обещать лёгкую жизнь.
Один солдат, заметив его, негромко сказал товарищу:
— Вот ещё один генерал. Посмотрим, чем он нас накормит.
— Если хотя бы сапоги достанет, я готов считать его великим человеком.
Наполеон услышал разговор, остановил лошадь и повернулся к солдатам.
— Вы хотите сапоги?
— И сапоги, господин генерал. И хлеба. А если останется немного вина, мы не станем возражать.
— Сначала получите хлеб и сапоги. Вино придётся заслужить.
— Значит, будем стараться, господин генерал!
Люди засмеялись. Наполеон не стал произносить длинную речь. Он понимал, что солдат, который несколько дней не ел досыта, не нуждается в красивых обещаниях. Ему нужны реальные перемены.
Вскоре он собрал командиров и изложил им своё понимание предстоящей кампании. Перед армией находились австрийские и сардинские войска. Их позиции прикрывали дороги в Италию, а горная местность затрудняла передвижение. Но Наполеон видел в разобщённости противников возможность, которой нельзя было пренебрегать.
— Они рассчитывают, что мы будем наступать на них одновременно, — сказал он, указывая на карту. — Но мы не обязаны облегчать им задачу. Нам нужно разделить их силы, ударить там, где они не ожидают, и не позволить соединиться.
Один из генералов заметил:
— Для этого потребуется скорость, господин главнокомандующий.
— Именно. Скорость заменит нам численное превосходство.
— А если солдаты не выдержат переходов?
Наполеон посмотрел на него.
— Тогда мы должны сделать так, чтобы они понимали, ради чего идут.
Вскоре его приказы начали менять настроение армии. Он обращался к солдатам напрямую, обещал им добычу богатых итальянских земель, говорил о славе и будущем. Но за этими словами стояла и вполне практическая задача: добиться того, чтобы войско перестало считать себя обречённым на вечное существование в нищете.
Наполеон умел говорить с людьми, когда чувствовал, что они готовы его слушать.
Однако по вечерам, когда штабные офицеры расходились, он возвращался к письмам Жозефины.
Первые послания были полны нежности. Он рассказывал ей о дороге, о своих ожиданиях, о том, как скучает. Иногда просил писать чаще, иногда упрекал за короткие ответы. В его письмах уже проявлялась та черта, которая впоследствии станет мучительной для обоих: Наполеон хотел не просто любви, а постоянного подтверждения этой любви.
Он не умел спокойно переносить неопределённость.
Однажды вечером, после напряжённого совещания, он долго сидел над чистым листом бумаги. За стеной разговаривали офицеры, кто-то смеялся, звякала посуда. На столе лежали карты, донесения и расчёты, но он не мог сосредоточиться.
Наконец написал:
«Жозефина, я думаю о тебе. Мне кажется, что расстояние между нами становится всё больше, когда я долго не получаю твоих писем».
Он перечитал написанное, зачеркнул одну фразу и начал заново.
Ему хотелось сказать ей, что он скучает, что ждёт, что не может забыть её ни на минуту. Но он также хотел, чтобы она чувствовала его отсутствие так же остро, как он чувствовал её.
И всё же письмо получилось нежным.
Когда Наполеон запечатал конверт, в комнату вошёл адъютант.
— Господин генерал, последние сведения от разведки.
Наполеон поднял голову.
— Кладите сюда.
Офицер положил донесение рядом с картой.
— Завтра потребуется ваше решение.
— Решение будет утром.
Адъютант взглянул на конверт.
— Письмо в Париж?
— Да.
— Важное?
Наполеон на мгновение задумался.
— Для меня — очень.
Он отложил конверт отдельно от военных бумаг. Потом снова склонился над картой. Впереди начинались сражения, которые изменят его жизнь, но в эту минуту он оставался человеком, которому хотелось услышать голос любимой женщины.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
ПРОЩАНИЕ ПЕРЕД ПОХОДОМ
На рассвете 12 апреля 1796 года французская армия начала наступление.
Горные дороги были узкими, местами размытыми после дождей. Артиллерия двигалась с трудом, обозы отставали, а солдаты шли почти без отдыха. Но теперь у войска был план, и главное — командующий, который не собирался позволять обстоятельствам диктовать ему темп действий.
Первый удар пришёлся на соединение австрийских и сардинских сил. Наполеон стремился разъединить противников и не дать им использовать численное превосходство. В течение нескольких дней французские части последовательно атаковали позиции неприятеля.
Монте-Нотте, Миллезимо, Дего — названия, которые ещё недавно были известны лишь местным жителям, теперь входили в военные донесения. Французские солдаты продвигались вперёд, захватывали позиции и заставляли противника отступать.
После первых успехов настроение в армии изменилось. Люди, ещё недавно жаловавшиеся на голод и холод, теперь обсуждали предстоящие победы. Они стали внимательнее слушать приказы, охотнее идти на риск и всё чаще произносили имя своего командующего.
Однажды вечером несколько солдат расположились у костра. Один из них, широкоплечий бретонец по имени Пьер, пытался починить сапог.
— Если так пойдёт дальше, — сказал он, — скоро мы дойдём до самого конца Италии.
— А что там? — спросил молодой солдат.
— Не знаю. Может, море. Может, рай. Но надеюсь, что там будет сапожник.
Другой, худощавый и постоянно ворчавший Луи, посмотрел на его сапог.
— Тебе уже никакой сапожник не поможет. Тут нужен плотник.
— Главное, чтобы руки у него были золотые.
— А у тебя ноги деревянные.
Солдаты рассмеялись.
Пьер покачал головой:
— Вот видите, господа, война объединяет людей. Ещё вчера мы были незнакомцами, а сегодня уже вместе обсуждаем мои ноги.
Смех постепенно стих. Вокруг костра наступила тишина, и каждый на несколько минут задумался о своём доме.
Наполеон в это время находился в штабе. Он изучал донесения, обсуждал с офицерами дальнейшее продвижение и готовился к следующему этапу кампании. Его энергия поражала окружающих. Он мог работать до глубокой ночи, а утром первым появлялся у карты.
Но даже в самые напряжённые дни он находил время для писем.
Жозефина отвечала, однако её послания были не такими частыми и пылкими, как ему хотелось. Она оставалась в Париже, занималась своими делами, встречалась с друзьями и привыкала к новой роли жены генерала. Наполеон же воспринимал каждое промедление почти как личное испытание.
Однажды он получил письмо, прочитал его и долго не произносил ни слова.
— Что-нибудь случилось? — спросил адъютант.
— Нет.
— Вы выглядите недовольным.
— Я просто ожидал другого ответа.
Офицер не стал задавать вопросов. Он уже понимал, что в некоторых обстоятельствах его командующий предпочитает оставаться один.
Впрочем, когда Наполеон выходил к солдатам, личные тревоги словно отступали. Он снова становился собранным и требовательным командиром.
В конце апреля французские войска добились решающего успеха над сардинской армией. После поражения сардинский король был вынужден пойти на переговоры, и Франция получила возможность сосредоточить силы против Австрии.
Наполеон понимал, что первая часть его замысла удалась. Теперь предстояло продвинуться дальше, к Ломбардии, и заставить австрийцев принять бой на условиях, выгодных французам.
В одном из штабных совещаний молодой офицер спросил:
— Господин генерал, вы действительно полагаете, что мы сможем войти в Милан?
— Полагаю, что сможем.
— А если австрийцы соберут новые силы?
— Тогда придётся разбить и их.
— Вы говорите так, будто всё уже решено.
Наполеон посмотрел на карту.
— Ничего ещё не решено. Но если мы начнём сомневаться раньше противника, он победит нас без боя.
После совещания он остался один. На столе лежало письмо Жозефины, полученное несколько часов назад. Он снова прочитал его, затем осторожно сложил и убрал в карман мундира.
В этот момент он был уже далеко от Парижа, но мысленно продолжал возвращаться туда. Ему хотелось, чтобы Жозефина разделяла его радость, чтобы знала о каждом успехе, чтобы ждала его возвращения не просто как мужа, а как человека, которому предстоит совершить нечто необыкновенное.
Он ещё не понимал, что любовь и честолюбие не всегда идут рядом. Иногда они требуют от человека противоположного: одна — присутствия, другое — постоянного отсутствия.
И всё же Наполеон продолжал двигаться вперёд. Впереди лежала Италия, а вместе с ней — слава, богатство, новые испытания и первые серьёзные трещины в том семейном счастье, которое он так отчаянно хотел сохранить.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
ПИСЬМА ИЗ ИТАЛИИ
Весна 1796 года постепенно уступала место лету. Французская армия продвигалась по Северной Италии, оставляя позади разбитые австрийские и сардинские части. Ещё недавно солдаты жаловались на нехватку продовольствия и не верили в возможность серьёзных успехов. Теперь они входили в города, видели богатые дома, широкие площади, лавки, наполненные товарами, и впервые за долгое время чувствовали себя победителями.
Но для Наполеона военная кампания была лишь одной стороной жизни. Другая оставалась в Париже.
Он писал Жозефине почти каждый день. Иногда отправлял несколько писем за короткий промежуток времени, словно расстояние между ними можно было преодолеть количеством исписанных листов. Его письма были удивительным сочетанием нежности, страсти, нетерпения и ревности. Он мог начать с описания военных событий, а через несколько строк перейти к признанию, что не способен думать ни о чём другом, кроме неё.
Вечером, когда штаб затихал, он садился за стол и начинал писать.
«Ты не пишешь мне, моя дорогая. Что ты делаешь? Неужели забыла своего Наполеона?»
Он останавливался, перечитывал написанное и продолжал:
«Я думаю о тебе беспрестанно. Мне хочется знать, где ты, что говоришь, чем занимаешься. Я ищу тебя в каждом мгновении своего дня».
Порой он сам удивлялся собственной зависимости от этих листов бумаги. Война требовала решительности, а здесь он становился почти беспомощным. Ему хотелось немедленно получить ответ, узнать, что Жозефина скучает, что ждёт его, что не забыла ни одного обещания.
Однажды адъютант застал его за письмом уже далеко за полночь.
— Господин генерал, вы ещё не отдыхали.
— Я отдыхаю.
— Но вы уже третий час пишете.
Наполеон поднял голову.
— Вы считаете время?
— Я считаю, сколько часов вам осталось до утреннего совещания.
— Тогда займитесь чем-нибудь более полезным.
Адъютант улыбнулся и вышел.
Наполеон снова склонился над бумагой. Он написал несколько строк, затем остановился и добавил:
«Если бы ты знала, как сильно я тебя люблю, ты бы не заставляла меня ждать так долго».
Это была не просто романтическая жалоба. В ней чувствовалась требовательность человека, привыкшего добиваться ответа на любой вопрос. Но чувства не подчинялись его приказам, и это мучило его гораздо сильнее, чем он мог признать.
Жозефина отвечала. Однако её письма не всегда соответствовали его ожиданиям. Она жила в Париже, поддерживала знакомства, занималась семейными делами, старалась сохранить привычный круг общения. Её жизнь не остановилась после отъезда мужа, и она не собиралась превращать каждый день в ожидание почтальона.
Наполеон же воспринимал её спокойствие как недостаток любви.
В одном из писем он подсчитывал, сколько раз за день вспомнил о ней, сколько раз посмотрел на дорогу, ожидая курьера, и сколько раз разочаровался, не получив ответа. В другом жаловался, что её послания кажутся ему слишком холодными.
Он ещё не понимал, что любовь нельзя измерить числом писем.
Впрочем, сам он продолжал писать с прежней страстью.
В это время армия готовилась к новым операциям. Война не позволяла надолго отвлекаться от действительности. За каждой победой следовали новые задачи, за каждым занятым городом — необходимость обеспечивать безопасность дорог, снабжение и порядок.
Однажды вечером Наполеон вышел из штабного помещения и увидел нескольких солдат, сидевших возле костра.
— Что, господа, опять обсуждаете судьбу Европы?
— Нет, господин генерал, — ответил Пьер. — Судьбу нашего ужина.
— И к какому решению пришли?
— Пока к тому, что судьба Европы выглядит значительно сытнее нашей.
Наполеон усмехнулся.
— Завтра получите продовольствие.
— Тогда, господин генерал, мы готовы поддержать любые ваши европейские планы.
Солдаты рассмеялись. Наполеон задержался возле костра, спросил о состоянии подразделения, о потерях, о снабжении. Он знал, что настроение армии зависит не только от побед, но и от того, насколько люди чувствуют заботу командования.
Возвращаясь в штаб, он подумал о письме, которое ещё не закончил.
На столе лежала карта Италии. Рядом — несколько донесений и письмо из Парижа. Наполеон взял последнее, прочитал его ещё раз и почувствовал, как внутри поднимается радость, быстро смешавшаяся с досадой: Жозефина писала слишком мало о том, что он хотел услышать.
Он положил письмо в ящик и снова открыл карту.
На войне он мог позволить себе ошибку лишь однажды. В любви ему предстояло совершать их гораздо чаще.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
АРМИЯ, КОТОРОЙ НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ
К началу мая французские войска приблизились к Милану. Австрийское командование пыталось остановить продвижение противника, но Наполеон не давал ему времени для спокойной перегруппировки.
Победа при Лоди 10 мая 1796 года стала одним из самых ярких эпизодов кампании.
Перед французами находился мост через реку Адду. На противоположном берегу австрийцы разместили артиллерию и пехоту, готовые встретить наступающих плотным огнём. Переправа была узкой, открытой для обстрела, и каждый, кто ступал на мост, становился заметной мишенью.
Наполеон изучал положение, советовался с командирами, оценивал возможности артиллерии. Он понимал, что прямой удар будет сопряжён с большими потерями, но медлить тоже было опасно: противник мог получить подкрепление.
— Можно попытаться обойти мост, — предложил один из офицеров.
— Сколько времени потребуется?
— Не менее нескольких часов.
— А если австрийцы уйдут?
— Тогда придётся преследовать их.
Наполеон посмотрел на противоположный берег.
— Нет. Мы должны заставить их отступить сейчас.
Началась артиллерийская подготовка. Французские орудия открыли огонь, стараясь подавить неприятельские батареи. Затем пехота двинулась к мосту.
С первых минут стало ясно, насколько трудной будет атака. Австрийские пушки били по переправе, ружейные залпы с противоположного берега не давали наступающим поднять головы. Люди падали, другие занимали их места.
Наполеон находился поблизости и наблюдал за ходом боя. Вскоре он понял, что первоначальный натиск теряет силу. Нужно было изменить порядок действий, усилить огневую поддержку и добиться согласованного движения частей.
В решающий момент французские солдаты снова устремились на мост. Офицеры повели их вперёд, и вскоре переправа превратилась в тесное пространство, где люди двигались почти плечом к плечу под непрерывным огнём.
Один из солдат, молодой парень из Лиона, остановился на мгновение.
— Куда мы лезем? — крикнул он товарищу. — Там же смерть!
— А здесь, по-твоему, курорт? — ответил тот.
Они бросились вперёд.
Французам удалось перейти реку и заставить австрийцев отступить. Победа не означала полного разгрома противника, но имела огромное значение для всей кампании. Она открыла дорогу к Милану и укрепила веру солдат в своего командующего.
Позднее Наполеон будет вспоминать Лоди как момент, когда впервые почувствовал, что способен вести за собой армию и добиваться от неё почти невозможного. Впоследствии вокруг этого сражения возникнет немало легенд, в том числе рассказы о его личном участии в атаке на мост. Но реальная победа была результатом действий множества людей, чьи имена не попали в историю.
После боя Пьер сидел на берегу и перевязывал руку.
— Ну что, — сказал Луи, присаживаясь рядом, — теперь ты веришь в великого генерала?
— Я верю в то, что мосты строят не для того, чтобы по ним стреляли.
— А я верю, что завтра нас снова куда-нибудь отправят.
— Вот это, брат, самая надёжная вера.
Они помолчали. Рядом лежал раненый солдат, которому товарищи пытались помочь. Кто-то звал врача, кто-то искал воду. Победа уже вошла в донесения, но для тех, кто находился на берегу Адды, она ещё не закончилась.
Наполеон осмотрел поле боя. Он видел радость солдат, слышал разговоры о победе, но замечал и другое: усталые лица, раненых, людей, которые не могли самостоятельно подняться. Он понимал, что армия поверила в него, и это чувство было для него почти опьяняющим.
Теперь он мог требовать большего.
После Лоди французские войска вошли в Милан. Город встретил их настороженно. Одни жители приветствовали французов как освободителей от австрийской власти, другие опасались новых поборов, грабежей и беспорядков. В богатых домах закрывали ставни, торговцы прятали товары, а простые горожане пытались понять, что принесёт им очередная смена власти.
Наполеон выступил перед войсками с обращением, в котором говорил о славе, свободе и победах. Но ему предстояло решать и куда менее возвышенные вопросы: продовольствие, размещение частей, дисциплина, контрибуции и отношения с местным населением.
Вскоре он понял, что победить австрийскую армию недостаточно. Необходимо ещё удержать завоёванное пространство и превратить военный успех в политический результат.
Однажды к нему привели представителя городской общины, который пытался добиться смягчения требований французского командования.
— Генерал, город уже понёс большие расходы, — сказал тот. — Мы просим не возлагать на жителей новые обязательства.
— Армия должна получать продовольствие.
— Но люди не могут отдавать всё.
Наполеон внимательно посмотрел на него.
— Я не собираюсь превращать Милан в пустыню. Но война не может существовать без снабжения.
— Тогда, возможно, следует искать иной способ.
— Предложите его.
Представитель замолчал. Наполеон отпустил его и некоторое время размышлял. Он понимал, что каждое решение имеет последствия, но не всегда был готов отказаться от немедленной выгоды ради будущего расположения населения.
Так постепенно в нём проявлялась не только способность полководца, но и характер будущего правителя: стремление подчинить обстоятельства единой воле, вера в собственную правоту и нетерпение к тем, кто мешал осуществлению замысла.
А далеко от Италии Жозефина продолжала жить своей жизнью. Письма Наполеона становились всё более страстными, и вместе с ними росло его беспокойство.
Он покорял города, разбивал армии и заставлял правительства менять свои решения. Но чем больше расширялась его власть над окружающим миром, тем сильнее он чувствовал, что в самом близком для него мире — мире любви — он далеко не всесилен.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
ПЕРВЫЙ УДАР
Милан встретил французов не так, как встречают освободителей в легендах. На улицах было шумно, на площадях толпились любопытные, из окон выглядывали женщины, а торговцы поспешно открывали лавки. Но за приветственными возгласами скрывалось настороженное любопытство. Жители ещё не знали, надолго ли задержится новая власть и какой счёт она предъявит городу за своё появление.
Наполеон понимал это лучше многих своих офицеров. Победить армию было трудно, но порой ещё труднее заставить побеждённых поверить, что завтрашний день не станет для них хуже вчерашнего.
В штабе на столе лежали карты Северной Италии. На них были отмечены дороги, реки, крепости и расположение французских частей. Особое внимание привлекала Мантуя. Крепость, окружённая болотами и озёрами, оставалась в руках австрийцев и превращалась в занозу, которую невозможно было оставить без внимания.
— Пока она держится, мы не хозяева положения, — сказал Наполеон, проводя пальцем по карте. — Австрийцы будут пытаться освободить её. И чем дольше мы будем стоять под её стенами, тем больше времени дадим противнику.
Генерал Бертье, склонившийся над картой, поднял голову.
— Но если мы снимем осаду, крепость получит возможность снабжаться.
— А если не снимем, нас могут зажать между двумя армиями. Нужно смотреть не только на то, что мы теряем сегодня, но и на то, что можем выиграть завтра.
Он произнёс это спокойно, словно рассуждал о перемещении фигур на шахматной доске. Но за каждой такой фигурой стояли тысячи людей, которые должны были пройти десятки километров под палящим солнцем, нести оружие, искать воду и засыпать на земле, не зная, проснутся ли утром.
В июле над Италией стояла тяжёлая жара. Дороги высыхали, пыль проникала под одежду и забивалась в глаза. Солдаты жаловались на воду, на сапоги, на бесконечные переходы. Даже победы не могли избавить их от простых человеческих неудобств.
Пьер сидел у костра, вытянув ноги, и рассматривал подошву своего сапога.
— Знаешь, Луи, я начинаю подозревать, что наш генерал воюет не с австрийцами, а с сапожниками.
Луи усмехнулся:
— Почему?
— Потому что каждый раз, когда мы побеждаем, мои сапоги становятся короче на одну жизнь.
— Купишь новые.
— На что? На обещания? Нам уже столько раз обещали награды, что скоро ими можно будет мостить дорогу.
Рядом сидел пожилой солдат с седыми усами. Он неторопливо жевал кусок хлеба и слушал их разговор.
— Вы оба ещё молоды, — сказал он. — Не знаете главного военного правила.
— И какого же? — спросил Пьер.
— Если сапоги целы, значит, ты ещё не дошёл до места, где они понадобятся.
Солдаты засмеялись. Смех получился негромким, усталым, но настоящим. Война отнимала у людей многое, однако не всегда могла отнять способность смеяться над собственной бедой.
В конце июля пришли тревожные донесения. Австрийцы начали большое наступление, стремясь прорваться к Мантуе с нескольких направлений. Армия фельдмаршала Дагоберта Зигмунда фон Вюрмзера двигалась через горные проходы, а другие силы угрожали французским позициям со стороны озера Гарда.
Наполеон быстро понял, что перед ним не обычная попытка потеснить отдельный отряд. Противник задумал освободить Мантую и одновременно ударить по французским коммуникациям.
В штабе стало тесно от офицеров и курьеров. Донесения прибывали одно за другим. На карте появлялись новые отметки, и прежняя диспозиция теряла смысл.
— Если останемся здесь, нас разделят, — сказал один из генералов.
— Именно, — ответил Наполеон. — Поэтому мы не останемся.
Решение снять осаду далось нелегко. Несколько недель солдаты работали под огнём, строили укрепления, переносили орудия, хоронили товарищей. Теперь приходилось оставлять часть достигнутого и отступать, чтобы сохранить армию.
Когда приказ был объявлен, Пьер долго смотрел на укрепления, которые они недавно считали почти завершёнными.
— Значит, всё зря?
Луи пожал плечами.
— Если мы останемся здесь и нас разобьют, тогда точно зря.
— А если отступим, австрийцы решат, что победили.
— Пусть решают. Главное, чтобы мы ещё могли с ними встретиться.
Французы отходили, но это не было бегством. Наполеон стремился разорвать соединение австрийских сил, заставить их действовать раздельно и использовать их разобщённость. Он не пытался удержать каждую позицию любой ценой. Его интересовала вся картина, а не отдельный участок земли, который сегодня можно потерять, чтобы завтра вернуть с большей выгодой.
Первые дни августа стали временем непрерывных переходов и столкновений. Французские части маневрировали между озером Гарда и равниной, стараясь не позволить противнику соединить свои силы. У Лонато произошли тяжёлые бои. Одни подразделения теснили австрийцев, другие сами оказывались под угрозой окружения. В донесениях противоречили друг другу сведения о численности противника и его намерениях.
Наполеон почти не спал. Он выслушивал офицеров, сверял карты, отдавал распоряжения и снова возвращался к цифрам, которые для постороннего могли показаться сухой арифметикой. Но он знал, что ошибка в расчёте времени иногда стоит дороже ошибки в выборе дороги.
Вечером пятого августа французская армия сошлась с войсками Вюрмзера у Кастильоне.
Перед боем Наполеон собрал командиров. Он не произносил длинной речи. Ему было достаточно объяснить, где должен оказаться каждый корпус и какую задачу ему предстоит выполнить.
— Не гонитесь за каждым отступающим отрядом, — предупредил он. — Наша цель — не отдельная победа на дороге. Мы должны разбить противника, пока его силы ещё не соединились.
Утро было жарким. Над равниной стояла пыль, а воздух дрожал от зноя. Артиллерия открыла огонь. Грохот орудий смешался с ружейными залпами, командами офицеров и криками раненых.
Австрийцы сопротивлялись упорно. Их солдаты не были испуганной толпой, которую достаточно было однажды ударить, чтобы она рассыпалась. Они умели держать строй, отвечали огнём и несколько раз пытались восстановить положение.
Но французские колонны действовали согласованно. Наполеон использовал манёвр, заставляя противника реагировать на угрозы с разных направлений. Там, где австрийцы ожидали главного удара, появлялась другая опасность; там, где они пытались закрепиться, французские части находили возможность обойти их позиции.
К полудню стало ясно, что Вюрмзер не сможет удержать поле. Австрийские подразделения начали отходить, оставляя орудия, обозы и раненых. Французы преследовали их, но уже не с тем безудержным порывом, который сопровождал первые победы кампании. Солдаты устали. Они слишком хорошо знали, что за одним отступлением противника может последовать новое сражение.
Пьер нашёл Луи возле повозки, на которой лежали двое раненых.
— Ну что, сапожники опять проиграли?
— Похоже, — ответил Луи. — Только сапоги наши всё равно дырявые.
Пьер посмотрел на поле, где ещё недавно стояли австрийские батальоны.
— А ведь утром я думал, что сегодня мы останемся здесь навсегда.
— Сегодня мы остались живы. Для начала достаточно.
Победа при Кастильоне позволила французам сорвать первую крупную попытку деблокировать Манту;ю. Вюрмзер отступил, но крепость не сдалась. Война продолжалась, и Наполеон знал, что противник вернётся.
В тот же вечер он получил письмо из Парижа. Оно было коротким. Жозефина рассказывала о светских встречах, о знакомых, о мелких происшествиях, которые в мирной жизни могли показаться совершенно обычными. Наполеон прочитал письмо один раз, затем перечитал снова. Он искал в нём не сведения, а то, чего ему не хватало: нежности, нетерпения, признания, что она скучает по нему так же сильно, как он по ней.
Он сел за стол и начал писать. Сначала слова ложились быстро, почти горячо. Потом он остановился, перечитал несколько строк и зачеркнул их. Ему хотелось спросить, почему она так редко пишет, где бывает, с кем проводит вечера, почему в её письмах столько новостей и так мало любви.
Но он не стал задавать все эти вопросы сразу. Вместо этого написал, что победил при Кастильоне, что снова думает о ней и ждёт её ответа.
За окном ещё слышались голоса солдат. Кто-то искал воду, кто-то ругался из-за потерянной сумки, кто-то звал товарища. Победа не превращала лагерь в праздничный город. Она лишь давала людям несколько часов передышки.
Наполеон отложил письмо и посмотрел на карту. Мантуя всё ещё была впереди, Австрия не отказалась от борьбы, а французская армия нуждалась в людях, продовольствии и времени. Он снова одержал победу, но понимал: каждый новый успех приближал его к вершине и одновременно делал падение всё опаснее.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
МОСТ ЧЕРЕЗ ОГОНЬ
Осень в Северной Италии оказалась не менее беспокойной, чем лето. Французская армия продолжала осаду Мантуи, но крепость оставалась в руках австрийцев. Её стены и укрепления были не просто камнем и землёй — за ними стояли запасы, гарнизон и надежда противника изменить ход всей кампании.
Наполеон понимал, что победа при Кастильоне не решила главной задачи. Австрия готовила новую армию. На этот раз командование было поручено генералу Йозефу Альвинци, опытному военачальнику, которому предстояло попытаться прорваться к Мантуе и заставить французов снять осаду.
В ноябре австрийцы начали наступление. Французские силы оказались растянуты, а дороги превратились в поле постоянных столкновений. У Кальдиеро французы потерпели неудачу. Наполеону пришлось отойти и заново оценить положение.
В штабе царило напряжение. Несколько генералов предлагали сосредоточить силы для обороны, другие считали необходимым немедленно атаковать. Каждый видел опасность на своём участке, и каждый был по-своему прав.
Наполеон молча слушал, затем подошёл к карте.
— Альвинци рассчитывает, что мы будем защищать всё сразу, — произнёс он. — Но у нас недостаточно сил для этого. Значит, мы должны выбрать место, где его армия окажется в наиболее невыгодном положении.
Он провёл пальцем по карте к реке Альпоне.
— Здесь.
Один из офицеров наклонился ближе.
— У Арколе?
— Да. Если мы сможем пройти через этот район и угрожать его сообщениям, ему придётся изменить направление движения.
— Там мост, — заметил другой генерал. — Узкий. Под огнём его будет трудно взять.
— Я знаю.
Война редко оставляла полководцу удобные дороги. Иногда единственный путь к победе проходил через место, которое разумный человек предпочёл бы обойти.
Пятнадцатого ноября французские войска подошли к Арколе. Перед ними лежали низины, каналы, заболоченные поля и река Альпоне. Мост был узким, а австрийцы успели подготовить оборону. За его настилом находились позиции, откуда можно было обстреливать всякого, кто решится приблизиться.
Французская артиллерия открыла огонь, но дым и неровный рельеф мешали оценить результаты. Пехота двинулась вперёд. Солдаты шли по грязи, скользили, падали, поднимались и снова пытались продвинуться.
Первые атаки были отбиты.
Австрийские ружья били по мосту почти в упор. Французы несли потери, а узкий проход не позволял развернуть большие силы. Люди, находившиеся впереди, мешали тем, кто шёл следом. Отступавшие сталкивались с новыми подразделениями, которым ещё не успели объяснить, что впереди их ждёт не просто сопротивление, а настоящий огненный заслон.
Пьер лежал в грязи за небольшим валом и пытался отдышаться.
— Луи! Ты жив?
— Пока не жаловался!
— А я уже начинаю!
— Тогда жалуйся потише. Австрийцы могут решить, что ты зовёшь их к себе.
Пьер выглянул из-за укрытия и тут же пригнулся. Пуля ударила в землю неподалёку, осыпав его лицо мокрыми комьями.
— Вот теперь я точно знаю, что они нас слышат!
Луи не ответил. Он смотрел на мост. Там лежали люди, и некоторые из них уже не двигались. Другие пытались отползти к своим, но каждый метр открытого пространства простреливался.
К полудню атаки повторились. Французские офицеры пытались поддержать наступление, но мост словно отталкивал их обратно. В какой-то момент к передовым частям приблизился Наполеон. Он видел, как солдаты колеблются, как одни оглядываются на командиров, а другие уже не решаются поднять голову.
Он не мог позволить себе роскошь долго наблюдать со стороны. Но и бросить людей на мост без нового замысла означало бы лишь увеличить число погибших.
Наполеон отдавал распоряжения, требовал подтянуть орудия, искал возможность изменить направление удара. В какой-то момент он оказался слишком близко к линии огня. Офицеры пытались убедить его отойти.
— Генерал, здесь опасно!
— Здесь опасно всем, — ответил он, не отрывая взгляда от переправы.
Он понимал, что одно присутствие командующего иногда возвращает солдатам уверенность, но присутствие не заменяет решения. Мост нельзя было взять одним порывом. Нужно было заставить австрийцев смотреть не только на него.
Французские части получили приказ искать переправу в стороне от Арколе. Манёвр оказался трудным: местность была болотистой, каналы и протоки замедляли движение. Но именно эта попытка обхода заставила австрийцев распределять силы и следить за угрозой на флангах.
Первый день закончился без решающего результата. Французы отошли, оставив на поле убитых и раненых. Вечером в лагере почти не разговаривали. Люди сушили одежду, проверяли оружие, перевязывали товарищей. Кто-то тихо плакал, отвернувшись от остальных.
Пьер сидел рядом с Луи и долго молчал.
— Я думал, что после Лоди уже ничему не удивлюсь, — наконец сказал он.
— И что теперь?
— Теперь думаю, что мосты надо строить пошире.
Луи посмотрел на него.
— Если выберемся отсюда, напишешь об этом своим родным. Пусть знают, что ты стал специалистом по мостам.
— Напишу. Только не знаю, как объяснить, почему на одном мосту столько людей осталось.
Луи не нашёлся с ответом. Он снял шапку и вытер лицо рукавом. Иногда молчание было единственным, что человек мог предложить другому.
На следующий день французские атаки возобновились. Наполеон не отказывался от замысла, но менял способы его осуществления. Одни подразделения продолжали давить на австрийцев у переправы, другие искали возможность перейти реку в стороне. Маршалы и генералы действовали под непрерывным огнём, а каждый новый приказ приходилось согласовывать с тем, что происходило на соседних участках.
Мост снова стал центром боя. Австрийцы понимали, что его удержание имеет значение не только для защиты деревни, но и для всей их позиции. Французы понимали, что прямой удар без поддержки обречён на новые потери.
В эти часы Наполеон был особенно нетерпелив. Он видел, как время уходит, как противник получает возможность укрепиться, и как усталость постепенно подтачивает людей. Но он не мог позволить раздражению заменить расчёт.
В один из моментов, когда атака вновь захлебнулась, он оказался среди солдат, отступавших от моста. Вокруг свистели пули, офицеры кричали, пытаясь восстановить порядок. Позднее рассказы об этих событиях обрастут подробностями: будут вспоминать и знамя, и личную храбрость генерала, и то, как он едва не оказался в руках противника. Но в самой гуще боя не было места красивой легенде. Было только стремление удержать людей от паники и найти путь вперёд.
Наполеон требовал продолжать манёвр. Французские части сумели использовать обходные направления, угрожая австрийцам с фланга и создавая опасность их коммуникациям. Теперь противнику приходилось выбирать: сосредоточиться на мосту или спасать собственное положение.
К третьему дню сражения давление французов стало приносить результат. Австрийские позиции начали терять устойчивость. Французские подразделения смогли продвинуться через район Арколе, и угроза обхода заставила Альвинци отступить.
Когда стрельба постепенно стихла, Пьер долго не мог понять, почему вокруг стало так тихо. Он привык к грохоту орудий, к крикам, к свисту пуль. Теперь до него доносились только стоны раненых и голоса тех, кто искал своих товарищей.
— Мы победили? — спросил он у Луи.
— Похоже на то.
— А мост?
Луи посмотрел в сторону переправы.
— Мост остался. Людей на нём стало меньше.
Пьер опустил глаза. Он хотел сказать что-нибудь привычное, пошутить, как делал раньше, но слова не находились.
Победа при Арколе стала важным успехом французской армии. Она сорвала очередную попытку австрийцев деблокировать Манту;ю и заставила их отступить. Но крепость по-прежнему держалась, и впереди оставались новые испытания.
Вечером Наполеон получил известие о состоянии армии. Он выслушал доклады, уточнил потери, распорядился позаботиться о раненых и лишь после этого остался один. На столе лежало письмо Жозефины. Он перечитал его, словно надеялся найти между строк то, чего не было написано.
Война требовала от него решительности, и он умел быть решительным. Он мог послать людей в атаку, изменить план, отступить, чтобы затем ударить снова. Но в личной жизни всё было иначе. Там не существовало карт, по которым можно было рассчитать движение другого сердца.
Он взял перо и начал новое письмо. За окном стояла ночь, вдалеке ещё слышались голоса часовых. На столе рядом с письмом лежали донесения о победе, а в памяти оставался мост, на котором несколько дней подряд люди шли под огонь, не зная, удастся ли им вернуться.
Наполеон снова писал женщине, которую любил, и снова ждал от неё ответа. Он мог заставить целую армию двигаться по его приказу, но не мог заставить Жозефину ждать его с той же тоской, с какой он ждал её. И эта беспомощность, незаметная для окружающих, начинала становиться одной из самых болезненных сторон его величия.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
ПОБЕДИТЕЛЬ И ПЛЕННИКИ
После Арколе Наполеон не позволил армии надолго задержаться на достигнутом успехе. Австрийцы отступили, но не были уничтожены. Мантуя продолжала сопротивляться, а значит, главная задача Итальянской кампании оставалась нерешённой.
В штабе снова обсуждали карты. На столе лежали донесения о потерях, состоянии дорог, запасах продовольствия и перемещениях противника. Победа дала французам передышку, но не избавила от необходимости готовиться к следующему удару.
— Они вернутся, — сказал Наполеон, обращаясь к Бертье.
— Вероятно, генерал. Австрия не может позволить себе потерять Манту;ю.
— Тогда нам нельзя позволить себе считать, что мы уже победили.
Он отодвинул карту и посмотрел на офицеров.
— Армия, которая празднует раньше времени, обычно узнаёт о своей ошибке от противника.
В тот день к французским позициям доставили группу пленных австрийских солдат. Среди них были молодые люди, едва достигшие двадцати лет, и пожилые ветераны, чьи лица давно привыкли к походной пыли. Их оружие забрали, шинели были испачканы грязью, некоторые шли с перевязанными руками. Они выглядели не столько побеждёнными, сколько измученными людьми, которым хотелось одного — чтобы всё наконец прекратилось.
Один из французских офицеров доложил о них Наполеону.
— Среди пленных есть унтер-офицеры и несколько солдат из полка, который особенно упорно держался у Арколе. Они утверждают, что боеприпасы у них закончились ещё до отхода.
— Их накормили?
Офицер замялся.
— Пока нет. Ждали распоряжения.
Наполеон резко поднял голову.
— А что, для того чтобы дать человеку хлеб, теперь требуется распоряжение генерала?
Офицер покраснел.
— Нет, генерал.
— Тогда накормить. Раненых отправить к хирургам. Остальных разместить отдельно от вооружённых частей. Пленных не следует унижать только потому, что они проиграли.
Офицер отдал честь и вышел.
Наполеон ещё некоторое время смотрел на дверь. Он не был человеком, который забывал о жестокости войны. Но и сентиментальным благотворителем его назвать было нельзя. Он знал, что пленники могут снова стать солдатами, что их необходимо охранять, учитывать и содержать. Однако видел в них не только неприятельские мундиры.
Позднее он вышел к месту, где разместили пленных. Там стояли простые деревянные столы, на которых раздавали хлеб и горячую пищу. Несколько солдат ели молча. Другие с недоверием поглядывали на французских караульных.
Наполеон остановился возле пожилого австрийца, сидевшего отдельно. Тот держал в руках миску, но почти не притрагивался к еде.
— Вы не голодны? — спросил Наполеон по-французски.
Солдат не понял вопроса. Рядом оказался переводчик.
— Он спрашивает, почему вы не едите.
Австриец поднял глаза.
— Сначала хочу узнать, что с моим сыном.
Переводчик передал ответ.
— Где ваш сын? — спросил Наполеон.
Солдат назвал фамилию и полк. Он рассказал, что они попали под огонь у переправы, сын упал рядом, а потом его унесли куда-то вместе с ранеными. Сам старик не видел, жив ли он.
Наполеон распорядился проверить списки госпиталей и пленных.
— Если он жив, вам сообщат.
Австриец посмотрел на него с недоверием.
— Вы обещаете?
Наполеон не ответил сразу.
— Я обещаю, что прикажу выяснить.
Это было не то обещание, которого хотел услышать отец, но именно такое Наполеон мог дать, не обманывая.
Когда он вернулся в штаб, Бертье заметил:
— Вы уделяете пленным немало внимания, генерал.
— Потому что завтра наши люди могут оказаться на их месте.
— Но они противники.
— Сегодня. А завтра всё может измениться. Война не делает человека врагом на всю жизнь.
Бертье ничего не ответил. Он давно привык к тому, что его начальник мог быть резким и нетерпеливым, но иногда произносил слова, которые заставляли задуматься даже самых опытных офицеров.
Тем временем в Милане и других городах Италии всё заметнее проявлялась другая сторона французских побед. Вслед за армией приходили чиновники, представители республиканской власти, сборщики налогов и люди, которым поручалось распоряжаться имуществом побеждённых территорий.
Французская революция обещала свободу народам, но военная машина нуждалась в деньгах, продовольствии и фураже. Контрибуции, реквизиции и вывоз художественных ценностей вызывали недовольство даже среди тех, кто поначалу приветствовал французов.
Однажды Наполеон принимал представителей миланской городской администрации. Они говорили осторожно, стараясь не задеть победителя, но за вежливыми фразами угадывалось раздражение.
— Генерал, город уже передал армии значительные средства, — сказал пожилой представитель совета. — Мы понимаем необходимость снабжения войск, но жители начинают испытывать серьёзные затруднения.
— Армия не может существовать без продовольствия, — ответил Наполеон.
— Мы не оспариваем этого. Но если город будет лишён средств к существованию, вам вскоре придётся содержать не только армию, но и голодное население.
Наполеон посмотрел на собеседника внимательнее. В его словах не было открытого вызова, но была разумная мысль.
— Вы предлагаете сократить поставки?
— Мы просим установить порядок, который не приведёт к разорению города.
Наполеон помолчал.
— Я не могу обещать вам лёгких условий. Но прикажите подготовить точный расчёт. Необходимо отделить то, что действительно требуется армии, от того, что чиновники пытаются получить сверх меры.
Представитель поклонился.
Когда делегация ушла, один из адъютантов заметил:
— Они недовольны нами, хотя мы избавили их от австрийской власти.
— Люди не обязаны благодарить за то, что им пришлось отдать, — ответил Наполеон. — Освобождение, за которое выставляют слишком большой счёт, быстро перестают считать освобождением.
Он прекрасно понимал противоречие, в котором оказался. Он представлял республику, провозглашавшую свободу и равенство, но командовал армией, которая жила за счёт покорённых территорий. Он мог говорить о правах народов, но не мог вести войну одними речами.
В один из вечеров к нему привели пленного австрийского офицера. Это был высокий мужчина лет сорока с аккуратно подстриженной бородой. Он держался с достоинством, хотя на мундире виднелись следы грязи и крови.
— Вы командовали подразделением у Арколе? — спросил Наполеон.
— Да, генерал.
— Почему не отступили раньше?
— Приказ был удерживать позицию.
— Даже когда стало ясно, что вас обходят?
— Солдат обязан выполнять приказ.
Наполеон внимательно посмотрел на него.
— А если приказ приводит к бессмысленной гибели людей?
Офицер выдержал паузу.
— Тогда командир должен был бы отказаться от него. Но я не считал его бессмысленным.
— Вы потеряли много людей.
— Вы тоже.
Наполеон едва заметно улыбнулся.
— Вы не боитесь говорить со мной прямо.
— Я уже пленник, генерал. Мне нечего терять.
— Это плохое основание для честности. Лучше говорить правду, пока ещё есть что терять.
Офицер впервые позволил себе короткую улыбку.
Их разговор продолжался недолго. Наполеон спросил о состоянии австрийских частей, о настроениях солдат, о снабжении. Пленный отвечал сдержанно, не выдавая того, что считал военной тайной, но и не пытаясь изображать неведение.
В конце Наполеон приказал обеспечить ему надлежащие условия содержания и разрешить переписку с семьёй.
Когда офицера увели, адъютант спросил:
— Вы полагаете, он будет благодарен?
— Не знаю. И не для благодарности я это сделал.
Наполеон вернулся к своим бумагам. Он не любил, когда его поступки превращали в красивые истории. Ему казалось, что человек должен выполнять некоторые обязанности просто потому, что иначе он перестанет уважать самого себя.
На следующий день пришло известие от врача, что сын пожилого австрийского солдата найден среди раненых. Он был жив, хотя получил тяжёлое ранение ноги. Старик, узнав об этом, впервые за всё время улыбнулся. Ему разрешили увидеть сына.
Пьер, наблюдавший эту встречу издалека, тихо сказал Луи:
— Странно всё-таки.
— Что именно?
— Вчера они стреляли в нас. Сегодня этот старик радуется, что его сын жив. А я радуюсь вместе с ним.
Луи пожал плечами.
— Значит, ещё не совсем превратились в камень.
— А ты боишься превратиться?
— Боюсь. Но больше боюсь однажды заметить, что уже превратился.
Они помолчали. Война продолжалась, и на следующий день им снова предстояло идти туда, где люди будут убивать друг друга по приказам, которые сами не всегда понимали.
А в штабе Наполеон получил новое письмо от Жозефины. Он прочитал его внимательно, но на этот раз не сразу принялся писать ответ. Несколько минут он сидел неподвижно, держа лист в руке.
Её слова были ласковыми, но в них по-прежнему не хватало той страсти, которой он жаждал. Он пытался убедить себя, что она просто занята, что Париж живёт своей жизнью, что женщина не обязана проводить каждый час в ожидании письма мужа. Но разум не помогал. Его воображение находило поводы для беспокойства быстрее, чем штабные офицеры находили неприятельские позиции.
Он отложил письмо и подошёл к окну. Во дворе солдаты переносили ящики, спорили, смеялись. Один из них пытался починить колесо телеги, другой помогал ему, третий давал советы, не приближаясь к работе.
Наполеон смотрел на них и думал, что армия подчиняется ему не потому, что каждый солдат любит его. Одни верят в его талант, другие боятся наказания, третьи надеются на добычу или награду. Но есть и такие, кто просто идёт туда, куда ведут товарищи, потому что не знает другой дороги.
Он мог управлять их движением, мог требовать от них мужества, мог добиваться побед. Но чем выше становилась его власть, тем яснее он должен был понимать, насколько ограничено влияние одного человека на чужую судьбу.
В тот вечер он всё-таки написал Жозефине. Письмо получилось коротким и тревожным. Он сообщил о победах, спросил о её здоровье и попросил писать чаще. Затем добавил несколько строк, которые не решился бы произнести перед офицерами: признался, что скучает по ней и что никакие успехи не могут заменить ему её присутствия.
Письмо запечатали и отправили с курьером.
А в штабе снова развернули карту. Мантуя всё ещё не сдавалась. Австрия готовила новую попытку деблокировать крепость. И Наполеон, только что говоривший о милосердии к пленным и о цене победы, снова возвращался к расчётам, в которых человеческие жизни неизбежно превращались в числа. Он не мог остановить войну, не отказавшись от своей цели, но всё чаще сталкивался с вопросом, который не давал ему покоя: сколько ещё людей должно заплатить за его победы — и какую цену однажды придётся заплатить ему самому?
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
ЦЕНА СЛАВЫ
К концу 1796 года имя Наполеона уже произносили не только в штабах и военных лагерях. О нём говорили в Париже, в газетах, в салонах, в министерских кабинетах. Его победы становились предметом политических разговоров, а портреты молодого генерала постепенно превращались в изображения человека, которому прочили необыкновенное будущее.
Но в самой Италии слава выглядела иначе.
Она пахла дымом, мокрой шерстью, кровью и лошадиным потом. Она сопровождалась скрипом повозок, стонами раненых и тревожными ночными донесениями. Солдаты не видели газетных портретов своего командующего. Они видели его иногда верхом на лошади, иногда возле карты, иногда проезжающим мимо колонны, когда ноги уже отказывались идти дальше.
Для них он был генералом, который требовал невозможного, но нередко добивался того, что казалось невозможным. Его уважали, им восхищались, его боялись. И далеко не все любили.
Однажды утром Наполеон объезжал позиции неподалёку от Мантуи. Его сопровождали несколько офицеров. На дороге он заметил солдата, который сидел на камне, держа в руках старый башмак. Второй башмак лежал рядом.
— Почему не в строю? — спросил Наполеон.
Солдат попытался подняться, но поморщился.
— Прошу прощения, генерал. Натёр ногу.
— Где твои сапоги?
— Один развалился. Второй пока держится, но, думаю, ненадолго.
Наполеон посмотрел на его обувь, затем на сопровождавшего офицера.
— Сколько у нас запасной обуви?
— Недостаточно, генерал. Снабжение задерживается.
— Тогда найдите, откуда можно получить необходимое. Нельзя требовать от солдата пройти ещё сто километров, если у него нет обуви.
Солдат, услышав это, поднял голову.
— Благодарю, генерал.
Наполеон уже собирался ехать дальше, но остановился.
— Как тебя зовут?
— Пьер Дюваль, генерал.
— Ты не тот ли Пьер, который постоянно жалуется на сапоги?
Пьер удивлённо посмотрел на него.
— Я, генерал. Но жалуюсь исключительно по делу.
Один из офицеров не удержался от улыбки. Наполеон тоже улыбнулся.
— Тогда постарайся сохранить свои жалобы до следующего снабжения. Возможно, они помогут нам победить ещё одну армию.
Он поехал дальше, а Пьер остался сидеть на камне, не сразу осознав, что только что разговаривал с человеком, чьё имя произносили во всех частях армии.
— Слышал? — сказал он подошедшему Луи. — Генерал знает о моих сапогах.
— Теперь тебе придётся быть осторожнее. Станешь знаменитостью, и сапоги начнут требовать интервью.
Пьер рассмеялся, но потом посмотрел вслед Наполеону.
— А ведь он мог бы просто проехать мимо.
— Мог бы, — согласился Луи.
— Значит, не всё ему безразлично.
— Не всё. Но не думай, что из-за этого завтра нас не отправят под огонь.
В феврале 1797 года после тяжёлой осады Мантуя капитулировала. Её падение стало огромным успехом французской армии и завершило долгую борьбу за одну из важнейших крепостей Северной Италии. В лагере известие встретили ликованием. Солдаты кричали, офицеры поздравляли друг друга, а в штабе принимали доклады о сдаче гарнизона.
Наполеон стоял у стола, когда ему сообщили подробности капитуляции.
— Значит, Мантуя наконец наша, — произнёс он.
— Да, генерал.
Он кивнул, но не стал устраивать торжество. В его мыслях уже возникали новые задачи. Австрия ещё не была побеждена окончательно. Французские войска должны были продолжить наступление, а дипломатам предстояло превратить военные успехи в политические решения.
В тот же день он получил известие о судьбе нескольких знакомых офицеров, погибших во время кампании. Среди них был молодой капитан, с которым Наполеон не раз разговаривал о будущем армии. Тот был убит при одном из последних столкновений.
Наполеон долго смотрел на короткую записку.
— Сколько ему было лет? — спросил он.
— Двадцать семь, генерал.
— У него была семья?
— Невеста. Они собирались пожениться после возвращения.
Наполеон опустил бумагу.
— Найдите её адрес. Нужно сообщить ей лично и обеспечить передачу его вещей.
Офицер кивнул.
В штабе никто не произнёс ни слова. Все знали, что подобные известия приходят постоянно. Но за сухой строкой донесения всегда стояла жизнь, которая могла продолжаться ещё десятилетия, а оборвалась в один день.
Вечером Наполеон остался один. На столе лежали документы, связанные с дальнейшим продвижением армии. Он читал их внимательно, делал пометки, вызывал адъютантов. Но время от времени взгляд возвращался к записке о погибшем капитане.
Он вспомнил собственную молодость, военную школу, первые назначения, отца, которого уже не было рядом. Вспомнил Летицию, братьев и сестёр. Вспомнил, как когда-то обещал матери, что семья не пожалеет о его отъезде во Францию.
Теперь он мог сказать, что обещание исполнил. Его фамилия стала известной, его положение изменилось, его победы открыли перед семьёй новые возможности. Но мог ли он сказать, что все эти годы сделал счастливее тех, кого любил?
Он взял перо и написал матери несколько строк. Спросил о её здоровье, о братьях и сёстрах, сообщил о Мантуе. Письмо получилось сдержанным, почти деловым. Он хотел написать больше, но не знал, как объяснить человеку, который ждал его с детства, что иногда победы делают человека ещё более одиноким.
В Париже тем временем Наполеона обсуждали всё чаще. Одни считали его спасителем республики, другие опасались, что популярность генерала однажды станет угрозой для политиков. Его имя использовали в газетах, произносили в салонах, включали в разговоры о будущем Франции.
Жозефина тоже слышала эти разговоры. Её муж становился знаменитостью, и его успех менял её собственное положение. Люди, которые прежде относились к ней с осторожностью, теперь искали её общества. Она получала приглашения, встречала старых знакомых, бывала на приёмах и постепенно привыкала к тому, что фамилия Бонапарт открывала двери.
Но между ними по-прежнему лежали расстояние и непонимание.
Однажды вечером Жозефина получила письмо из Италии. Она прочитала его, улыбнулась нескольким строкам, затем задумалась. Наполеон писал о победах, о трудностях, о том, как сильно скучает. В его письме чувствовалось нетерпение, которое она уже научилась узнавать.
— Он опять хочет, чтобы я думала только о нём, — тихо сказала она самой себе.
Она не произнесла это с раздражением. Скорее с усталостью. Жозефина понимала, что любит мужа по-своему, но не могла жить так, словно за пределами его писем не существовало ничего другого. Ей хотелось общения, движения, привычного парижского общества. Она не считала себя обязанной отказаться от собственной жизни только потому, что Наполеон находился на войне.
Однако она знала и другое: он воспринимал её самостоятельность болезненно. Иногда ей казалось, что молодой генерал хочет не столько разделить с ней жизнь, сколько получить подтверждение собственной значимости. Он мог завоевать города, но в любви требовал безусловной преданности и не всегда умел слышать ответ, который отличался от его ожиданий.
В следующем письме Жозефина постаралась быть нежнее. Она рассказала о детях, о повседневных делах, написала, что скучает. Но даже в этих строках не было той бурной страсти, которую Наполеон ждал от неё.
Когда письмо дошло до Италии, он прочитал его несколько раз.
— Она пишет, что скучает, — сказал он Бертье, словно нуждаясь в подтверждении.
— Это хорошие новости, генерал.
— Да. Но почему она пишет так редко?
Бертье предпочёл не отвечать.
Наполеон сложил письмо и положил его в ящик. Через несколько минут он снова достал его.
Слава приносила ему уважение, власть и возможности, о которых он прежде мог только мечтать. Но она не давала ему уверенности в любви. Чем больше людей признавали его величие, тем болезненнее становилось сознание, что один человек может оставаться к нему равнодушным, занятой собственными делами или просто неспособный любить так, как ему хотелось.
В начале 1797 года французская армия продолжила наступление против Австрии. Впереди были новые сражения, переходы через горы и опасность затяжной войны. Наполеон готовился к ним с прежней энергией. Он изучал дороги, оценивал силы противника, рассчитывал темп движения войск.
Но однажды, оставшись вечером в палатке, он долго смотрел на лежавшую перед ним карту. На ней были обозначены города, реки и перевалы, которые предстояло пройти. Каждый знак означал задачу, каждый участок — возможное столкновение.
Он провёл пальцем по линии наступления, затем отодвинул карту.
За пределами этого листа оставалась жизнь, которую нельзя было подчинить приказу. Мать, дети, Жозефина, погибшие солдаты, люди в покорённых городах — все они существовали не ради того, чтобы его имя вошло в историю. И всё же именно их судьбы всё чаще оказывались связаны с его решениями.
Он ещё не знал, насколько далеко заведёт его дорога. Но уже начинал понимать, что слава не является наградой, которую можно просто принять и унести с собой. Она требует постоянного подтверждения, втягивает человека в новые обязательства и постепенно отнимает у него право быть обыкновенным.
В ту ночь Наполеон лёг поздно. Рядом с кроватью лежало письмо Жозефины, а на столе оставалась карта следующей кампании. Он закрыл глаза, но сон долго не приходил. Победитель Италии впервые всё отчётливее ощущал, что его величие растёт быстрее, чем его способность сохранить то немногое, что он хотел бы назвать счастьем.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
ЕГИПЕТСКАЯ МЕЧТА
Весной 1798 года Париж жил разговорами о будущем. Итальянская кампания сделала Наполеона человеком, чьё имя произносили с уважением даже те, кто ещё недавно считал его всего лишь удачливым молодым генералом. Он вернулся из Италии не просто победителем, но политической фигурой, способной влиять на решения правительства.
Однако во Франции его популярность вызывала не только восхищение. Директоры республики прекрасно понимали: генерал, которому рукоплещут улицы, может однажды стать опаснее любого внешнего противника. Его военная слава росла, а вместе с ней росло и его влияние.
Наполеон замечал это. Он не был наивным человеком и хорошо понимал, что в Париже победителю могут завидовать не меньше, чем враги на поле боя.
Однажды вечером в его кабинете собрались несколько военных и политических деятелей. На столе лежала карта Средиземного моря. Наполеон стоял возле окна, заложив руки за спину.
— Англия остаётся нашим главным противником, — произнёс он. — Пока она господствует на морях, Франция не сможет спокойно развиваться. Её флот защищает торговлю, её деньги поддерживают наших врагов, а её политика направлена на то, чтобы Европа никогда не знала мира без английского вмешательства.
— Вы предлагаете вторжение в Англию? — спросил один из присутствующих.
Наполеон повернулся.
— Для этого прежде всего необходимо получить господство в Ла-Манше. А сейчас у нас нет средств гарантировать такой переход.
— Значит, мы должны отказаться от идеи?
— Нет. Мы должны найти другой способ нанести удар.
Он подошёл к карте и указал на восточную часть Средиземного моря.
— Египет.
В комнате наступила тишина.
— Египет? — переспросил один из офицеров. — Но какое отношение он имеет к войне с Англией?
— Самое непосредственное. Через Египет проходят важные торговые пути, связывающие Европу с Востоком. Если мы закрепимся там, то создадим угрозу английским интересам и их торговле с Индией. Кроме того, наше присутствие изменит положение Франции во всём Средиземноморье.
— Но путь туда лежит через море, — заметил другой. — А английский флот…
— Именно поэтому подготовка должна быть тщательной. Мы не можем позволить противнику узнать о наших намерениях раньше времени.
Наполеон говорил уверенно, но в его глазах было нечто большее, чем расчёт. Египет привлекал его не только как стратегическая точка. Он давно интересовался Востоком, историей древних государств, походами Александра Македонского. Его воображение рисовало страну, где античные легенды соседствовали с величественными памятниками, а пустыня хранила следы цивилизации, существовавшей задолго до Рима.
После совещания один из офицеров задержался.
— Генерал, вы действительно хотите туда отправиться?
— А почему нет?
— Потому что это далеко. Очень далеко от Франции.
Наполеон улыбнулся.
— Разве расстояние когда-нибудь останавливало историю?
Офицер не нашёлся с ответом.
Вскоре началась подготовка экспедиции. В Тулоне собирали корабли, загружали припасы, оружие, боеприпасы, лошадей и снаряжение. К военным подразделениям присоединялись инженеры, художники, учёные, математики, астрономы, географы и востоковеды. Наполеон хотел, чтобы вместе с армией в Египет отправилась целая группа людей, способных изучать страну, её прошлое и настоящее.
Для многих это выглядело странным.
— Мы едем завоёвывать Египет или открывать университет? — спросил Пьер, наблюдая, как на корабль поднимают ящики с книгами и научными приборами.
Луи посмотрел на груз.
— Если университет будет выдавать нам хлеб, я не возражаю.
— А если вместо хлеба выдаст лекцию?
— Тогда придётся слушать натощак.
Они оба рассмеялись.
Рядом с ними проходил молодой учёный, бережно державший небольшой ящик с инструментами.
— Осторожнее! — крикнул он матросам. — Там приборы, которые невозможно заменить!
Пьер проводил его взглядом.
— Вот кому я завидую. Его инструменты, наверное, дороже нашей всей роты.
— Зато ему не придётся идти в атаку.
— Не торопись. Может, он будет измерять высоту пуль.
Подготовка продолжалась несколько недель. Солдаты не знали всех подробностей операции. Одни говорили о Мальте, другие — о Сирии, третьи утверждали, что французам предстоит открыть новые торговые пути. Наполеон не стремился раскрывать планы раньше времени.
Перед отплытием он объехал части и обратился к солдатам. Его речь была рассчитана на людей, которые устали от походов, но всё ещё верили в возможность новой победы.
— Солдаты! Вы отправляетесь в поход, который изменит положение Франции на Востоке. Вас ждут новые страны, новые испытания и новые победы. Но помните: отвага сама по себе не заменяет дисциплины. Мы должны быть сильны не только в атаке, но и в порядке, который сохраняем после неё.
Он говорил о богатствах Египта, о значении экспедиции, о славе французского оружия. Но не обещал лёгкой дороги.
В конце мая флот покинул Тулон. Корабли уходили один за другим, и берег постепенно исчезал в морской дымке. Наполеон стоял на палубе и смотрел вдаль. Он покидал Европу, оставляя позади политические интриги, привычные города и женщину, чьи письма всё ещё причиняли ему больше беспокойства, чем многие военные донесения.
Жозефина не сопровождала его. Она осталась во Франции, и расставание на этот раз оказалось особенно тяжёлым. Наполеон пытался убедить её отправиться с ним, но обстоятельства и её собственные желания не позволили осуществить это.
Перед отплытием между ними состоялся непростой разговор.
— Ты снова уезжаешь, — сказала Жозефина.
— Я вернусь.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что намерен возвращаться.
Она посмотрела на него внимательно.
— Ты умеешь говорить о будущем так, будто оно уже тебе принадлежит.
— Иначе зачем начинать?
— А если однажды оно решит иначе?
Наполеон не ответил. Он подошёл к ней и взял за руки.
— Я не хочу оставлять тебя. Но не могу отказаться от того, что должен сделать.
— А я не хочу всю жизнь ждать, пока ты решишь, что уже достаточно сделал.
Эти слова задели его. Он хотел возразить, напомнить о своей любви, о жертвах, на которые шёл ради будущего. Но вдруг понял, что она говорит не о его намерениях, а о собственной жизни.
Он обнял её, и на некоторое время оба замолчали.
Когда корабли уже вышли в море, Наполеон получил возможность побыть один. Он стоял у борта и смотрел на горизонт. Впереди был Восток, а позади — Франция, где оставалась женщина, которую он любил, но не всегда умел понять.
Он ещё не знал, что Египет станет для него не только испытанием полководческого таланта, но и столкновением с пределами собственной власти. Море, пустыня и древние города не собирались подчиняться человеку только потому, что он одержал победы в Италии.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
ПЕСКИ И ПИРАМИДЫ
Средиземное море встретило экспедицию переменчивой погодой. Дни сменялись жаркими ночами, корабли шли под парусами, а солдаты постепенно привыкали к качке и тесноте. Вода и продовольствие распределялись по нормам. На палубах постоянно слышались команды матросов, скрип снастей и разговоры людей, которые пытались угадать, что ждёт их впереди.
Наполеон много времени проводил над картами. Он изучал побережье, расположение портов, расстояния между городами и возможные маршруты движения. Но иногда откладывал бумаги и выходил на палубу, где учёные обсуждали древнюю историю Востока.
Один из них, седовласый математик, однажды рассказал ему о попытках европейских исследователей определить возраст египетских памятников.
— Мы знаем о них удивительно мало, генерал. Некоторые сооружения старше всего, что сохранилось в наших странах. И всё же они стоят, словно время не имеет над ними власти.
— Время имеет власть над всем, — ответил Наполеон. — Просто над одними вещами оно работает медленнее.
— А над людьми?
— Особенно над людьми.
Учёный улыбнулся.
— Вы говорите как философ.
— Нет. Как солдат, который слишком часто видел, что остаётся после побед.
В июне французский флот достиг Мальты. Остров принадлежал ордену госпитальеров, который веками защищал его укрепления. Однако внутренние противоречия ордена и политическое положение сделали сопротивление недолгим. Французы овладели островом, провели необходимые преобразования и пополнили запасы.
Наполеон понимал значение Мальты как стратегической базы, но не задержался там надолго. Его главной целью оставался Египет.
Тем временем английская эскадра под командованием адмирала Нельсона уже искала французский флот. Отсутствие столкновения пока казалось почти невероятной удачей. Французские корабли прошли мимо опасности, и в начале июля армия приблизилась к египетскому побережью.
Первым важным пунктом стала Александрия.
Город встретил французов жарой, пылью и непривычным шумом улиц. Белые стены домов отражали солнечный свет, узкие переулки казались лабиринтами, а местные жители наблюдали за прибытием чужеземцев с настороженностью. Для европейских солдат всё вокруг было непривычным: одежда, речь, запахи, пища, сама манера вести себя на улицах.
Высадка проходила в трудных условиях. Не все корабли могли подойти близко к берегу, и солдатам приходилось добираться до суши по воде. Люди теряли равновесие, намокали, ругались, но продолжали двигаться.
Пьер, оказавшись по пояс в воде, поднял над головой ружьё.
— Если бы мне сказали, что однажды я буду штурмовать город вплавь, я бы попросил выдать мне рыбу вместо жалованья!
Луи, шедший рядом, ответил:
— Рыба хотя бы не требует сапог.
— Зато её трудно заставить идти в атаку.
Французам удалось овладеть Александрией после ожесточённого сопротивления. Наполеон понимал, что город важен не только как порт, но и как ворота в страну, которую предстояло подчинить.
Он не стал задерживаться. Основные силы должны были двигаться к Каиру, где находился политический и военный центр Египта.
Путь через пустыню оказался тяжёлым испытанием. Солнце палило беспощадно, вода быстро заканчивалась, а песок проникал повсюду. Он забивался в одежду, в оружие, в пищу. Люди шли, опустив головы, стараясь не тратить силы на разговоры.
Однажды Пьер остановился и посмотрел на бескрайнее пространство вокруг.
— Луи, скажи честно: ты когда-нибудь видел такую большую печь?
— Нет.
— А я видел. У моей тётки была печь для хлеба. Но она хотя бы иногда закрывала дверцу.
Луи усмехнулся.
— Потерпи. Может быть, в Каире найдётся кто-нибудь, кто умеет печь хлеб.
— Если найдётся, я готов признать его величайшим человеком Востока.
Солдаты рассмеялись, но смех быстро стих. Дальше идти было трудно. Некоторые падали от усталости, другие страдали от обезвоживания. Врачи пытались помочь, однако медицина того времени не могла справиться со всеми последствиями жары и истощения.
Наполеон тоже испытывал трудности, но не позволял себе показывать слабость. Он понимал, что армия наблюдает за ним. Если командующий начнёт жаловаться, солдаты решат, что положение хуже, чем они думали.
К середине июля французы приблизились к Каиру. Впереди их ожидала армия мамлюков — военной и политической силы, которая на протяжении долгого времени сохраняла огромное влияние в Египте.
Наполеон изучал противника. Мамлюкская конница славилась храбростью и мастерством всадников. Они были великолепными наездниками, привыкшими к стремительным атакам и личным поединкам. Их оружие, одежда и манера сражаться производили впечатление на европейцев.
Но французский генерал видел и слабые стороны их построения. Мамлюки полагались прежде всего на кавалерию, тогда как французская армия могла использовать пехотные каре, артиллерию и согласованное действие подразделений.
Перед сражением у пирамид Наполеон собрал командиров.
— Они привыкли побеждать там, где каждый всадник может проявить личную храбрость. Мы должны показать им силу организованной армии. Пехота сохраняет строй, артиллерия поддерживает её, кавалерия действует по приказу. Не нарушайте построения ради отдельного успеха.
Один из офицеров спросил:
— Генерал, а если они пойдут всей массой?
— Тогда мы встретим их огнём.
Двадцать первого июля 1798 года произошло сражение, вошедшее в историю под названием битвы у пирамид. Французская армия встретилась с войсками мамлюков неподалёку от Каира. Пирамиды виднелись вдали, величественные и безмолвные. Они существовали задолго до рождения любого из присутствовавших на поле боя и, вероятно, пережили бы всех, кто сегодня пытался доказать своё превосходство.
Мамлюкская конница двинулась вперёд стремительно. Всадники неслись на французские позиции, поднимая облака пыли. Их атака была зрелищной и грозной. Лошади, оружие, крики — всё слилось в одну огромную волну.
Но французские каре выдержали удар. Пехотинцы стояли плотными прямоугольными построениями, а артиллерия наносила нападавшим тяжёлые потери. Мамлюкские всадники пытались прорваться, но сталкивались с непрерывным огнём и плотной обороной.
Французские солдаты стреляли, перезаряжали оружие, снова стреляли. Внутри каре люди чувствовали приближение конницы всем телом. Земля дрожала под копытами, пыль застилала глаза, а крики раненых смешивались с командами офицеров.
Пьер, находившийся в одном из подразделений, впервые за долгое время забыл о шутках. Он видел, как всадник на великолепном коне приблизился почти вплотную к строю. Французский солдат рядом с ним выстрелил, всадник упал, а лошадь, потеряв управление, пронеслась вдоль каре.
— Держать строй! — кричал офицер.
Пьер сжал ружьё.
— Держу, — прошептал он. — Только пусть кто-нибудь объяснит этому миру, что я не собирался умирать сегодня.
Луи стоял неподалёку. Он был бледен, но не отступал.
— Не отвлекайся, Пьер!
— Я не отвлекаюсь! Я разговариваю с судьбой!
Вскоре организованное сопротивление мамлюков было сломлено. Их конница понесла тяжёлые потери, а французская армия заняла позиции, открывавшие путь к Каиру. Победа оказалась убедительной, хотя война в Египте на этом не закончилась.
Наполеон наблюдал за полем после сражения. Он видел разбитые подразделения противника, павших лошадей, раненых людей, брошенное оружие. Вдали возвышались пирамиды. Они не изменились за этот день. Не дрогнули, не склонились, не признали победителя.
К нему подошёл один из учёных.
— Генерал, посмотрите на них. Сколько веков они стоят!
Наполеон повернулся к древним сооружениям.
— Четыре тысячи лет смотрят на нас, — произнёс он.
Эта фраза впоследствии стала одной из самых известных в рассказах о египетском походе. Её точная формулировка и обстоятельства произнесения передаются в разных вариантах, но смысл передавал то впечатление, которое древние памятники производили на участников экспедиции.
Учёный некоторое время молчал.
— Мы пришли сюда с оружием, а они встречают нас безмолвием.
— Возможно, именно поэтому они пережили столько армий, — ответил Наполеон.
Вскоре французские войска вошли в Каир. Город был огромным, шумным и совершенно непохожим на европейские столицы. Узкие улицы, мечети, рынки, караваны, торговцы, ремесленники — всё это открывало перед французами незнакомый мир.
Наполеон пытался установить контроль над страной, привлекая местных влиятельных людей, создавая административные органы и обещая уважать религию и традиции населения. Он обращался к египтянам как к народу, который не должен считать французов врагами ислама. Однако красивые слова не могли мгновенно устранить недоверие к чужеземной армии.
Особенно тяжёлым ударом стало известие о судьбе французского флота. Первого августа английская эскадра Нельсона обнаружила французские корабли в Абукирской бухте и разгромила их в морском сражении. Значительная часть французского флота была уничтожена или захвачена. Связь с Францией оказалась крайне затруднена.
Когда Наполеону сообщили о поражении, он долго молчал.
— Значит, мы отрезаны, — произнёс один из офицеров.
— Отрезаны от флота, — поправил Наполеон. — Но не от своих задач.
— Без кораблей мы не сможем быстро вернуться во Францию.
— Я знаю.
Он отошёл к окну. Впервые за время экспедиции перед ним возникла опасность, которую невозможно было устранить одним манёвром. На суше он мог изменить направление атаки, сосредоточить силы, обойти противника. На море же английская победа уже свершилась.
В тот вечер Пьер сидел у стены и чинил одежду. Луи устроился рядом.
— Ну что, теперь мы здесь навсегда?
— Не знаю.
— А я знаю. Мы приехали в Египет, чтобы посмотреть на пирамиды, а теперь будем смотреть на них до конца жизни.
— По крайней мере, вид красивый.
Пьер посмотрел на него.
— Если ты ещё раз назовёшь это красивым, я брошу в тебя сапогом.
Они рассмеялись, но за шутками скрывалось беспокойство. Солдаты понимали, что оказались далеко от дома, а возвращение теперь зависело от обстоятельств, которыми они не управляли.
Наполеон тем временем продолжал работать. Он встречался с учёными, изучал положение в стране, принимал решения по управлению Каиром и готовил дальнейшие операции. Экспедиция продолжала существовать, хотя её первоначальный замысел уже был серьёзно нарушен.
Он смотрел на пирамиды и думал о древних правителях, которые стремились оставить после себя нечто вечное. Одни строили гробницы, другие воздвигали города, третьи создавали империи. Он сам пришёл в Египет с мечтой о великом походе, но теперь всё чаще задумывался о том, что история не обязана повторять путь Александра Македонского только потому, что кому-то захотелось стать его преемником.
Пески Египта хранили память о великих царях, но не обещали бессмертия никому из живущих. И Наполеон, впервые оказавшийся перед лицом цивилизации, которая измеряла время тысячелетиями, ещё не понимал, что его собственная имперская мечта может оказаться куда короче, чем тень одной из этих пирамид.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗДАЛЕКА
Египетская жара постепенно становилась привычной, но не переставала быть тяжёлой. Французские солдаты научились различать время суток по цвету неба, находить тень там, где прежде её не замечали, и беречь воду так, словно каждая фляга была последней. Однако к усталости добавилось другое чувство — неопределённость.
После разгрома французского флота в Абукирской бухте армия оказалась отрезана от Европы. Весть о победе Нельсона быстро распространилась среди офицеров. Никто уже не рассчитывал на скорое возвращение домой. Французские корабли не могли свободно пересекать Средиземное море, а английское господство на морских путях делало любое сообщение с Францией опасным.
Наполеон не позволял себе открыто выражать тревогу. Он продолжал управлять армией, организовывал административную жизнь в Каире, поддерживал работу учёных, занимался снабжением и готовил новые операции. Но его мысли всё чаще возвращались к Европе.
Однажды утром он принимал доклады в своей резиденции. На столе лежали бумаги, карты и письма, доставленные через сложные и ненадёжные каналы связи.
— Что известно о положении во Франции? — спросил он.
Офицер, отвечавший за корреспонденцию, раскрыл несколько листов.
— Сведения неполные, генерал. Директория испытывает серьёзные трудности. В Париже растёт недовольство. Экономическое положение ухудшается, политические группировки борются друг с другом. Поступают сообщения о военных неудачах в Европе.
— А армия?
— Армия испытывает нехватку средств. В некоторых частях недовольны правительством.
Наполеон взял письмо и прочитал его ещё раз.
— Франция не может позволить себе такой слабости.
— Возможно, правительство сумеет восстановить положение.
— Возможно. Но если оно не сумеет, кто-то другой попытается сделать это за него.
Офицер промолчал. Он не знал, следует ли понимать эти слова как обычное политическое суждение или как намёк на нечто большее.
Вскоре Наполеон получил новые сведения о положении в Европе. Австрия вновь активизировалась, Россия усиливала своё влияние в антифранцузской коалиции, а французские армии терпели поражения. Республика, ради которой он когда-то сражался, казалась всё менее способной защитить собственные достижения.
Египетская кампания тоже не оправдала всех ожиданий. Французы одержали победы, но не смогли превратить их в устойчивое господство над Восточным Средиземноморьем. Восстания, сопротивление местного населения, болезни и нехватка снабжения подтачивали силы экспедиции.
Наполеон всё ещё видел возможность продолжать борьбу, но уже понимал: если он останется здесь надолго, то рискует оказаться в стороне от событий, которые могут изменить судьбу Франции.
В сентябре 1798 года он предпринял поход в Сирию. Целью было опередить османские силы, готовившие наступление против французов, и перенести войну на территорию противника. Армия двинулась через Синай, затем вступила в Палестину.
Путь был тяжёлым. Солдаты страдали от жажды, болезней и нехватки продовольствия. При осаде Яффы произошли жестокие события: город был взят штурмом, а значительное число пленных османских солдат было казнено по приказу французского командования. Это решение стало одним из самых мрачных эпизодов египетской экспедиции и оставило тяжёлый след в её истории.
Наполеон не был человеком, который избегал суровых решений, когда считал их необходимыми. Но последствия подобных решений не исчезали вместе с окончанием боя. Они оставались в памяти людей, превращались в рассказы и становились частью той славы, которую он пытался создать.
Затем французская армия подошла к Акре. Крепость оказалась значительно труднее, чем ожидалось. Её обороной руководили османские командиры при поддержке британских советников и флота. Английские корабли помогали снабжать защитников и препятствовали французам получить необходимую артиллерию.
Осада затянулась. Французы предпринимали штурмы, рыли траншеи, подтягивали орудия, но стены крепости оставались неприступными. Каждый новый приступ стоил людей, а запасы истощались.
Однажды Наполеон стоял перед картой Акры, когда к нему подошёл один из генералов.
— Мы теряем слишком много времени, генерал.
— Я это знаю.
— Возможно, следует отказаться от осады.
Наполеон поднял глаза.
— Отступление всегда легко предложить тому, кто не отвечает за его последствия.
— Но и продолжение осады может погубить армию.
Наполеон не ответил сразу. Он посмотрел на отмеченные на карте укрепления, затем на цифры потерь.
— Ещё одна попытка. После неё мы оценим положение.
Попытка не принесла успеха. Болезни, нехватка боеприпасов и стойкость защитников вынудили французов отказаться от дальнейшей осады. В мае 1799 года армия начала тяжёлое отступление из Сирии.
Наполеон возвращался в Египет не победителем, каким хотел бы предстать перед Францией, а полководцем, который столкнулся с пределами своих возможностей. Он не любил признавать неудачи, но умел извлекать из них уроки. Акру нельзя было взять одним упорством. Война требовала не только воли, но и средств, времени, благоприятных обстоятельств.
Летом 1799 года в Египте произошло новое крупное сражение — при Абукире, уже на суше. Османская армия высадилась у побережья, рассчитывая вернуть контроль над страной. Наполеон нанёс ей тяжёлое поражение. Победа укрепила положение французов, но не изменила главного: армия оставалась далеко от Франции, а политическая ситуация в Европе продолжала ухудшаться.
В августе к Наполеону попали новые газеты и письма. Он долго изучал их, почти не замечая окружающих.
В одной из газет говорилось о трудностях Директории, в другой — о поражениях французских войск. Положение республики выглядело тревожным. В Париже усиливались противоречия между политическими группами, а общество всё чаще выражало недовольство правительством.
Наполеон отложил газеты.
— Я должен вернуться во Францию.
Один из генералов поднял голову.
— Но армия, генерал?
— Армия останется под командованием Клебера. Он опытный офицер и сумеет организовать дальнейшие действия.
— Вы собираетесь оставить экспедицию?
— Я собираюсь вернуться туда, где сейчас решается судьба Франции.
— А если английский флот перехватит вас?
— Тогда придётся рискнуть.
В его решении было немало расчёта, но была и личная амбиция. Наполеон понимал, что если останется в Египте, его популярность может угаснуть, а место в истории Франции займёт кто-то другой.
Он не мог позволить себе ждать.
В конце августа 1799 года Наполеон тайно покинул Египет на нескольких кораблях вместе с небольшой группой приближённых. Он оставил командование армией генералу Жану-Батисту Клеберу. Путь через Средиземное море был опасен: английские корабли могли появиться в любой момент.
Ночью Наполеон стоял на палубе. Ветер наполнял паруса, а впереди лежала темнота. Он думал о Франции, о матери, о братьях и сёстрах, о Жозефине.
О ней он думал особенно часто.
В Египте между ними произошёл серьёзный разрыв. До Наполеона дошли сведения о её отношениях с Ипполитом Шарлем, и ревность, давно мучившая его, превратилась в гнев. Он чувствовал себя обманутым. Но даже теперь, когда между ними возникла пропасть, он не мог просто вычеркнуть её из своей жизни.
— Генерал, — обратился к нему адъютант, — вы не ложились.
— Скоро будем дома.
— Если море позволит.
Наполеон посмотрел на него.
— Море не спрашивает разрешения у людей. Но люди иногда обязаны идти ему навстречу.
Корабли благополучно достигли французского побережья в октябре 1799 года. Когда Наполеон ступил на землю Франции, его встретили известия, подтверждавшие худшие опасения: республика находилась в глубоком кризисе, а Директория теряла авторитет.
Он вернулся издалека не только с военным опытом и славой, но и с пониманием, что теперь перед ним открылась возможность, которую он не мог упустить.
Впереди был Париж.
И там его ждали не пушки, а люди, которые тоже умели сражаться — словами, интригами, страхом и властью.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
ДЕСЯТОГО НОЯБРЯ
Париж встретил Наполеона шумом, любопытством и ожиданием. Весть о его возвращении быстро разошлась по городу. Люди выходили на улицы, обсуждали его победы, вспоминали Италию, говорили о Египте и пытались угадать, что теперь предпримет знаменитый генерал.
Одни видели в нём спасителя республики. Другие — человека, который способен восстановить порядок. Третьи опасались, что его популярность приведёт к новой борьбе за власть.
Наполеон не спешил раскрывать намерения. Он встречался с политическими деятелями, принимал поздравления, выслушивал жалобы и наблюдал. Его интересовали не столько слова, сколько то, кто произносил их и чего на самом деле хотел.
Вскоре он встретился с братом Люсьеном, который был депутатом Совета пятисот. Люсьен хорошо понимал политическую обстановку и видел, что Директория теряет поддержку.
— Ты вернулся вовремя, — сказал он.
— Для чего?
— Для того, чтобы Франция перестала быть заложницей людей, которые не способны ею управлять.
Наполеон внимательно посмотрел на брата.
— Ты предлагаешь мне заняться политикой?
— Я предлагаю тебе понять, что военная победа не имеет значения, если государство разваливается за твоей спиной.
— А что ты предлагаешь вместо Директории?
Люсьен помолчал.
— Новую власть. Сильную, решительную и способную действовать.
— Сильную власть легко создать на бумаге. Труднее заставить её служить стране.
— Тогда придётся найти людей, которые сумеют это сделать.
Наполеон не ответил. Он уже знал, что среди влиятельных политиков есть те, кто готовит перемены. Особую роль играл Эмманюэль-Жозеф Сийес, один из директоров, давно разочаровавшийся в существующей системе.
Сийес был человеком образованным, осторожным и честолюбивым. Он считал, что республике необходима новая конституция и более устойчивая исполнительная власть. Но ему нужен был генерал, способный обеспечить поддержку армии.
Наполеон подходил для этой роли почти идеально.
И всё же между ними существовало принципиальное различие. Сийес хотел использовать военного человека для осуществления политического проекта. Наполеон же не собирался становиться орудием в чужих руках.
Их встречи проходили за закрытыми дверями. Они обсуждали устройство будущей власти, состав правительства, роль законодательных советов и необходимость изменения конституции.
— Республика нуждается в порядке, — говорил Сийес.
— Республика нуждается в доверии, — отвечал Наполеон.
— Доверие невозможно без порядка.
— А порядок невозможен без силы.
Сийес смотрел на генерала с интересом. Он понимал, что перед ним не просто исполнитель, которого можно поставить во главе армии и затем отправить обратно в казармы.
В эти дни Наполеон встретился и с Жозефиной. Их отношения после египетской экспедиции были напряжёнными. Он знал о её связи с Ипполитом Шарлем и не скрывал своего гнева. Жозефина, в свою очередь, не собиралась принимать обвинения без возражений.
Их разговор состоялся в доме, где они могли остаться одни.
— Ты даже не представляешь, как я ждала твоего возвращения, — сказала она.
— Неужели? А я думал, что у тебя было достаточно других занятий.
Жозефина побледнела.
— Ты приехал, чтобы унизить меня?
— Я приехал, чтобы увидеть тебя.
— Тогда зачем говоришь со мной так, словно я твой враг?
Наполеон отвернулся.
— Мне рассказывали о твоих встречах с Шарлем.
— А тебе рассказывали, что ты сам оставил меня одну на многие месяцы? Что я не знала, вернёшься ли ты вообще? Что от тебя приходили письма, полные ревности и упрёков, но почти не было ответа на то, как я живу?
— Я воевал.
— А я существовала, Наполеон. Не только ждала.
Он резко повернулся.
— Ты называешь это существованием?
— Да. У меня были дети, друзья, дела. Я не могла превратить свою жизнь в бесконечное ожидание.
Наполеон некоторое время молчал. Он хотел сказать, что всё это время думал о ней, что писал ей, что ревновал именно потому, что любил. Но теперь понимал: его чувства не отменяли её поступков, а её поступки не отменяли его одиночества.
— Я не знаю, смогу ли забыть то, что произошло, — наконец сказал он.
— И я не знаю, смогу ли снова жить так, как ты хочешь.
Они стояли друг напротив друга. Между ними было много любви, но ещё больше недоверия, накопленного за годы разлук и взаимных обид.
Наполеон первым нарушил молчание.
— Нам придётся решить, что делать дальше.
— Да, — ответила Жозефина. — Но не сегодня.
Он ушёл, не добившись примирения. Впереди были политические события, которые могли изменить не только их отношения, но и судьбу всей Франции.
В ноябре 1799 года заговорщики приступили к осуществлению плана переворота. Директорию намеревались устранить, законодательные советы вывести из Парижа под предлогом угрозы заговора, а затем заставить принять новую конституцию.
Первоначально всё выглядело достаточно просто. Наполеон должен был обеспечить поддержку армии и стать гарантом безопасности происходящего.
Девятого ноября, восемнадцатого брюмера по республиканскому календарю, Совет старейшин принял решение о переносе заседаний в Сен-Клу и назначении Наполеона командующим войсками в Париже и его окрестностях.
На следующий день, десятого ноября, депутаты собрались в Сен-Клу. Атмосфера была напряжённой. Одни подозревали заговор, другие пытались понять, кто именно управляет происходящим.
Наполеон прибыл туда в сопровождении военных. Он рассчитывал, что его авторитет заставит депутатов принять необходимость перемен. Но Совет пятисот оказался не таким послушным, как ожидали заговорщики.
Когда Наполеон вошёл в зал, его встретили возмущённые голоса. Депутаты кричали, требовали объяснений, обвиняли его в нарушении конституции.
— Кто дал вам право приводить сюда войска? — раздался голос.
— Я пришёл не разрушать республику, — ответил Наполеон. — Я пришёл спасти её от тех, кто довёл страну до нынешнего положения.
— Вы генерал! Вы не имеете права диктовать законы!
— А вы законодатели! Но почему тогда народ потерял доверие к вам?
Шум усилился. Несколько депутатов окружили Наполеона. Его слова тонули в криках. Он пытался продолжать, но обстановка становилась всё более опасной.
В какой-то момент его окружили настолько тесно, что офицеры с трудом вывели его из зала. Наполеон был бледен и раздражён. Он понял, что политическая операция, которую он считал почти завершённой, может обернуться провалом.
Люсьен, председательствовавший в Совете пятисот, попытался восстановить порядок, но депутаты не желали слушать. Тогда он вышел к солдатам и заявил, что в зале собрались люди, которые препятствуют спасению республики.
Он потребовал от армии поддержать перемены.
Вскоре солдаты вошли в зал заседаний. Депутаты были вынуждены покинуть помещение. Сопротивление было сломлено, и переворот завершился.
Но в тот день Наполеон ещё не стал единоличным правителем Франции. Была учреждена новая система консульства, в которой он занял пост первого консула. Вместе с ним консулами стали Сийес и Роже Дюко, однако реальная власть постепенно сосредоточивалась в руках Наполеона.
Вечером он вернулся в Париж. Усталость была заметна даже по его походке. День оказался куда опаснее, чем он предполагал. Он понял, что власть нельзя получить только благодаря славе и армии. Её необходимо удержать, создать для неё опору и убедить страну, что перемены действительно принесут порядок.
Один из приближённых спросил:
— Генерал, теперь всё закончено?
Наполеон посмотрел на него.
— Нет. Теперь всё начинается.
Он подошёл к окну. Париж жил обычной вечерней жизнью. Где-то зажигали свечи, закрывали лавки, возвращались домой люди, которые ещё не знали, что несколько часов назад республика изменила свой путь.
Наполеон подумал о Франции, о войне, о Жозефине, о тех, кто погиб в Италии и Египте. Он вспомнил слова, которые когда-то услышал от отца: человек должен знать не только, куда идти, но и зачем.
Теперь он знал, куда идти. Но вопрос о том, зачем ему нужна власть, ещё не получил окончательного ответа.
Он хотел порядка для Франции, хотел признания, хотел величия. Возможно, в нём действительно жило желание служить стране. Но рядом с ним уже росло другое желание — самому определять её судьбу.
И в тот вечер, когда Париж засыпал, а новые правители распределяли полномочия, Наполеон впервые оказался так близко к вершине, что мог увидеть не только её блеск, но и тень, которую она отбрасывала на всё, что оставалось внизу.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ИМПЕРАТОР
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
КОНСУЛЬСТВО
Париж встретил новый век не столько надеждой, сколько усталостью. Революция, начавшаяся обещанием свободы и равенства, успела пройти через кровь, страх, громкие речи, казни и бесконечную смену властей. Французы уже не хотели ежедневно спасать республику. Им хотелось жить, торговать, растить детей, получать жалованье и не просыпаться по утрам с вопросом, какая власть сегодня объявлена законной.
Наполеон Бонапарт понимал это лучше многих политиков.
После переворота 18 брюмера он получил возможность не только командовать армиями, но и перестраивать государство. Конституция VIII года, принятая в декабре 1799-го, закрепила новую систему власти. Формально Франция оставалась республикой, существовали три консула, законодательные учреждения и сложная система представительства. Но очень скоро стало ясно, что центр тяжести находится в руках первого консула.
Однажды поздним вечером в кабинете Наполеона собрались несколько министров. На столе лежали бумаги, карты департаментов, финансовые отчёты и проекты новых распоряжений. За окном шёл дождь, а в камине потрескивали поленья.
— Франция устала от беспорядка, — сказал Бонапарт, перелистывая документы. — Но одного порядка недостаточно. Люди должны почувствовать, что государство снова существует.
Министр финансов осторожно заметил:
— Для этого нужны деньги, генерал. Казна пуста, налоги собираются плохо, кредиторы не доверяют правительству.
— Тогда верните им доверие.
— Доверие нельзя приказать восстановить.
Наполеон поднял глаза.
— Зато можно создать условия, при которых оно станет выгодным.
Он не любил долгих рассуждений, если видел возможность перейти к делу. Финансовая система нуждалась в упорядочении, государственные доходы — в надёжном учёте, а армия — в регулярном снабжении. В 1800 году был создан Банк Франции, призванный укрепить кредит и денежное обращение. Одновременно правительство восстанавливало сбор налогов, наводило порядок в государственных расходах и стремилось вернуть деловую активность.
Но Наполеону было мало финансовой устойчивости. Он хотел, чтобы вся страна работала как единый механизм.
Вскоре началась административная реорганизация. Во главе департаментов становились префекты, в округах действовали назначаемые государством чиновники. Отныне распоряжения Парижа должны были доходить до самых отдалённых провинций, а местные власти — отвечать перед центром.
— Вы хотите, чтобы каждый французский чиновник смотрел на Париж? — спросил один из советников.
— Я хочу, чтобы каждый француз знал, кому он обязан порядком, — ответил Наполеон.
— А если Париж ошибётся?
Бонапарт посмотрел на него с лёгкой усмешкой.
— Тогда ошибка будет хотя бы единой для всей страны.
Советник не улыбнулся. Он понял, что первый консул шутит лишь отчасти.
В этой новой системе были очевидные преимущества. Дороги ремонтировались, государственная служба становилась более организованной, решения принимались быстрее. Но вместе с порядком укреплялся и контроль. Газет становилось меньше, нежелательные издания закрывались, политическая оппозиция оказывалась под наблюдением. Наполеон не собирался возвращаться к хаосу революционных лет, однако свобода, ради которой когда-то выступали многие французы, постепенно уступала место государственной дисциплине.
Он считал, что страна нуждается в сильной руке. И чем больше делал для укрепления государства, тем труднее ему становилось представить Францию без собственной власти.
В начале 1800 года Жозефина всё чаще замечала, что её муж изменился. Он по-прежнему мог быть ласковым, нетерпеливым, ревнивым, но теперь его мысли почти постоянно были заняты государственными делами. Даже дома он иногда продолжал спорить с министрами, словно они сидели за соседним столом.
Однажды вечером Жозефина вошла в кабинет и остановилась у двери.
— Я надеюсь, ты ещё помнишь, что у тебя есть жена?
Наполеон поднял голову от бумаг.
— Разумеется.
— Тогда назови мне хотя бы один вечер за последнюю неделю, когда ты не разговаривал о налогах, армии или чиновниках.
Он улыбнулся.
— Вчера мы говорили о театре.
— Ты объяснял мне, почему государству необходимо контролировать театральные представления.
— Это тоже важный вопрос.
— Для государства, возможно. Но я спрашиваю о тебе.
Наполеон отложил перо. В её голосе не было прежней лёгкой насмешки. Она действительно устала от того, что рядом с ней находился человек, которого постоянно требовала себе вся Франция.
— Ты знаешь, как много от меня зависит, — произнёс он.
— Я знаю, как много ты хочешь от себя. Это не совсем одно и то же.
Он встал и подошёл к ней.
— Ты сердишься?
— Иногда. Но гораздо чаще я просто не понимаю, где заканчивается твоя работа и начинается твоя жизнь.
— Возможно, я сам уже не всегда это различаю.
Жозефина посмотрела на него внимательнее. На мгновение перед ней возник тот молодой генерал, который когда-то писал ей письма из Италии, не находил себе места без ответа и мог среди военных донесений забыть обо всём ради нескольких строк от любимой женщины.
— Ты стал другим, Бонапарт.
— А ты хотела бы, чтобы я остался прежним?
— Я хотела бы, чтобы ты иногда вспоминал, каким был.
Он не нашёлся с ответом. Вместо этого обнял её, и она не отстранилась.
Их отношения переживали очередное примирение, но прежней безмятежности между ними не было. Жозефина обладала собственным кругом общения, принимала гостей, поддерживала знакомства, занималась устройством светской жизни нового Парижа. Её умение располагать к себе людей было полезно и самому первому консулу. Она понимала настроение общества, знала, кто с кем дружит, кто обижен, кто готов поддержать новую власть, а кто лишь ждёт удобного случая.
Наполеон иногда раздражался из-за её расходов и светских привычек, однако признавал, что она умеет делать то, чего он сам никогда не научился бы делать естественно: заставлять людей чувствовать себя желанными гостями.
Особое место в их доме занимали Эжен и Гортензия. Наполеон относился к ним всё серьёзнее. Он не стремился заменить им отца, но хотел, чтобы они получили образование, положение и возможность самостоятельно выбрать своё будущее.
Однажды Эжен пришёл к нему с просьбой разрешить поступить на военную службу.
— Ты уверен, что хочешь этого? — спросил Наполеон.
— Да, генерал.
— Не называй меня генералом, когда мы разговариваем дома.
Эжен смутился.
— Я хочу служить Франции.
— Это хорошее желание. Но запомни: служить Франции и служить человеку, который управляет Францией, — не всегда одно и то же.
Молодой человек задумался.
— А если этот человек и есть ты?
Наполеон усмехнулся.
— Тогда тем более не забывай различать эти вещи.
Он не произнёс это как урок для потомков. Скорее, в тот вечер он сам на мгновение почувствовал, насколько опасно, когда государство начинает отождествляться с одним человеком.
В политике между тем происходили события, которые могли изменить судьбу Европы. Война с Австрией продолжалась. Французские армии удерживали значительные позиции, но противник не собирался мириться с потерями. Наполеон понимал, что дипломатические успехи будут непрочными, пока австрийская армия сохраняет возможность наступать в Италии.
В мае 1800 года он начал новую кампанию. Армия перешла через Альпы, выбрав трудный путь, который должен был позволить французам оказаться там, где противник их не ожидал. Это был смелый манёвр, требовавший точного расчёта, выдержки и огромных усилий от солдат.
Перед отъездом Жозефина спросила:
— Ты снова уезжаешь?
— Ненадолго, надеюсь.
— Ты всегда так говоришь.
— На этот раз у меня есть основания надеяться.
— А если всё пойдёт не так?
Наполеон застегнул мундир.
— Тогда придётся исправлять положение.
Она подошла ближе и поправила ему воротник.
— Постарайся хотя бы вернуться живым. Франция, думаю, переживёт несколько дней без твоих распоряжений.
Он рассмеялся, поцеловал её руку и задержал её в своей ладони чуть дольше обычного.
За окнами Парижа продолжалась мирная жизнь, но где-то за горами уже двигались армии. Первый консул отправлялся доказывать, что новая Франция способна не только управлять собой, но и побеждать врагов. Впереди его ждала Италия, где однажды уже родилась его военная слава. Только теперь он шёл туда не просто как молодой генерал, которому нечего терять, а как человек, поставивший на карту собственную власть.
И на этот раз поражение могло стоить ему гораздо больше, чем потерянной кампании.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
МАРЕНГО
Альпы неохотно пропускали французскую армию.
Узкие горные дороги, крутые склоны, снег на высотах и пропасти, в которые легко мог сорваться обоз, превращали каждый переход в испытание. Солдаты толкали пушки, тащили повозки, помогали лошадям преодолевать каменистые подъёмы. Иногда казалось, что сама природа решила проверить, насколько далеко может зайти человек ради поставленной цели.
Пьер, весь покрытый дорожной пылью, остановился возле Луи и посмотрел вверх.
— Скажи мне, друг, а мы точно идём воевать?
— А что же ещё?
— Я думал, мы собираемся покорить гору. Если так, то пусть кто-нибудь объяснит ей, что она уже проиграла.
Луи вытер лоб рукавом.
— Гора пока не получила приказа от первого консула.
— Вот и плохо. Получила бы — давно расступилась.
Неподалёку несколько солдат пытались протащить орудие через особенно узкий участок дороги. Лошади скользили, люди кричали, офицер требовал не останавливаться. Пьер подошёл помочь, подставил плечо под колесо и, когда пушка наконец двинулась, тяжело выдохнул.
— Теперь я понимаю, почему Наполеон не любит отступать.
— Почему?
— Потому что после такого подъёма обратно идти ещё труднее.
Французская армия под командованием Бонапарта совершила один из самых рискованных манёвров кампании. Перейдя через Большой Сен-Бернар, её главные силы оказались в Северной Италии, угрожая коммуникациям австрийской армии. Наполеон рассчитывал заставить противника изменить положение, нарушить его планы и вернуть французам инициативу.
Переход через Альпы стал символом дерзости, но за эффектной картиной скрывались голод, усталость, потерянные лошади и тяжёлый труд тысяч людей. Артиллерию приходилось разбирать, перевозить по частям, а затем снова собирать. Не все орудия и обозы могли пройти тем же путём, что пехота.
Однако манёвр удался.
Французские войска спустились в Италию. Наполеон рассчитывал застать австрийцев врасплох, но положение оказалось сложнее, чем представлялось в Париже. Противник не исчез, его армия сохраняла боеспособность, а отдельные французские соединения оказались разбросаны по обширной территории.
В начале июня французы вступили в Милан. Город встретил их знакомыми улицами, колокольным звоном и настороженными взглядами жителей. Для Наполеона это возвращение имело особое значение. Несколько лет назад он вошёл сюда победителем, ещё молодым генералом, чья судьба только начинала стремительно меняться. Теперь перед ним стояла совсем другая задача: не просто одержать победу, а доказать, что его власть во Франции не была случайностью.
Австрийский генерал Михаэль фон Мелас тем временем сосредоточивал силы в районе Алессандрии. Наполеон не располагал полной картиной действий противника и полагал, что основные австрийские силы находятся в другом направлении. Он ожидал развития событий, при котором сможет навязать врагу собственный план.
Но 14 июня 1800 года австрийская армия нанесла удар у небольшого селения Маренго.
Утро началось почти обманчиво спокойно. Французские части располагались на равнине, между полями, виноградниками и небольшими деревнями. Солдаты готовили завтрак, чистили оружие, проверяли снаряжение. В воздухе стоял запах влажной земли, дыма и нагретого металла.
Пьер сидел на перевёрнутом ящике, пытаясь починить ремень.
— Сегодня тихо, — заметил он.
Луи посмотрел в сторону дороги.
— Не люблю я такую тишину.
— Почему?
— Потому что после неё обычно приходится очень быстро собираться.
Он не успел закончить фразу. Издалека донёсся глухой грохот, затем второй. Над полями поднялись облака пыли. Вскоре показались австрийские колонны.
Тревога прокатилась по французским позициям.
— По местам! — кричали офицеры. — Противник наступает!
Австрийцы атаковали решительно, используя численное превосходство и внезапность. Их артиллерия открыла огонь, пехота двинулась вперёд, и французские подразделения оказались под сильным давлением. Первоначальные оценки обстановки оказались ошибочными: перед Бонапартом стояли не отдельные отряды, а значительная часть армии Меласа.
Наполеон быстро понял, что столкнулся с серьёзным наступлением. Он направлял резервы, посылал приказы командирам, пытался удержать позиции и выяснить, где противник сосредоточил главный удар.
Но ситуация ухудшалась.
Австрийцы продвигались через Маренго, теснили французские части, вынуждали их отходить. Под огнём рушились линии, отдельные подразделения теряли связь с соседями. Пыль и дым скрывали происходящее, донесения поступали с опозданием, а некоторые приказы уже не соответствовали изменившейся обстановке.
Пьер увидел, как рядом упал молодой солдат. Тот ещё пытался подняться, но ноги не слушались.
— Помоги ему! — крикнул Луи.
Они подхватили раненого и оттащили за небольшое возвышение.
— Как тебя зовут? — спросил Пьер.
— Анри...
— Держись, Анри. Сейчас тебя перевяжут.
Юноша попытался улыбнуться.
— Я ещё не успел написать домой.
— Напишешь, — ответил Пьер. — Только не вздумай диктовать мне письмо. У меня почерк хуже, чем у полкового повара.
Луи посмотрел на него.
— Ты когда-нибудь перестанешь шутить?
— Когда перестанут стрелять. Но, боюсь, это случится нескоро.
Французы отступали. Их положение становилось критическим. В некоторых местах отход превращался в беспорядочное движение, и офицерам приходилось буквально возвращать солдат в строй. Австрийцы теснили противника, и казалось, что победа уже у них в руках.
Наполеон находился среди войск, пытаясь восстановить управление. Он видел, как рушится первоначальный расчёт. Война редко спрашивала полководца, насколько красивым был его план. Она проверяла, способен ли он действовать, когда план перестаёт работать.
— Где Дезе? — спросил он одного из офицеров.
— Его соединение ещё не прибыло, генерал.
Наполеон с тревогой посмотрел на дорогу.
Генерал Луи Шарль Антуан Дезе находился в стороне от главного поля боя. Его возвращение с войсками могло изменить положение, но никто не мог гарантировать, что он успеет вовремя.
Между тем австрийцы продолжали наступление. Их командующий Мелас, уверенный в успехе, покинул поле боя, передав дальнейшее руководство начальнику штаба генералу Антону фон Цаху. Он считал, что французская армия уже разбита и остатки противника не смогут организовать серьёзного сопротивления.
Но сражение ещё не закончилось.
Во второй половине дня на поле появились войска Дезе.
Он встретился с Наполеоном, и между ними состоялся короткий разговор. Генерал увидел отходящие части, услышал донесения и понял, насколько тяжёлым стало положение.
— Как мы выглядим? — спросил Дезе.
Наполеон ответил без попытки скрыть действительность:
— Сражение проиграно.
Дезе посмотрел на французские позиции.
— Тогда у нас есть время выиграть другое.
Это были не обязательно дословные слова, но смысл его поведения передавал именно такую решимость.
Наполеон приказал готовить контратаку. Французские части, которые ещё недавно отступали, начали перестраиваться. Дезе повёл пехоту вперёд, стремясь ударить по австрийским колоннам, уже растянувшимся после продолжительного наступления.
В этот момент решающую роль сыграла кавалерия генерала Франсуа Этьена де Келлермана. Дождавшись подходящего мгновения, она атаковала австрийские войска с фланга. Удар пришёлся по колонне, которая не ожидала столь стремительного натиска.
Всё произошло почти мгновенно.
Кавалеристы ворвались в ряды противника, нарушили строй, подняли панику. Французская пехота усилила давление. Австрийские подразделения, ещё недавно уверенные в победе, начали терять управление. Войска фон Цаха оказались в тяжёлом положении, часть их была окружена и вынуждена сложить оружие.
Но цена перелома оказалась страшной.
В разгар контратаки генерал Дезе был смертельно ранен. Пуля оборвала его жизнь в тот самый момент, когда его появление помогало изменить исход сражения.
Когда Наполеону сообщили о гибели генерала, он на мгновение замолчал.
— Дезе погиб?
Офицер опустил голову.
— Да, первый консул.
Наполеон отвернулся. Он знал Дезе как одного из самых способных и надёжных своих военачальников. Тот не стремился к громкой славе, не любил придворных игр, не был человеком пустых обещаний. В Египетской кампании он проявил себя с лучшей стороны, а теперь вернулся в решающий момент, чтобы помочь спасти армию.
— Он заслуживал лучшей судьбы, — тихо произнёс Наполеон.
Победа, к которой он так стремился, уже не казалась ему безусловным торжеством.
К вечеру австрийцы начали отходить. Французы удержали поле боя, а генерал фон Цах оказался в плену. Сражение, которое ещё несколько часов назад выглядело почти проигранным, завершилось победой Бонапарта.
Пьер сидел возле разбитой повозки. Его мундир был испачкан землёй, на рукаве темнела кровь — чужая или его собственная, он и сам не сразу понял.
Луи опустился рядом.
— Ну что, друг? Опять победили.
Пьер долго смотрел на поле.
— Да. Только я никак не могу понять, почему после победы всегда так много людей, которые уже ничего не услышат.
Неподалёку санитары переносили раненых. Кто-то звал мать, кто-то просил воды, кто-то молчал, глядя в небо. Лошади без всадников бродили между повозками. Сломанные ружья, разорванные ранцы и опрокинутые орудия оставались на земле, словно после гигантской ссоры, в которой никто уже не помнил, с чего всё началось.
— А ты знаешь, — произнёс Луи, — что теперь напишут в Париже?
— Что первый консул одержал блестящую победу.
— И что же, это неправда?
Пьер посмотрел на него.
— Правда. Но не вся.
Луи не ответил.
Весть о Маренго быстро достигла Парижа. Победа укрепила положение Наполеона, дала ему возможность вести переговоры с позиции силы и усилила его политический авторитет. Австрия вскоре согласилась на перемирие, а затем последовали новые дипломатические решения, которые на время изменили положение Франции в Европе.
Но для самого Бонапарта этот день должен был остаться не только воспоминанием о победе. Он знал, что первоначальная оценка обстановки оказалась неверной, что армия едва не потерпела поражение и что исход сражения изменился благодаря возвращению Дезе и решительной атаке Келлермана. Он умел использовать случай, но не мог позволить себе забыть, насколько близко иногда находится катастрофа.
Поздно вечером Наполеон остался один. Перед ним лежали донесения, списки потерь и сообщения о пленных. Он остановился на фамилии Дезе, провёл пальцем по строке и отложил бумагу.
В тот день он снова приобрёл славу, но вместе с ней получил напоминание о том, что величие не избавляет человека от ошибок и не возвращает погибших. Победа могла укрепить его власть, открыть новые двери и приблизить к вершине, однако за каждым таким шагом оставались люди, чьи имена редко попадали в официальные реляции. И, быть может, именно в этом заключалась самая тяжёлая сторона его нового положения: чем выше он поднимался, тем больше чужих судеб оказывалось связано с его решениями.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
МИР, КОТОРЫЙ НЕ СТАЛ ВЕЧНЫМ
Париж праздновал победу при Маренго.
На улицах говорили о первом консуле, в газетах появлялись восторженные сообщения, а в правительственных зданиях принимали поздравления. Имя Наполеона произносили с уважением, иногда с восхищением, а иногда с опаской. Франция, ещё недавно раздираемая внутренними распрями, вновь почувствовала себя сильной.
Но сам Бонапарт не собирался почивать на лаврах. Он прекрасно понимал, что одна победа не решает всех проблем. Австрия оставалась опасным противником, Англия продолжала войну, а внутри страны ещё сохранялось немало людей, которые не приняли ни революцию, ни новую власть.
Наполеон хотел мира. Но мира, который закрепил бы достигнутое и позволил Франции восстановиться.
Однажды утром в кабинете первого консула состоялся разговор с министром иностранных дел Талейраном.
— Ваше превосходительство, — начал министр, — Европа устала от войны. Австрийцы готовы обсуждать условия.
— Устала ли Европа или только хочет передышки?
Талейран слегка улыбнулся.
— В дипломатии эти два желания часто выглядят одинаково.
— А в действительности?
— В действительности каждый ищет возможность получить больше, чем потерял.
Наполеон отложил документ.
— Тогда будем говорить с ними так, чтобы они помнили, кто победил при Маренго.
Талейран не стал возражать. Он знал, что первый консул ценит его способности, но не всегда доверяет его намерениям. Их отношения напоминали сложную партию, в которой оба игрока старались не показать противнику своих настоящих карт.
В феврале 1801 года был заключён Люневильский мир с Австрией. Он подтвердил французское влияние на левом берегу Рейна и закрепил многие изменения, произошедшие в Европе после революционных войн. Для Наполеона это стало важным дипломатическим успехом. Австрия временно выходила из борьбы, а Франция получала возможность сосредоточиться на внутренних делах.
Однако Англия продолжала войну.
Первый консул всё чаще возвращался к мысли, что Франции необходима не просто передышка, а длительное восстановление. Он хотел укрепить финансы, привести в порядок управление, создать устойчивую систему законов и примирить общество, которое слишком долго жило в атмосфере взаимной ненависти.
Особенно сложным оставался религиозный вопрос.
Революция нанесла тяжёлый удар по католической церкви. Церковные земли были конфискованы, духовенство разделилось, многие верующие оказались в положении людей, которым приходилось выбирать между религиозными убеждениями и требованиями государства.
Наполеон не был человеком, склонным подчинять государственную политику религиозным чувствам. Но он понимал, что нельзя бесконечно управлять страной, игнорируя веру миллионов французов.
— Вы хотите вернуть церковь? — спросил один из советников во время обсуждения проекта соглашения с Римом.
— Я хочу вернуть спокойствие в дома, — ответил Наполеон. — Человек может служить республике, платить налоги, защищать родину и при этом ходить в церковь. Почему мы должны заставлять его выбирать?
— Но церковь может снова получить политическое влияние.
— А государство должно быть достаточно сильным, чтобы не бояться каждого священника.
Переговоры с папой Пием VII продолжались долго. В июле 1801 года был подписан Конкордат, установивший новые отношения между Францией и католической церковью. Католицизм признавался религией большинства французов, но церковь не возвращала себе прежнее положение и не получала обратно конфискованные земли. Епископов назначали с участием государства, а духовенство должно было действовать в рамках новой системы.
Для одних это стало примирением, для других — компромиссом, в котором слишком много власти оставалось у первого консула.
Жозефина встретила известие о соглашении с удовлетворением.
— Теперь хотя бы люди смогут спокойно исповедовать свою веру, — сказала она за семейным ужином.
— Если будут соблюдать законы государства, — заметил Наполеон.
— Ты даже в церкви хочешь видеть чиновника?
— Нет. Я хочу, чтобы чиновник не превращал церковь в государство.
Жозефина улыбнулась.
— Иногда мне кажется, что ты способен договориться со всеми, кроме собственной жены.
— С тобой я как раз не хочу заключать договор.
— Почему?
— Потому что ты всё равно будешь нарушать его по своему усмотрению.
Она рассмеялась, а Наполеон, довольный тем, что сумел вернуть ей хорошее настроение, на некоторое время забыл о государственных делах.
Но спокойствие в семье было переменчивым. Жозефина по-прежнему любила светскую жизнь, тратила больше, чем Наполеону хотелось бы, и не собиралась превращаться в молчаливую спутницу первого консула. Он иногда сердился, но всё чаще понимал, что именно её независимость когда-то привлекла его.
Эжен постепенно входил в военную жизнь, а Гортензия всё больше интересовалась искусством, музыкой и литературой. Наполеон наблюдал за ними с вниманием, которое не всегда умел выражать словами.
Однажды Гортензия попросила разрешения пригласить нескольких друзей на музыкальный вечер.
— Кто будет? — спросил он.
Она перечислила имена.
— А учёбу ты не забросишь?
— Нет, генерал.
— Опять генерал?
— Простите, отчим.
— Так лучше. Но только не думай, что это избавляет тебя от ответа на вопрос об учёбе.
Гортензия засмеялась.
Наполеон мог быть суровым, иногда нетерпеливым, но в этих домашних разговорах проявлялась другая сторона его характера. Он хотел, чтобы дети Жозефины чувствовали себя защищёнными и имели возможности, которых в их возрасте не было у него самого.
Между тем государство продолжало меняться. В 1802 году Наполеон учредил орден Почётного легиона, рассчитывая объединить людей, заслуживших признание военной или гражданской службой. Он стремился создать новую систему общественных заслуг, в которой происхождение не должно было быть единственным основанием для почёта.
Работа над будущим Гражданским кодексом также продвигалась. Наполеон внимательно следил за обсуждением законов, вмешивался в споры юристов, требовал ясности формулировок. Он хотел, чтобы новый правовой порядок был понятен и един для всей страны.
— Законы не должны быть загадкой для тех, кто обязан им подчиняться, — говорил он.
— Но нельзя свести всю жизнь к нескольким статьям, — возражал один из юристов.
— Разумеется. Поэтому нам и нужны люди, которые умеют думать, а не только переписывать старые положения.
Наполеон был убеждён, что Франция нуждается в прочных институтах. Но вместе с этим он всё чаще стремился лично контролировать решения, от которых зависело будущее страны.
В марте 1802 года, после долгих переговоров, Франция и Англия заключили Амьенский мир. Париж снова надеялся на долгую передышку. Люди выходили на улицы, открывались магазины, возвращались путешественники, а разговоры о войне постепенно уступали место разговорам о торговле и семейных делах.
Пьер и Луи, уже успевшие повоевать в нескольких кампаниях, встретились в одной из парижских харчевен.
— Вот и всё, — сказал Пьер, поднимая кружку. — Мир!
— Не торопись радоваться, — заметил Луи.
— Почему?
— Потому что я уже слышал, как ты радовался перед прошлым походом.
— А что плохого? Теперь у нас будет работа.
— Какая ещё работа?
— Мирная. Я собираюсь научиться делать сапоги. Надоело всю жизнь покупать их у людей, которые считают солдатские ноги чем-то лишним.
Луи рассмеялся.
— А я собираюсь жениться.
Пьер посмотрел на него с неподдельным удивлением.
— Вот это уже опаснее любой войны.
— Почему?
— На войне хотя бы знаешь, откуда стреляют.
Они засмеялись, и на некоторое время им показалось, что всё действительно может стать иначе.
Но мир не оказался вечным.
Уже вскоре между Францией и Англией снова нарастало напряжение. Стороны обвиняли друг друга в нарушении договорённостей, спорили о колониях и торговых интересах. В мае 1803 года война возобновилась.
Наполеон воспринял это как вызов. Он начал готовить крупную армию для высадки в Англии. На побережье Ла-Манша строились лагеря, собирались суда, отрабатывались переправы и манёвры. Французские солдаты снова смотрели на море, за которым находился противник.
Однажды Наполеон объезжал войска в Булони. Солдаты приветствовали его, офицеры отдавали честь, а вдали виднелась серая линия воды.
— Ты действительно собираешься перейти пролив? — спросил один из генералов.
— Если представится возможность.
— Английский флот силён.
— Поэтому мы должны найти способ оказаться там раньше, чем они смогут нам помешать.
Генерал посмотрел на море.
— А если не получится?
Наполеон повернулся к нему.
— Тогда будем искать другой способ.
Он произнёс это спокойно, но в его взгляде уже было нечто большее, чем желание защитить Францию. Он не хотел оставаться первым консулом, который восстановил порядок после революции. Ему нужно было доказать, что созданная им система способна пережить любые испытания, а его собственная власть не зависит от случайного стечения обстоятельств.
Франция вновь приближалась к большой войне. И чем прочнее становилось положение Наполеона, тем труднее ему было остановиться и спросить себя, где заканчивается необходимость и начинается честолюбие.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
КОРОНА
Власть редко приходит к человеку в один день. Иногда она годами приближается к нему, меняя его привычки, окружение, представления о возможном и даже отношение к самому себе. Наполеон уже давно перестал быть только генералом, которому доверили спасение республики. Он стал человеком, вокруг которого строилась государственная жизнь Франции.
В 1802 году, после плебисцита, его полномочия были продлены пожизненно. Формально решение приняли сами французы. Но политическая система уже была устроена так, что общественное волеизъявление проходило под сильным влиянием власти.
Наполеон получил почти всё, что мог дать ему республиканский порядок. Оставалось понять, достаточно ли этого.
В его окружении всё чаще говорили о наследственной власти. Многие считали, что Франции необходима стабильная династия, которая избавит страну от очередной борьбы за престол после смерти первого консула. Другие опасались, что республика постепенно превращается в монархию, только без старых фамилий и прежних титулов.
Однажды вечером Наполеон пригласил нескольких ближайших советников.
— Вы полагаете, что пожизненной власти недостаточно? — спросил он.
Один из присутствующих ответил осторожно:
— Вопрос не только в вас, гражданин первый консул. Вопрос в том, что произойдёт после вас.
— Значит, вы уже думаете о моей смерти?
— Мы думаем о будущем Франции.
Наполеон усмехнулся.
— Очень удобно. Когда хотят дать человеку корону, начинают говорить о его смерти.
Талейран, присутствовавший при разговоре, заметил:
— Наследственная власть может избавить страну от неопределённости.
— А может вернуть её к старым порядкам, — ответил один из советников.
— Старые порядки рухнули не потому, что у них были короли, — спокойно сказал Талейран. — Они рухнули потому, что перестали соответствовать времени.
Наполеон некоторое время молчал.
Он знал, что идея империи вызывает споры. Сам он не стремился просто восстановить Бурбоновскую монархию. Его путь был другим: армия, революция, победы, государственные реформы, народное признание. Он хотел получить власть не как наследник древнего рода, а как человек, который, по его убеждению, заслужил её собственными действиями.
Но в этом рассуждении была и опасная подмена. Наполеон всё чаще воспринимал собственные заслуги как достаточное основание для того, чтобы решать судьбу страны без серьёзных ограничений.
В 1804 году политическая обстановка резко обострилась. Вокруг правительства раскрывались заговоры роялистов. Существовали планы покушения на первого консула, обсуждались попытки вернуть Бурбонов. Наполеон видел угрозу и не собирался ждать, пока противники нанесут удар.
Но борьба с заговорами привела к одному из самых мрачных решений его правления.
В марте французские войска захватили герцога Энгиенского — молодого представителя дома Бурбонов, жившего на территории Баденского курфюршества. Его доставили во Францию, судили военным судом и расстреляли в Венсенском замке.
Доказательства того, что герцог непосредственно участвовал в заговоре против Наполеона, были крайне сомнительными. Судебное разбирательство прошло поспешно, а приговор оказался смертельным.
Когда Наполеону сообщили о выполнении решения, он не стал отменять его или публично выражать сожаление. Но политические последствия оказались тяжёлыми. Даже некоторые люди, прежде поддерживавшие первого консула, увидели в произошедшем опасный признак того, что власть перестаёт считаться с законом.
Жозефина узнала о казни от одного из знакомых.
— Это правда? — спросила она Наполеона, когда они остались одни.
Он не сразу ответил.
— Герцог был врагом Франции.
— Он был человеком.
— Он принадлежал к семье, которая не отказалась от притязаний на французский престол.
— Но был ли он виновен в том, что ему приписали?
Наполеон резко повернулся к ней.
— Ты хочешь, чтобы я ждал, пока заговорщики убьют меня?
— Нет. Я хочу понять, почему ты считаешь, что ради спасения государства можно переступить через всё.
— Потому что государство нельзя защищать одними добрыми намерениями.
— А если однажды кто-нибудь решит, что ради государства можно переступить через тебя?
Он посмотрел на неё. В её словах было не только сочувствие казнённому, но и тревога за самого Наполеона.
— Ты слишком мягко смотришь на врагов, Жозефина.
— А ты всё чаще перестаёшь видеть в них людей.
Она не стала продолжать спор. Наполеон тоже замолчал, но между ними осталась тяжесть недосказанного.
Вскоре вопрос о новой форме власти был вынесен на обсуждение государственных органов. В мае 1804 года сенат предложил установить во Франции наследственную империю. Наполеон принял это предложение, и новый порядок получил поддержку на последовавшем плебисците.
Республика, созданная революцией, уступала место империи.
Для одних это было закономерным завершением десятилетия потрясений. Для других — предательством революционных идеалов. Сам Наполеон видел в происходящем начало новой эпохи, в которой Франция должна была обрести устойчивую власть и вновь стать ведущей державой Европы.
Подготовка к коронации заняла несколько месяцев. Нужно было продумать церемонию, пригласить иностранных представителей, определить порядок участия духовенства и придворных. Наполеон хотел, чтобы торжество выглядело величественно, но не напоминало простое возвращение старой монархии.
Особенно важным было присутствие папы Пия VII. Его приглашение должно было показать примирение Франции с церковью и придать коронации религиозную торжественность.
Жозефина готовилась к церемонии с волнением, которое старалась скрывать. Она понимала, что её собственное положение изменится. Из жены первого консула она превращалась в императрицу Франции. Но за внешним блеском скрывался вопрос, который давно тревожил её: сможет ли она сохранить любовь Наполеона, когда вокруг него появится целый двор?
Накануне церемонии она вошла в комнату, где Наполеон рассматривал подготовленные документы.
— Ты доволен? — спросила она.
— Чем именно?
— Тем, что завтра станешь императором.
Он поднял глаза.
— Завтра Франция получит новую форму власти.
— Я спросила не о Франции.
Наполеон отложил бумаги.
— Ты хочешь знать, рад ли я?
— Да.
Он немного подумал.
— Я доволен тем, чего достиг. Но не уверен, что человек может быть доволен, пока вокруг столько дел, которые ещё предстоит закончить.
Жозефина села рядом.
— А если однажды тебе покажется, что и короны недостаточно?
— Тогда, возможно, ты первая мне об этом скажешь.
— Я говорю тебе это уже много лет.
Он улыбнулся и поцеловал её в лоб.
2 декабря 1804 года Париж проснулся под звуки колоколов и военных оркестров. В соборе Парижской Богоматери собрались высшие сановники, генералы, представители иностранных государств, придворные и многочисленные гости. Папа Пий VII совершал церемонию, а Наполеон стоял перед алтарём в торжественном одеянии.
Собор был наполнен светом свечей, блеском золота и шёпотом тысяч голосов. Среди присутствующих находились люди, которые ещё недавно были простыми солдатами революционной армии, чиновниками молодой республики или участниками политических собраний, где решалась судьба короля.
Теперь они смотрели на рождение новой империи.
Когда настал момент коронации, Наполеон взял корону и возложил её на собственную голову. Затем он короновал Жозефину.
Этот жест стал главным символом церемонии. Он показывал, что императорская власть в представлении Наполеона исходила не от папы и не от древней династии, а от самого государства, которое он возглавил.
Жозефина стояла перед ним, и на её лице читалось волнение. На мгновение она словно забыла о собравшихся людях, о придворных правилах и о тяжести золотой короны. Перед ней был тот самый человек, которого она когда-то встретила в Париже, — молодой генерал с горячим взглядом и письмами, полными нетерпения.
Но теперь между ними стояли годы войны, власти, ревности, примирений и разочарований.
Наполеон посмотрел на неё и слегка кивнул. Жозефина опустила глаза.
В тот день Франция получила императора Наполеона I.
После церемонии по улицам двигалась торжественная процессия. Народ приветствовал нового государя. Одни искренне радовались, другие участвовали в празднике потому, что так требовали обстоятельства, а некоторые просто наблюдали за происходящим, пытаясь понять, что принесёт стране новая эпоха.
Пьер и Луи находились среди тех, кто стоял у дороги.
— Ну вот, — сказал Пьер. — Теперь наш генерал стал императором.
— А ты ожидал чего-то другого?
— Я ожидал, что однажды он остановится.
Луи посмотрел на него.
— Разве ты не рад?
— Рад. Только странное у меня чувство.
— Какое?
Пьер поправил воротник старого мундира.
— Когда он был генералом, я думал, что он хочет победить всех врагов. Потом стал первым консулом — решил, что хочет привести в порядок Францию. Теперь он император. И я всё чаще думаю, что ему уже мало того, что он сделал.
Луи пожал плечами.
— Может быть, так и должно быть. Большие люди не останавливаются.
— А если не остановятся вовремя?
Луи не нашёл ответа.
Вечером, когда торжества завершились, Наполеон остался в своих покоях. Перед ним лежали документы, поздравления и списки назначений. За окнами Париж продолжал праздновать, но император уже думал о следующем дне.
Он достиг вершины, к которой шёл много лет. Однако корона не принесла ему ни покоя, ни уверенности, что самое трудное осталось позади. Напротив, теперь каждое решение приобретало новый вес. Он уже не мог оправдывать свои поступки только необходимостью спасения республики. Отныне он сам становился воплощением власти, которую никто не должен был оспаривать.
Наполеон снял корону и положил её на стол. Золото тускло блеснуло в свете свечей. Он посмотрел на неё так, словно пытался разглядеть не драгоценный металл, а собственную судьбу.
За окном звучали приветствия нового императора. А в тишине комнаты оставался человек, который получил почти всё, чего желал, и всё ещё не знал, где проходит граница между величием и его расплатой.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
ИМПЕРАТОРСКАЯ СЕМЬЯ
Коронация закончилась, но настоящая империя только начинала складываться.
Наполеон быстро понял, что управлять Францией в качестве императора будет не проще, чем в качестве первого консула. Теперь от него ожидали не только решений, но и определённого образа жизни. Двор требовал церемоний, придворные — титулов, родственники — положения, а армия — новых побед.
Вчерашние революционные генералы надевали парадные мундиры, бывшие чиновники республики учились обращаться с герцогами и князьями, а люди, ещё недавно осуждавшие королевские привычки, теперь с удовольствием обсуждали правила императорского этикета.
Наполеон наблюдал за происходящим с некоторым раздражением.
Однажды он вошёл в зал, где придворные обсуждали порядок рассадки на официальном приёме. Разговор продолжался уже довольно долго.
— Господа, — произнёс он, — я полагаю, что Франция пережила революцию не для того, чтобы теперь мы несколько часов решали, кому сидеть ближе к двери.
Разговор мгновенно прекратился.
— Ваше величество, — осторожно произнёс один из придворных, — порядок двора имеет государственное значение.
— Тогда займитесь государственными делами. А стулья расставьте так, чтобы никому не мешали.
Несколько человек едва удержались от улыбки.
Однако сам Наполеон постепенно создавал систему, которую ещё недавно мог бы счесть чуждой своим убеждениям. Он раздавал титулы, учреждал дворянские звания, награждал приближённых землями и почестями. Новая знать должна была отличаться от старой тем, что её положение основывалось прежде всего на службе государству и личных заслугах.
Но со временем и здесь возникала знакомая опасность: заслуги становились основанием для привилегий, а привилегии начинали восприниматься как наследственное право.
Особенно сложными были отношения с его собственной семьёй.
Братья Наполеона не всегда были довольны тем местом, которое занимали при дворе. Каждый считал себя вправе претендовать на особое влияние. Мать, Летиция, относилась к императорским торжествам сдержанно и не разделяла восторга тех, кто видел в коронации окончательное торжество семьи Буонапарте.
— Ты теперь император, — сказала она однажды сыну, когда они остались наедине. — Но я всё ещё помню тебя мальчиком, который спорил с братьями из-за деревянной игрушки.
Наполеон улыбнулся.
— Ты всегда вспоминаешь то, что мне невыгодно.
— Матери не обязаны поддерживать императорскую репутацию сыновей.
— А ты довольна тем, чего я достиг?
Летиция посмотрела на него внимательно.
— Я горжусь тобой. Но гордость матери не означает, что она перестала беспокоиться.
— О чём?
— О том, что ты всё время куда-то идёшь. Когда был молодым офицером, ты хотел прославиться. Потом хотел изменить Францию. Теперь стал императором. Скажи мне, когда ты собираешься просто пожить?
Наполеон отвёл взгляд.
— Сейчас не время.
— Ты всегда так говоришь.
Эти слова он слышал от неё с детства, но теперь они звучали особенно тяжело.
Летиция не любила пышность двора и не стремилась подчиняться его правилам. Она сохраняла простоту привычек, не доверяла чрезмерно любезным придворным и считала, что власть слишком легко окружает человека людьми, которые говорят ему только приятное.
Наполеон уважал мать, хотя порой её прямота раздражала его сильнее, чем критика политических противников.
С Жозефиной всё было сложнее.
Императорская корона усилила её положение, но одновременно сделала вопрос наследника особенно острым. Франции требовалась династия, а значит, от брака Наполеона ожидали ребёнка, который мог бы продолжить императорскую линию.
Жозефина понимала это лучше многих.
Однажды вечером она сидела у окна, когда Наполеон вошёл в комнату.
— Ты сегодня молчалива, — заметил он.
— А ты сегодня внимателен.
— Что это значит?
— Что иногда ты замечаешь меня только тогда, когда я перестаю говорить.
Он подошёл ближе.
— Что тебя тревожит?
Жозефина долго смотрела на него.
— Ты знаешь.
Он не стал притворяться, будто не понимает.
— Вопрос наследника?
— Не только. Я чувствую, как меняется отношение людей. Они улыбаются мне, называют императрицей, кланяются, но я знаю, о чём они думают.
— Не обращай внимания.
— Легко сказать. Для тебя я жена. Для двора — необходимая часть императорского порядка. И каждый хочет знать, смогу ли я выполнить то, чего от меня ждут.
Наполеон сел напротив.
— Я не забыл, что ты была со мной, когда у меня не было ни трона, ни империи.
— Тогда почему иногда мне кажется, что теперь ты смотришь на меня как на часть своей политики?
Он не ответил сразу.
— Потому что политика проникла повсюду, — наконец произнёс он. — Даже туда, где ей не следовало бы появляться.
Жозефина протянула руку. Он накрыл её своей ладонью.
Они ещё любили друг друга, но между ними постепенно возникала стена, которую нельзя было разрушить одним объятием. Наполеон всё чаще думал о будущем династии, а Жозефина всё яснее ощущала, что её личная судьба может однажды оказаться принесённой в жертву государственным интересам.
Эжен тем временем становился самостоятельнее. Он служил в армии, проявлял дисциплину и постепенно завоёвывал уважение Наполеона. Гортензия оставалась ближе к матери, но и её жизнь менялась под влиянием императорского двора.
Наполеон старался заботиться о них обоих. Он не забывал, что они не его родные дети, но это обстоятельство не мешало ему считать их частью семьи.
— Эжен, — сказал он однажды, — тебе предстоит служить не только мне.
— Я понимаю, ваше величество.
— Не спеши соглашаться. Подумай, что именно ты понимаешь.
Молодой человек смутился.
— Я должен служить Франции.
— Верно. И если когда-нибудь мои решения будут противоречить интересам страны, ты должен хотя бы иметь мужество задуматься об этом.
Эжен посмотрел на него с удивлением.
— Но разве император может ошибаться?
Наполеон рассмеялся, однако смех его быстро стих.
— Особенно император. У него просто меньше людей, которые решаются сказать ему об этом.
В этих словах было больше правды, чем он, возможно, хотел признать.
Между тем Европа не собиралась признавать новую империю без сопротивления. Англия продолжала борьбу, на континенте сохранялись противоречия, а многие монархи с тревогой наблюдали за человеком, который сумел превратить революционную Францию в наследственную империю.
Наполеон отвечал на это усилением армии и дипломатическими манёврами. Он хотел создать систему союзов, которая позволила бы Франции диктовать условия на континенте. Но чем сильнее становилась его власть, тем больше стран начинали видеть в нём угрозу.
Однажды вечером, после очередного совещания, Наполеон вышел на террасу. Париж лежал перед ним в огнях. Он знал, что достиг огромного успеха, но чувствовал и другое: империя требует постоянного подтверждения собственной силы.
Жозефина подошла к нему.
— Ты опять думаешь о войне?
— Я думаю о том, как сохранить мир.
— Странным образом ты всегда сохраняешь его, готовясь к следующей войне.
Он повернулся к ней.
— А ты предпочла бы, чтобы я ничего не делал?
— Я предпочла бы, чтобы однажды ты поверил: не всё в этом мире нужно завоёвывать.
Наполеон посмотрел на неё, но ответа не нашёл. Он снова подумал о Европе, о своих противниках, о будущем династии и о том, что его собственная жизнь всё меньше принадлежит ему самому.
Коронация изменила Францию, но не сделала императорскую семью счастливее. За блеском дворцов и церемоний уже проступали трещины, которые в будущем могли оказаться глубже любых политических разногласий.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
АУСТЕРЛИЦ. НАКАНУНЕ
Осенью 1805 года Европа вновь готовилась к большой войне.
Англия, Австрия и Россия объединились против Франции. Коалиция стремилась остановить расширение французского влияния и не допустить дальнейшего укрепления Наполеона. Для императора это означало, что дипломатические противоречия окончательно переходят в военную плоскость.
План высадки в Англии пришлось отложить. Армия, собранная на побережье Ла-Манша, получила приказ двигаться на восток.
Наполеон действовал быстро.
Французские корпуса начали движение через Германию. Император стремился разбить австрийские силы прежде, чем к ним присоединится русская армия. Манёвры были рассчитаны на то, чтобы отрезать противника от его коммуникаций и заставить капитулировать до начала большого сражения.
Австрийская армия генерала Карла Мака оказалась в окружении под Ульмом. В октябре 1805 года её положение стало безнадёжным, и значительная часть войск капитулировала. Французы добились крупного успеха почти без генерального сражения.
В Париже эту победу восприняли как доказательство военного превосходства императора.
Но Наполеон не обманывался. Русская армия продолжала движение, и впереди его ожидало столкновение с силами Александра I и австрийского императора Франца II.
Война приближалась к Моравии.
В конце ноября французские войска заняли позиции в районе Аустерлица. Наполеон внимательно изучал местность, дороги, возвышенности и расположение противника. Он знал, что перед ним не просто армия, а объединённые силы двух империй, которыми командовали люди, не желавшие признавать его равным.
На командном пункте собрались маршалы и генералы.
— Противник превосходит нас числом, — сообщил один из офицеров.
— Насколько? — спросил Наполеон.
— Точные данные пока отсутствуют. Но русские и австрийцы располагают значительными силами.
— Значит, они считают, что численность решит всё.
Маршал Сульт развернул карту.
— Их позиции растянуты. Если они начнут движение с высот Працен, наш центр окажется под угрозой.
Наполеон внимательно посмотрел на карту.
— Именно поэтому я хочу, чтобы они покинули эти высоты.
Один из генералов поднял глаза.
— Вы намерены уступить им господствующую позицию?
— Я намерен заставить их поверить, что она им нужна больше, чем нам.
Он указал на участок местности.
— Здесь наш центр будет выглядеть слабее, чем есть на самом деле. Фланги должны удержаться. Когда противник начнёт движение, мы нанесём удар по высотам.
Маршалы переглянулись. План был рискованным. Чтобы заманить противника, Наполеон должен был допустить впечатление, будто французская армия находится в невыгодном положении.
— А если они не пойдут на этот манёвр? — спросил Бертье.
— Тогда будем действовать иначе. Но я полагаю, что они захотят атаковать.
Наполеон не говорил, будто знает будущее. Он оценивал характер противника, его амбиции и вероятные решения. В этом заключалась одна из его сильных сторон: умение видеть не только расположение войск, но и то, как думают люди, которым предстоит принимать решения.
Вечером император объехал позиции. Солдаты готовили костры, проверяли ружья, сушили одежду. Ночь была холодной, земля местами промёрзла, а над полями стоял густой туман.
Пьер и Луи сидели возле небольшого костра. Пьер пытался разогреть кусок хлеба, насаженный на штык.
— Смотри, Луи, — сказал он, — скоро стану поваром.
— С таким хлебом?
— Не придирайся. Великие кулинары тоже начинали с малого.
Луи посмотрел на тёмное небо.
— Завтра будет тяжёлый день.
— Ты откуда знаешь?
— Слишком много офицеров ходят вокруг и слишком часто смотрят на карту.
— Может, они ищут дорогу домой?
— Тогда почему у них такие серьёзные лица?
Пьер пожал плечами.
— Значит, не нашли.
Они помолчали. Неподалёку молодой солдат читал письмо, полученное из дома. Он перечитывал его уже несколько раз, словно боялся, что слова исчезнут.
— Тебе тоже кто-нибудь пишет? — спросил Луи.
— Иногда. Но письма приходят редко.
— А ты сам пишешь?
— Конечно. Только не знаю, доходят ли они.
— Кому пишешь?
Пьер улыбнулся.
— Одной женщине. Она живёт в деревне возле Лиона.
— Любишь?
— Не знаю. Но когда думаю о ней, мне хочется вернуться домой. Наверное, это уже что-то значит.
Луи посмотрел на него.
— А если завтра не вернёшься?
Пьер некоторое время молчал, затем отломил кусок хлеба.
— Тогда хотя бы сегодня я был не зря жив.
В это время по лагерю прошёл офицер и сообщил, что утром войскам предстоит готовиться к бою. Солдаты начали проверять оружие, подтягивать ремни, укладывать в ранцы последние необходимые вещи.
Ночь перед сражением всегда была особенной. Люди старались не думать о том, что может произойти через несколько часов. Кто-то молился, кто-то писал письма, кто-то рассказывал истории, которые уже слышали десятки раз. Смех звучал громче обычного, но быстро обрывался.
Наполеон вернулся в штабную палатку и ещё раз просмотрел карту. На столе лежали донесения, рядом стояла лампа. Он не спешил ложиться.
В его голове складывались варианты будущего боя. Он понимал, что противник может не оправдать ожиданий, что местность и погода способны изменить ход сражения, что отдельные командиры могут действовать не так, как предусмотрено приказами.
Он не был человеком, который считал победу гарантированной. Но он верил в собственный расчёт и в способность армии выполнить поставленную задачу.
Поздно ночью к нему вошёл один из офицеров.
— Ваше величество, войска готовы.
— Хорошо. Передайте командирам: главное — не начинать преждевременно. Мы должны дождаться движения противника.
Офицер поклонился и вышел.
Наполеон остался один. Он снял перчатки, подошёл к карте и задержал взгляд на высотах Працен. Там, на рассвете, решалась судьба будущего дня.
Он вспомнил Маренго, где победа едва не обернулась поражением, и гибель Дезе. Вспомнил Египет, Италию, годы, когда его имя ещё не было окружено императорским величием. Теперь на его плечах лежала судьба целой империи.
За пределами палатки начинало светлеть небо. Солдаты просыпались, седлали лошадей, занимали позиции. Над полями медленно поднимался туман.
2 декабря 1805 года исполнялась первая годовщина коронации Наполеона.
Он вышел к войскам и посмотрел на ряды солдат, ожидавших приказа. В их лицах были усталость, тревога, решимость и та особая готовность, которая появляется у людей перед событием, от которого уже невозможно отступить.
Император поднял руку, приветствуя армию.
— Солдаты! — произнёс он. — Сегодня решается судьба кампании.
Голоса стихли. Впереди начинался день, который войдёт в историю под именем Аустерлиц.
И никто из стоявших на этих полях ещё не знал, сколько судеб он изменит и какую цену придётся заплатить за победу.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
ТУМАН НАД ПРАЦЕНСКИМИ ВЫСОТАМИ
Рассвет 2 декабря 1805 года наступал медленно.
Над моравскими полями лежал густой туман. Он скрывал дороги, деревни, рощи и расположение войск. Казалось, сама земля ещё не решила, кому достанется этот день. Лишь изредка в молочной пелене возникали силуэты солдат, всадников и орудий, а затем снова исчезали, словно растворяясь в холодном воздухе.
На высотах Працен располагались главные силы союзной армии. Русские и австрийские войска готовились к наступлению. План союзного командования предполагал мощный удар по правому флангу французов, после которого можно было обойти их позиции и отрезать пути отхода.
Командование союзной армией было непростым делом. Русский император Александр I находился при войсках и оказывал значительное влияние на решения. Рядом с ним был австрийский император Франц II. Между военными руководителями существовали разногласия, а присутствие монархов придавало каждому обсуждению особую напряжённость.
Князь Михаил Кутузов, опытный русский полководец, понимал опасность поспешных решений. Он не разделял всей уверенности молодых советников императора и видел, что противник может воспользоваться чрезмерным стремлением союзников к наступлению. Но его голос не всегда оказывался решающим.
— Французы ослаблены, — убеждал один из штабных офицеров. — Их позиции растянуты. Если мы ударим по правому флангу, они не выдержат.
Кутузов внимательно посмотрел на карту.
— А что будет, если они именно этого и ждут?
— Вы полагаете, что Наполеон добровольно отдаст нам высоты?
— Я полагаю, что он способен отдать то, что собирается вернуть.
Офицер не ответил. Вокруг карты продолжался спор, а за стенами штаба солдаты готовились к бою, не зная, насколько далеко друг от друга находятся уверенность и сомнение.
Наполеон тем временем находился на французских позициях. Он намеренно оставил часть высот Працен без сильной защиты, создав впечатление, что французский центр слаб и союзники могут легко овладеть им. Его расчёт заключался в том, чтобы противник увлёкся атакой на французский правый фланг, снял значительные силы с центральных позиций и тем самым открыл путь для главного удара.
Но это был рискованный замысел. Если союзники не последуют предполагаемому сценарию или если французские части не выдержат натиска, положение императора могло стать крайне тяжёлым.
В штабной палатке маршал Сульт ожидал приказа. Наполеон подошёл к нему.
— Ваши корпуса готовы?
— Да, государь.
— Когда союзники начнут спускаться с высот, вы должны будете ударить по центру. Не раньше.
— Понял.
— Нам нужны Праценские высоты. Но не просто ради земли. Нам нужно разделить их армию.
Сульт склонился над картой.
— Если удар удастся, их соединения окажутся разобщены.
— Именно.
Император ещё раз посмотрел на туманную равнину.
— Сегодня многое будет зависеть от того, кто лучше поймёт намерения противника.
На правом фланге французов тем временем разворачивались войска маршала Даву. Его корпус совершил тяжёлый марш, прибывая к полю боя после длительного движения из района Вены. Солдаты были измучены, но их появление имело огромное значение: именно им предстояло принять на себя серьёзную часть союзного удара.
Пьер и Луи находились в подразделении, которое ожидало дальнейших распоряжений.
Пьер растирал замёрзшие пальцы.
— Скажи, Луи, ты видишь что-нибудь?
— Вижу туман.
— Я тоже. А за ним?
— Наверное, врага.
— Хорошо. Значит, хотя бы враг нас пока не видит.
Луи усмехнулся.
— Не радуйся. Он тоже умеет ждать.
Вскоре послышались первые выстрелы. Затем заговорила артиллерия. В тумане возникли вспышки, и тяжёлые ядра начали ложиться возле французских позиций.
Союзные войска перешли в наступление.
Их колонны двигались к французскому правому флангу. На отдельных участках завязались ожесточённые столкновения. Французские подразделения сопротивлялись, но численное превосходство противника становилось заметным. Союзники рассчитывали постепенно оттеснить французов и выйти им в тыл.
Даву понимал, что его солдатам придётся выдержать тяжёлое испытание. Он направлял подкрепления, укреплял позиции, старался не допустить прорыва. Французы дрались за каждую деревню, за каждую дорогу, за каждый удобный участок местности.
— Держать строй! — кричали офицеры.
Пьер увидел, как перед ними показалась неприятельская пехота.
— Ну вот, — пробормотал он. — Туман рассеялся. Теперь всё стало гораздо менее приятно.
Луи поднял ружьё.
— Не отвлекайся!
Грохнул залп. Пехотные линии скрылись в дыму. Солдаты перезаряжали оружие, падали, поднимались, снова занимали позиции. Земля быстро покрывалась следами боя.
А на высотах Працен происходило именно то, чего ожидал Наполеон.
Союзные части начали уходить с центральных позиций, направляясь к французскому правому флангу. Высоты постепенно слабели. Там, где ещё недавно находились значительные силы, появлялись промежутки.
Император заметил движение противника.
— Они оставляют центр, — сообщил офицер.
Наполеон некоторое время наблюдал за происходящим.
— Значит, пора.
Он повернулся к Сульту.
— Вперёд. Ваша задача — овладеть высотами.
Французские колонны начали движение. Войска маршала Сульта двинулись вверх по склонам Праценских высот, выходя из тумана и направляясь прямо в центр союзной армии.
Первоначально противник не сразу понял, что происходит. Союзное командование было занято боями на флангах, а французское наступление оказалось для него неожиданным.
Когда первые французские части поднялись на высоты, началось ожесточённое сражение. Русские подразделения пытались удержать позиции, разворачивали орудия, бросали в бой резервы. На узких участках склонов сталкивались пехотные колонны, и каждый шаг давался с огромным трудом.
Но французов было уже не остановить.
Сульт действовал решительно. Его солдаты захватывали одну позицию за другой, а французская артиллерия поддерживала наступление. Союзная армия оказалась разрезана на части: её силы, направленные против французского правого фланга, теперь рисковали потерять связь с остальными подразделениями.
Наполеон наблюдал за ходом сражения с возвышенности.
— Центр начинает рушиться, — доложил Бертье.
— Не торопитесь с выводами, — ответил император. — Русские ещё не сказали последнего слова.
Он знал, что противник способен на отчаянное сопротивление. И действительно, вскоре на высотах начались новые столкновения, которые показали: победа ещё не обеспечена.
Туман постепенно рассеивался. Солнце поднималось над полями, освещая дым, разрывы снарядов и движущиеся колонны. Именно этот ясный свет позднее станет одной из самых известных деталей Аустерлица, хотя само сражение вовсе не было таким простым и безупречным, каким его иногда изображали в торжественных рассказах.
Пьер увидел, как французский офицер поднял саблю и повёл солдат вперёд.
— За императора!
Луи бросился следом.
Пьер на мгновение задержался, посмотрел на поле, где дым перемешивался с утренним светом, и побежал за товарищем.
Он ещё не знал, что этот день войдёт в историю как одна из величайших побед Наполеона. Он знал только одно: вокруг него стреляли, люди падали, и до вечера нужно было дожить.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
ТРИ ИМПЕРАТОРА
К полудню 2 декабря 1805 года положение союзной армии стало критическим.
Французские войска овладели Праценскими высотами и начали развивать наступление. Союзные соединения, растянутые по разным направлениям, теряли возможность действовать согласованно. В центре французский удар разорвал их расположение, а на флангах продолжались тяжёлые бои.
Но сражение ещё не было окончено.
Русские части сопротивлялись с упорством, которое Наполеон не мог не уважать. Некоторые подразделения пытались восстановить положение контратаками, другие отходили, сохраняя строй. На отдельных участках французские войска сами оказывались под угрозой.
Особенно ожесточённая борьба развернулась вокруг высот и деревень, где артиллерия и пехота сражались на коротких дистанциях.
Наполеон внимательно следил за происходящим.
— Где наши резервы? — спросил он.
— Подходят, государь.
— А Даву?
— Его корпус удерживает правый фланг. Потери значительны, но позиции пока сохраняются.
Император кивнул. Он понимал, что именно сопротивление войск Даву не позволило союзникам добиться первоначальной цели. Если бы французский правый фланг рухнул раньше, даже успешный удар по Праценским высотам мог бы не спасти положение.
В это время русские гвардейские части предприняли решительную атаку. Их появление стало серьёзной угрозой для французов. Императорская гвардия России считалась одним из наиболее подготовленных соединений армии, и её появление на поле боя было знаком того, что союзное командование бросает в сражение последние крупные силы.
Французские подразделения начали перестраиваться.
— Государь, русская гвардия наступает! — доложил офицер.
Наполеон повернулся к нему.
— Значит, они ещё способны удивлять.
Он приказал выдвинуть французские резервы. В бой вступили части гвардии, поддержанные артиллерией и кавалерией. Столкновение стало одним из самых напряжённых эпизодов сражения.
Пьер и Луи оказались неподалёку от участка, где французские войска пытались удержать позиции.
— Кто это? — крикнул Пьер, указывая на приближавшиеся колонны.
— Русские!
— Я уже понял, что не наши. Я спрашиваю, почему они идут так уверенно?
Луи перезаряжал ружьё.
— Потому что ещё не знают, что им предстоит.
Вскоре французская артиллерия открыла огонь. Кавалерия бросилась навстречу противнику, и на поле поднялось облако пыли. Люди, лошади и оружие слились в движущуюся массу. Несколько раз исход столкновения казался неясным, но французские резервы сумели остановить натиск.
На других участках союзная армия уже начала отходить. Попытки восстановить единую линию не удались. Приказы запаздывали, части оказывались отрезанными друг от друга, а отдельные командиры принимали решения самостоятельно.
Русские и австрийские войска отступали с большими потерями.
Особенно тяжёлым оказался отход через район Сачанского пруда. Часть союзных подразделений оказалась в опасном положении возле замёрзших водоёмов. Позднее в рассказах об Аустерлице возникнет известная картина, будто французская артиллерия разбила лёд и утопила огромное количество русских солдат. Однако масштаб этой трагедии был преувеличен в последующих описаниях. В действительности отход через водоёмы был опасным и сопровождался потерями, но легендарные цифры и подробности не подтверждаются надёжными свидетельствами.
На поле боя оставались раненые, погибшие, разбитые повозки и брошенные орудия. Сражение завершалось, но для тех, кто пережил его, война продолжалась в воспоминаниях, которые не исчезали вместе с дымом.
Пьер нашёл Луи возле небольшой канавы. У товарища была рассечена щека, мундир порван, а рука дрожала от усталости.
— Живой? — спросил Пьер.
— Пока да.
— Тогда поздравляю. Сегодня мы снова оказались полезны отечеству.
Луи попытался улыбнуться.
— Ты всё ещё шутишь?
— Если перестану, начну думать. А сегодня для этого слишком много крови.
Они присели на землю. Вокруг проходили санитарные команды, офицеры собирали уцелевших, солдаты искали своих товарищей. Неподалёку молодой француз плакал над телом друга. Никто не пытался его остановить.
— Посмотри, — тихо сказал Луи. — Там, на высоте, ещё лежат люди.
Пьер посмотрел в указанную сторону.
— Их слишком много.
— Завтра газеты напишут, что мы одержали величайшую победу.
— Они не соврут.
— Но и не расскажут всего.
Пьер опустил голову.
— Нет. Не расскажут.
На командном пункте Наполеон получил первые окончательные донесения о победе. Союзная армия отступала, её позиции были разрушены, а путь французам к дальнейшему продвижению оказался открыт.
Он не скрывал удовлетворения.
— Это был решающий день, — сказал он маршалам.
— Войска сражались превосходно, государь, — ответил Сульт.
— Особенно те, кто удержал правый фланг. Передайте Даву мою благодарность.
Он понимал, что победа стала результатом не одного удачного удара. Важную роль сыграли стойкость войск, своевременное прибытие корпуса Даву, действия Сульта, артиллерии, кавалерии и способность командиров перестраивать свои действия в меняющейся обстановке.
Аустерлиц не был чудом, которое совершил один человек. Это была победа целой армии, хотя имя императора вскоре заслонит собой имена многих тех, кто сделал её возможной.
Вскоре Наполеон встретился с пленными и распорядился обеспечить им необходимую помощь. Он понимал, что победитель должен не только диктовать условия, но и демонстрировать способность управлять последствиями войны.
Среди пленных находились офицеры, которые ещё утром были уверены в успехе союзной армии. Теперь они стояли перед человеком, которого их монархи считали опасным выскочкой, но которого уже невозможно было игнорировать.
Один из них произнёс:
— Ваше величество, сегодня вам улыбнулась удача.
Наполеон посмотрел на него.
— Удача любит тех, кто умеет ею воспользоваться. Но я не стану утверждать, что она всегда будет на моей стороне.
Офицер поклонился.
Вскоре состоялась встреча Наполеона с австрийским императором Францем II. Переговоры проходили в условиях, когда военное поражение уже не оставляло Австрии прежнего пространства для манёвра.
Франц II был вынужден признать новую реальность. Его армия потерпела тяжёлое поражение, а союз с Россией не принёс ожидаемого результата. Вскоре начались переговоры, которые привели к заключению Пресбургского мира 26 декабря 1805 года. Австрия уступала значительные территории и признавала новые политические изменения в Европе.
Русский император Александр I покинул поле боя вместе с отступавшей армией. Его поражение было не только военным, но и личным. Он приехал в Моравию с уверенностью, что сможет остановить Наполеона, а теперь вынужден был пережить крушение собственных ожиданий.
Кутузов, несмотря на тяжесть поражения, сохранил репутацию опытного полководца. Он понимал, что причины неудачи заключались не только в действиях французов, но и в ошибках союзного командования, в противоречиях между руководителями и в недооценке противника.
Вечером Наполеон объехал поле боя.
Солнце уже клонилось к горизонту. Туман исчез, но вместо него над землёй стоял дым. В некоторых местах ещё слышались стоны раненых. Солдаты собирали оружие, переносили тела, искали воду.
Император остановился возле группы французских гренадеров.
— Вы хорошо сражались, — сказал он.
Один из солдат ответил:
— Мы сделали то, что должны были, государь.
— А что теперь хотите?
Солдат немного подумал.
— Домой, ваше величество.
Наполеон улыбнулся.
— Это желание я понимаю лучше многих других.
Он продолжил путь.
На следующий день император обратился к армии с благодарностью. В обращении он назвал Аустерлиц великим днём, который навсегда останется в памяти французов. Вскоре слава о победе распространилась по всей Европе. Для одних Наполеон стал величайшим полководцем своего времени, для других — человеком, которого необходимо остановить любой ценой.
Но в тот вечер он не думал о том, как будут писать о нём историки.
Он стоял перед картой, на которой были отмечены дороги, города и границы. Победа изменила положение Франции, разрушила прежний баланс сил и приблизила императора к вершине его могущества.
Однако вместе с этой победой возникла новая опасность. Европа всё больше убеждалась, что Наполеон не намерен останавливаться. Каждая его победа порождала новые страхи, новые союзы и новые причины для войны.
Пьер и Луи тем временем сидели у костра. Пьер перевязывал руку, Луи молча смотрел на огонь.
— Ну что, — сказал Пьер, — теперь мы прославились.
— Кто?
— Мы. Участвовали в великом сражении.
Луи усмехнулся.
— А ты думаешь, наши имена попадут в историю?
— Конечно. Напишут: «Пьер и Луи, два великих героя, спасли Францию».
— А если не напишут?
— Тогда я сам напишу. Только добавлю, что мы спасли ещё и собственные сапоги.
Луи рассмеялся, но смех быстро стих.
— Знаешь, Пьер, я сегодня видел русского солдата. Совсем молодого. Он лежал возле дороги и звал мать.
— И что?
— Я не понял ни слова. Он говорил на своём языке. Но я понял, кого он зовёт.
Пьер долго молчал.
— Значит, в этом мы с ними похожи.
Они снова замолчали. Над лагерем темнело небо, а вдалеке ещё слышались команды и редкие выстрелы.
В этот день три императора встретились на одном поле — один победил, другой отступил, третий был вынужден принять условия мира. Но за именами Наполеона, Александра и Франца остались тысячи безымянных людей, которые не выбирали ни союзов, ни политических амбиций, ни целей империй. Они просто выполняли приказы, надеялись выжить и мечтали однажды вернуться домой.
А Наполеон, стоя на вершине своей славы, ещё не знал, что победа при Аустерлице станет не только символом его величия, но и одним из первых шагов к тому времени, когда Европа объединится против него уже не из страха перед отдельной армией, а из желания остановить человека, который слишком долго не встречал непреодолимого сопротивления.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
ПОСЛЕ ПОБЕДЫ
Аустерлиц ещё долго оставался в памяти тех, кто пережил его. Для одних он стал доказательством военного гения Наполеона, для других — страшным напоминанием о том, как быстро рушатся самые уверенные планы. Но для самого императора победа уже перестала быть событием, которое можно было просто праздновать. Она требовала продолжения.
В декабре 1805 года Париж встретил известие об Аустерлице ликованием. На улицах говорили о великой победе, в газетах появлялись восторженные сообщения, а императорские приближённые старались угадать, каким будет следующий шаг человека, который всего за несколько часов заставил содрогнуться две европейские монархии.
Наполеон вернулся во Францию не как победитель, которому хотелось отдохнуть, а как правитель, которому предстояло распорядиться результатами победы.
В одном из кабинетов дворца Тюильри перед ним лежала карта Европы. Министры и дипломаты ожидали распоряжений. На столе стояли чернильницы, лежали письма, донесения и проекты соглашений.
— Австрия больше не сможет диктовать нам условия в Германии, — сказал один из советников. — Но Пруссия внимательно наблюдает за происходящим.
Наполеон поднял глаза.
— Пруссия наблюдает уже слишком давно. Иногда мне кажется, что она принимает собственную нерешительность за мудрость.
— Англия остаётся за пределами нашего влияния, государь.
— Англия всегда остаётся за пределами нашего влияния, пока мы не научимся воздействовать на неё иначе. У неё флот, деньги и привычка оплачивать чужие войны. Она может проигрывать на континенте, но продолжает находить тех, кто готов сражаться вместо неё.
Он провёл пальцем по карте.
— Европа привыкла жить так, словно её границы установлены самой природой. Но границы устанавливают люди. И люди же могут их менять.
После Пресбургского мира Австрия лишалась значительной части своего влияния в Центральной Европе. Франц II, который ещё недавно носил титул императора Священной Римской империи, оказался перед необходимостью признать новую политическую реальность. Наполеон не собирался возвращать старому порядку его прежнее значение.
Вскоре германские государства, связанные с Францией политическими и военными обязательствами, образовали Рейнский союз. Наполеон стал его протектором. Старое образование, просуществовавшее много веков, фактически переставало существовать.
В Вене решение Франца II сопровождалось горькими разговорами. Он отказался от титула императора Священной Римской империи, сохранив за собой австрийскую корону. Отныне он был Францем I, императором Австрии.
Однажды вечером один из австрийских дипломатов, вернувшийся из Парижа, сказал своему знакомому:
— Мы потеряли не только земли. Мы потеряли привычный мир. Когда государство существует тысячу лет, люди начинают считать его вечным. А потом появляется человек, который смотрит на карту и не видит в ней ничего вечного.
— Вы говорите о Бонапарте?
— Я говорю о том, что теперь его воля стала одним из главных законов Европы.
Однако Наполеон не ограничивался договорами. Он создавал новую систему власти, в которой престолы постепенно превращались в опору его собственной династии.
Его братья и родственники получали короны, титулы и государства. Жозеф был назначен королём Неаполя, Луи позднее предстояло стать королём Голландии. Другие родственники и приближённые также получали высокие положения. Наполеон хотел окружить себя не просто союзниками, а людьми, чья власть зависела бы от его власти.
Однажды Жозефина, наблюдая за тем, как император рассматривает очередные бумаги, спросила:
— Ты действительно думаешь, что твои братья смогут править так, как ты хочешь?
Наполеон отложил перо.
— Я хочу, чтобы они правили так, как необходимо Франции.
— А если они захотят править по-своему?
Он усмехнулся.
— Тогда им придётся объяснить мне, почему они считают себя умнее меня.
Жозефина улыбнулась, но в её взгляде не было веселья.
— Ты раздаёшь короны так, словно это награды за хорошую службу.
— Корона — не украшение, Жозефина. Это обязанность.
— Странно. Когда ты надеваешь её на голову другого человека, она становится обязанностью. Когда надеваешь на себя — кажется, что она становится судьбой.
Наполеон посмотрел на неё внимательнее.
— Ты всегда умела находить слова, которые мне не нравятся.
— Возможно, потому, что рядом с тобой слишком многие говорят только то, что тебе приятно слышать.
Он ничего не ответил. Жозефина была одной из немногих, кто ещё мог позволить себе подобную откровенность. Но даже её слова всё реже заставляли его сомневаться в собственных решениях.
В императорском дворце жизнь постепенно приобретала черты нового порядка. Церемонии становились пышнее, требования к придворным — строже, а каждый жест имел значение. Люди, которые ещё недавно называли себя гражданами республики, теперь учились правильно обращаться к императорским высочествам.
Однажды Эжен, уже взрослый молодой человек, спросил Наполеона:
— Отец, а почему ты не оставил прежние республиканские порядки?
Наполеон посмотрел на пасынка.
— Потому что государство не может жить одними словами. Ему нужна власть, которая способна принимать решения.
— Но разве народ не должен участвовать в этих решениях?
— Должен. Но народ не может каждое утро собираться на площади, чтобы решать, куда двигать армию, как собирать налоги и с кем заключать мир.
— Значит, один человек должен решать за всех?
Наполеон немного помолчал.
— Один человек должен нести ответственность за решения, которые другие предпочитают откладывать.
Эжен не стал спорить. Но, уходя, он подумал, что ответственность и право повелевать — не одно и то же. Эту мысль он не произнёс вслух.
Тем временем Пьер и Луи находились в одной из французских частей, участвовавших в последних кампаниях. Их полк готовился к новым передвижениям, хотя солдаты ещё не успели толком отдохнуть после Аустерлица.
— Слышал? — спросил Луи, сидя у костра. — Теперь у нас появился Рейнский союз.
— А нам от него что?
— Пока ничего. Но, говорят, император сделал нас хозяевами половины Европы.
Пьер посмотрел на свои сапоги.
— Если он действительно сделал нас хозяевами Европы, пусть прикажет выдать нам новую обувь. Я согласен владеть даже всей Европой, но желательно не босиком.
Луи рассмеялся.
— Ты неисправим.
— Я просто практичный человек. Королям нужны короны, министрам — бумаги, а солдату — сапоги. У каждого своё представление о величии.
Они помолчали. За пределами лагеря темнели поля, по которым совсем недавно проходили армии. На дорогах ещё встречались повозки с ранеными, а в деревнях женщины ждали возвращения мужчин, о которых давно не было известий.
— Как думаешь, Луи, теперь будет мир?
— После такой победы?
— Именно после такой.
Луи пожал плечами.
— Не знаю. Но я заметил одну странную вещь: чем больше мы побеждаем, тем дальше становится конец войны.
Пьер не ответил. Он смотрел на огонь и вспоминал тех, кто не вернулся с Аустерлицкого поля. Для них империя уже закончилась, хотя в Париже её только начинали строить.
Наполеон тем временем всё чаще видел Европу как пространство, которое можно привести к единому порядку. Он искренне верил, что способен заменить старую систему раздробленных монархий новой, более рациональной и управляемой. Но чем шире становилась его власть, тем меньше оставалось государств, готовых спокойно принять её.
Пруссия наблюдала за происходящим с нарастающей тревогой. Англия продолжала искать союзников. Россия не собиралась забывать поражение. А в самой Франции всё сильнее ощущалось, что мир, созданный Наполеоном, держится не только на законах и договорах, но и на постоянной готовности армии выступить по первому приказу.
Величие приобретало всё более внушительные очертания, но вместе с ним росла и тяжесть, которую предстояло нести империи. Наполеон ещё не хотел замечать, что каждый новый престол, поставленный на карту Европы, создавал не только опору его власти, но и новую причину для чужой ненависти.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
ЙЕНА И ПАДЕНИЕ ПРУССИИ
Осенью 1806 года Европа снова оказалась на пороге большой войны.
Пруссия долго пыталась сохранять равновесие между Францией и другими державами. Но после Аустерлица и создания Рейнского союза её положение становилось всё более неудобным. Французское влияние распространялось на германские земли, которые Пруссия привыкла считать пространством собственных интересов.
При дворе короля Фридриха Вильгельма III росло раздражение. Военные требовали решительных действий. Некоторые советники уверяли, что прусская армия, воспитанная на традициях Фридриха Великого, способна поставить французов на место.
Но между славой прошлого и реальной боеспособностью армии лежала пропасть.
В Берлине один из старших офицеров говорил молодому принцу:
— Французы слишком долго чувствуют себя победителями. Они забыли, что существуют армии, которые умеют сражаться не хуже их.
— А если они действительно сильнее? — спросил принц.
Офицер нахмурился.
— Армия, которая сомневается в себе до начала боя, уже проиграла половину сражения.
Эти слова звучали уверенно, но за ними скрывалась тревога. Прусское командование было разделено. Старшие генералы не всегда доверяли друг другу, а военные планы во многом основывались на прежнем опыте, который уже не соответствовал новой эпохе.
Наполеон узнал о приготовлениях Пруссии и не стал ждать, пока противник завершит мобилизацию. Французская армия двинулась на восток.
В октябре 1806 года две армии приближались к решающему столкновению. Наполеон рассчитывал разгромить пруссаков до того, как они смогут соединить все силы. Однако обстановка складывалась сложнее, чем предполагалось. Французские корпуса двигались по разным дорогам, сведения о противнике поступали с опозданием, а местность затрудняла наблюдение.
Утром 14 октября возле Йены стоял густой туман.
Наполеон поднялся на возвышенность и посмотрел на расположение неприятеля. Перед ним находились значительные прусские силы. Французские подразделения постепенно занимали позиции, артиллерия готовилась открыть огонь.
— Они здесь, — произнёс маршал Ланн.
— Да, — ответил Наполеон. — И они думают, что успели подготовиться.
— Их численность велика.
— Значит, нам придётся действовать быстрее.
Он приказал разворачивать войска. Сначала бой начался на отдельных участках, затем постепенно охватил всё пространство вокруг Йены.
Французская артиллерия открыла огонь. Прусские части отвечали организованно, но французские колонны продолжали наступление. Наполеон лично руководил действиями на этом участке, перемещаясь между командными пунктами и направляя резервы туда, где возникала угроза.
Один из адъютантов подъехал к нему с донесением.
— Государь, противник усиливает левый фланг.
— Пусть усиливает. Мы ударим там, где он не сможет удержать равновесие.
— Но если они перейдут в наступление?
Наполеон резко повернулся.
— Тогда они помогут нам быстрее решить эту задачу.
К полудню сражение стало особенно ожесточённым. Французские войска теснили пруссаков, но противник не собирался отступать без сопротивления. На отдельных участках прусская пехота сохраняла строй и наносила ощутимые потери.
Пьер и Луи оказались среди солдат, которым приказали продвигаться через неровную местность под артиллерийским огнём.
— Опять туман, — пробормотал Луи.
— Радуйся. Не видно, сколько неприятелей впереди.
— Зато слышно, сколько их пушек.
Неподалёку разорвалось ядро. Земля взметнулась комьями, несколько солдат упали. Пьер пригнулся, затем помог подняться раненому товарищу.
— Ты можешь идти?
— Не знаю.
— Тогда пока не решай. Держись за меня.
Они продолжили движение. Война снова превратила большие стратегические замыслы в простую борьбу людей за несколько шагов земли.
К середине дня прусская армия стала терять управление. Отдельные части отходили, другие продолжали сопротивление, не зная, что происходит на соседних участках. Французы усиливали давление, вводили новые подразделения и постепенно вынуждали противника отступать.
Но в этот же день происходило другое сражение, не менее важное для судьбы Пруссии.
У Ауэрштедта маршал Луи-Никола Даву встретился с основной прусской армией, которой командовали герцог Брауншвейгский и другие высшие военачальники при присутствии короля Фридриха Вильгельма III.
Даву располагал меньшими силами, чем противник. Однако его корпус был хорошо организован, а сам маршал обладал редким качеством — умением сохранять хладнокровие в обстоятельствах, когда численное превосходство противника могло показаться решающим.
Пруссаки атаковали с уверенностью, что смогут быстро смять французов.
— Их больше, — сообщил один из офицеров Даву.
— Я вижу, — спокойно ответил маршал.
— Нам будет трудно удержать позиции.
— Для этого мы и пришли сюда. Удерживайте строй. Не стреляйте без необходимости.
Прусские части наступали несколькими волнами. Французская пехота выдерживала натиск, открывала огонь на близкой дистанции и переходила в контратаки. Даву лично следил за развитием боя, перебрасывая подразделения и используя каждую возможность для укрепления линии.
В какой-то момент положение французов стало опасным. Противник давил числом, а отдельные подразделения несли тяжёлые потери. Но прусское командование действовало недостаточно согласованно. Потеря управления после ранения и последующей гибели герцога Брауншвейгского стала особенно тяжёлым ударом для армии.
Даву воспользовался этим. Его корпус не только удержал позиции, но и перешёл в наступление.
Прусская армия начала отступать.
В тот день Наполеон не сразу понял, насколько велик успех Даву при Ауэрштедте. Сначала он сосредоточил внимание на собственном сражении при Йене, где также добился победы. Лишь позднее стало ясно, что маршал с меньшими силами разгромил главную прусскую армию.
Когда Наполеону доложили подробности, он внимательно выслушал донесение.
— Даву сделал больше, чем от него требовалось, — произнёс он.
— Его корпус сражался против превосходящих сил, государь.
— Я знаю. Передайте ему мою благодарность. Такие победы не случаются по случайности.
Вечером французский лагерь был наполнен возбуждёнными разговорами. Солдаты ещё не знали всех подробностей двух сражений, но понимали, что прусская армия потерпела сокрушительное поражение.
Луи сидел у повозки и перевязывал руку. Пьер подошёл к нему с котелком.
— Вот, поешь.
— А ты?
— Я уже ел.
Луи посмотрел на него с подозрением.
— Когда?
— Когда ты не смотрел.
— Значит, ты опять оставил себе меньше?
Пьер пожал плечами.
— Не начинай. Сегодня мы живы, а это уже неплохой результат.
Луи взял котелок.
— Слышал, Даву разбил целую армию.
— Слышал.
— Говорят, у него было намного меньше солдат.
— Тогда ему повезло.
Луи удивлённо посмотрел на товарища.
— Повезло?
— Конечно. У него был хороший маршал. А у противника, похоже, не было такого.
Луи засмеялся, но смех быстро оборвался. Рядом лежали погибшие, которых ещё не успели убрать с поля. Кто-то звал врача, кто-то искал пропавшего брата. Победа не избавляла людей от необходимости хоронить своих товарищей.
Через несколько дней французские войска вошли в Берлин.
Город встретил их молчанием, тревогой и любопытством. На улицах стояли жители, наблюдавшие за колоннами победителей. Кто-то отворачивался, кто-то смотрел с ненавистью, а некоторые пытались разглядеть императора.
Наполеон въехал в столицу Пруссии как человек, которому теперь принадлежала значительная часть континентальной Европы. Он посетил дворец, осмотрел военные трофеи и задержался возле памятников прусским королям.
В одном из залов ему показали предметы, связанные с Фридрихом Великим.
— Здесь многое напоминает о прежнем величии Пруссии, — сказал сопровождавший его французский чиновник.
Наполеон остановился.
— Величие государства не хранится в музейных залах. Оно должно подтверждаться делами.
Он подошёл к одному из окон. Внизу, на площади, проходили французские солдаты. Они выглядели усталыми, но уверенными в себе. Им казалось, что после Йены и Ауэрштедта никто в Европе уже не сможет остановить их императора.
Однако Наполеон понимал: разгром Пруссии ещё не означал окончания войны. Россия оставалась противником, а Англия продолжала бороться с Францией на море и в экономике.
В тот же вечер он распорядился подготовить новые меры против английской торговли. Если невозможно было победить Англию на море, следовало попытаться лишить её европейских рынков.
Так рождался замысел, который вскоре получит название континентальной блокады.
Но пока Наполеон смотрел на Берлин как на очередную ступень своего могущества. Он ещё не знал, что попытка заставить всю Европу подчиниться одному экономическому приказу окажется куда сложнее, чем разгромить армию на поле боя.
И если в Йене и Ауэрштедте его противники потеряли сражение, то в следующем противостоянии они получат возможность сопротивляться иначе — через торговлю, контрабанду, неповиновение и медленное истощение самой империи.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
БЕРЛИНСКИЙ ДЕКРЕТ
Берлин, ноябрь 1806 года.
Войска Наполеона уже несколько недель находились в столице Пруссии. На улицах ещё сохранялось напряжение первых дней оккупации, но жизнь постепенно возвращалась к привычному ритму. Открывались лавки, работали мастерские, торговцы пытались понять, какие новые правила принесла им французская власть.
Однако для императора Берлин был не просто покорённой столицей. Он становился местом, где должна была начаться новая война — не против армии, а против целой экономической системы.
Англия оставалась недосягаемой. Её флот господствовал на море, а после Трафальгарского сражения 1805 года надежда на скорое вторжение на Британские острова практически исчезла. Французские корабли не могли свободно действовать в Атлантике и Средиземном море, зато английские товары продолжали проникать на европейские рынки.
Наполеон считал, что нашёл слабое место противника.
В кабинете, где на столе лежали торговые ведомости и дипломатические донесения, собрались министры и военные советники.
— Англия богата не только благодаря своим колониям, — говорил Наполеон. — Её богатство держится на торговле. Она продаёт свои товары Европе, получает деньги, оплачивает союзников и снова направляет их против нас. Мы побеждаем её армии на суше, но позволяем ей продолжать войну за счёт нашего же континента.
Министр иностранных дел Талейран слушал внимательно. Он понимал, что решение императора может иметь последствия, которые невозможно будет полностью предвидеть.
— Государь, торговые связи Европы слишком обширны. Если мы запретим английские товары, пострадают не только английские купцы.
— Я не собираюсь сохранять английскую торговлю ради удобства европейских купцов.
— Но пострадают и наши производители. Некоторые товары невозможно быстро заменить французскими.
Наполеон посмотрел на него с раздражением.
— Значит, придётся научиться производить их самим. Разве промышленность не развивается тогда, когда ей приходится искать новые решения?
— Иногда развивается, — осторожно ответил Талейран. — Но иногда просто разоряется.
На мгновение в кабинете воцарилась тишина.
Наполеон подошёл к карте и указал на побережье.
— Англия окружена морем. Но её товары пересекают это море, чтобы попасть к нам. Закроем им путь. Пусть островная держава почувствует, что Европа способна обходиться без неё.
13 ноября 1806 года был подписан Берлинский декрет. Англия объявлялась находящейся в состоянии блокады, а торговля с ней на территориях, подвластных Франции и её союзникам, запрещалась. Английские товары подлежали задержанию и конфискации.
Для Наполеона это было продолжением войны другими средствами. Он полагал, что если европейские рынки будут закрыты для английских товаров, британская экономика начнёт испытывать серьёзные трудности, а правительство в Лондоне окажется вынуждено искать мира.
Но Европа не была единым государством, которым можно управлять одним приказом.
В Гамбурге купец по фамилии Вебер сидел в своей конторе над торговыми книгами. На столе лежало письмо от английского партнёра. Ещё недавно они обсуждали поставки тканей, кофе, сахара и металлических изделий. Теперь каждое такое письмо могло стать уликой.
Его помощник вошёл в комнату.
— Господин Вебер, на складе появились французские чиновники.
— Что им нужно?
— Проверяют английские товары.
Купец закрыл книгу.
— А если найдут?
— Конфискуют. Возможно, оштрафуют и нас.
Вебер долго смотрел на письмо.
— Значит, теперь торговля стала преступлением.
— Не всякая торговля, господин. Только запрещённая.
— А кто объяснит это тем, кто завтра останется без работы?
Помощник ничего не ответил.
Вскоре последствия декрета стали ощущаться в разных уголках континента. Английские товары исчезали с официальных рынков, цены на некоторые продукты росли, а купцы искали способы обойти запреты. Контрабанда стала приобретать всё больший размах. Товары пересекали границы тайно, меняли документы, перевозились через нейтральные порты и появлялись там, где их официально не должно было быть.
Французские чиновники требовали строгого исполнения декрета, но местные власти нередко закрывали глаза на нарушения. Слишком многие зависели от торговли, слишком много денег проходило через привычные каналы, чтобы можно было безболезненно перекрыть их.
Пьер и Луи узнали о новых распоряжениях от офицера, который зачитывал их перед строем.
— Теперь мы воюем с английскими купцами, — прошептал Луи.
— Наконец-то противник по моим силам, — ответил Пьер. — Я давно хотел победить человека, который продаёт чай дороже, чем он стоит.
— Ты бы лучше победил человека, который выдаёт нам сапоги.
— Вот его я считаю самым опасным врагом империи.
Они рассмеялись, но смех быстро стих. Солдаты знали, что любое новое распоряжение рано или поздно коснётся их. Если торговля нарушится, армии станет труднее получать необходимое. Если экономика союзников начнёт слабеть, они могут потерять желание поддерживать Францию.
Однажды Пьер увидел у дороги небольшую повозку, которую досматривали французские жандармы. В ней сидела женщина с двумя детьми. Рядом лежали мешки с мукой и несколько свёртков ткани.
— Куда вы направляетесь? — спросил чиновник.
— Домой, господин.
— Откуда товар?
— Купила на рынке.
— Здесь есть английская ткань.
Женщина растерянно посмотрела на свёртки.
— Я не знаю, чья она. Мне нужно было одеть детей.
Пьер остановился неподалёку. Он видел, как чиновник продолжал расспросы, а дети испуганно прижимались к матери.
Позднее он сказал Луи:
— Император хочет заставить Англию голодать, а проверяют почему-то женщину с двумя детьми.
— Так устроена большая политика, Пьер. Приказы пишут наверху, а исполняют внизу.
Тем временем в Париже Наполеон продолжал настаивать на соблюдении блокады. Он не считал трудности достаточным основанием для отступления. Если Европа хотела победить Англию, она должна была подчиниться общей системе.
Но чем строже становились запреты, тем больше государств начинали воспринимать их как ограничение собственной свободы. Для некоторых правителей континентальная блокада превращалась в тяжёлую обязанность, которую они выполняли лишь под давлением Франции.
Наполеон видел в этом не опасность, а недостаток дисциплины.
Однажды вечером Жозефина спросила его:
— Ты думаешь, англичане действительно уступят?
— Они уже начинают терять рынки.
— А Европа?
— Что Европа?
— Ей тоже приходится платить за твою войну.
Наполеон отложил бумаги.
— Если бы я позволил каждому государству торговать с Англией по собственному усмотрению, вся система рухнула бы.
— Но разве это не значит, что ты воюешь не только с Англией, но и с теми, кого называешь своими союзниками?
Он посмотрел на неё с холодным вниманием.
— Союзник, который помогает моему врагу, перестаёт быть союзником.
Жозефина тихо вздохнула.
— Ты всё чаще говоришь о людях так, словно они государства. А государства — словно солдаты в строю.
— Потому что в Европе сейчас нет места для беззаботных наблюдателей.
— А в твоей жизни, Наполеон, осталось место для человека, который просто хочет жить?
Он не ответил. На столе лежали новые донесения, а за окнами дворца постепенно гасли огни Парижа.
Берлинский декрет должен был стать оружием против Англии. Но постепенно он превращался и в испытание для самой империи. Наполеон хотел заставить Европу действовать как единый механизм, однако люди, народы и государства не были деталями, которые можно заменить по приказу. И чем сильнее он затягивал узлы своей континентальной системы, тем больше возникало желающих их разорвать.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
ВЕЛИЧИЕ БЕЗ ПОКОЯ
1807 год начинался для Наполеона под знаком новых побед и новых тревог.
Пруссия была разгромлена, Берлин находился под французской властью, а континентальная блокада должна была поставить Англию в экономическую изоляцию. Казалось, Европа постепенно превращалась в пространство, где воля одного человека определяла судьбы миллионов.
Но Россия не собиралась признавать французское господство без сопротивления.
После поражения Пруссии русские войска продолжали кампанию. Зимой 1807 года французская армия двинулась навстречу им, рассчитывая окончательно изменить соотношение сил на востоке. Однако морозы, снег, плохие дороги и нехватка продовольствия делали эту войну совсем не похожей на стремительные кампании предыдущих лет.
В Восточной Пруссии Наполеон впервые за долгое время столкнулся с противником, которого нельзя было быстро заставить отступить одним искусным манёвром.
В феврале произошло кровопролитное сражение при Эйлау. Французские и русские войска сошлись в условиях снежной бури, когда дым, снег и пороховой туман скрывали происходящее. Позиции переходили из рук в руки, атаки захлёбывались под огнём, а поле постепенно покрывалось телами погибших.
Пьер и Луи находились среди французских солдат, которым пришлось выдерживать один из самых тяжёлых дней кампании.
— Ты видишь, где наши? — крикнул Луи, пытаясь перекрыть грохот артиллерии.
— Если увижу, обязательно сообщу!
— Очень смешно!
— Я стараюсь поддерживать твой боевой дух!
В этот момент неподалёку разорвался снаряд. Пьер упал, закрыв голову руками. Когда он поднялся, Луи уже лежал на земле.
— Луи!
Пьер бросился к нему. Товарищ был жив, но лицо его побледнело, а рукав мундира оказался разорван.
— Что с тобой?
— Кажется, меня задело.
— Где?
— Пока не знаю. Но если ты будешь так кричать, скоро узнаю всё о себе.
Пьер помог ему подняться и отвёл к ближайшему укрытию. Вокруг продолжался бой, и никто не мог сказать, кому принадлежит преимущество.
Наполеон наблюдал за происходящим с тревогой, которую не хотел показывать окружающим. Французские части понесли тяжёлые потери. Русские сражались упорно, и ни одна из сторон не могла добиться окончательного перелома.
Кавалерия Мюрата предприняла мощную атаку, вошедшую в историю как одна из самых впечатляющих конных атак наполеоновской эпохи. Тысячи всадников обрушились на позиции противника, пробивая проходы в его боевых порядках. Но даже это не принесло немедленного решения.
Когда сражение прекратилось, поле боя представляло собой страшное зрелище. Снег был перемешан с грязью, кровью и обломками оружия. Раненые звали на помощь, лошади лежали среди разбитых повозок, а санитарные команды едва успевали выносить людей из-под огня.
Вечером Наполеон осматривал донесения.
— Каковы наши потери? — спросил он.
Маршал Бертье назвал приблизительные цифры.
Император долго молчал.
— И русские?
— Их потери также велики, государь. Они отходят, но армия не уничтожена.
Наполеон поднялся из-за стола.
— Значит, мы не закончили.
— Формально поле осталось за нами.
— Формально? — переспросил он. — Мне не нужны формальные победы.
Он подошёл к окну. За стеклом лежала зимняя темнота.
Впервые за долгое время Наполеон почувствовал, что война начинает сопротивляться ему не только силами противника, но и самой природой. Он мог заставить армии двигаться, города открывать ворота, королей подписывать договоры. Но снег не подчинялся приказам, расстояния не сокращались от его нетерпения, а солдаты не становились бессмертными оттого, что сражались под императорскими знамёнами.
Пьер и Луи встретились лишь на следующий день. Ранение Луи оказалось неопасным, но ему пришлось некоторое время провести в лазарете.
— Знаешь, что я понял? — спросил Луи, когда Пьер принёс ему горячую похлёбку.
— Что пора завязывать с военной службой?
— Нет. Что зимой лучше быть сапожником.
— Почему?
— Потому что сапожник сидит в тепле, а мы проверяем прочность обуви на прочность всей Европы.
Пьер улыбнулся.
— Не переживай. Если когда-нибудь мы вернёмся домой, я обязательно открою мастерскую.
— А я буду твоим компаньоном.
— Ты? Ты же ничего не умеешь.
— Зато умею разговаривать с покупателями.
— Это самое опасное качество для торговца. Ты разоришь меня за неделю.
Они рассмеялись. В их разговоре не было ни имперских планов, ни дипломатических расчётов. Только двое людей, которым хотелось однажды проснуться без звука барабанов и пушек.
Тем временем Наполеон продолжал кампанию. Весной французская армия восстановила силы, получила подкрепления и снова двинулась против русских. В июне 1807 года состоялось сражение при Фридланде, закончившееся тяжёлым поражением русской армии.
Теперь Александр I оказался перед необходимостью договариваться.
Вскоре на реке Неман, у Тильзита, состоялась встреча двух императоров. Для неё на реке был устроен специальный павильон на плоту. Место встречи словно подчёркивало, что ни одна из сторон не желает первой уступить другому монарху.
Наполеон прибыл туда с уверенностью человека, который только что выиграл ещё одну большую войну. Александр появился с достоинством правителя, которому предстояло решить, как сохранить страну и не потерять лицо перед Европой.
Их разговоры продолжались несколько дней. Они обсуждали судьбу Пруссии, границы государств, положение Польши, отношения с Англией и будущее европейского порядка.
Наполеон умел быть обаятельным, когда считал это полезным. Он внимательно слушал Александра, улыбался, задавал вопросы и временами говорил с ним так, словно перед ним был не противник, а возможный друг.
Александр также проявлял расположение, но за любезностью обоих императоров скрывалось понимание: каждый стремится использовать соглашение в собственных интересах.
Однажды Наполеон сказал:
— Мы с вами можем изменить Европу.
— А если Европа не захочет меняться? — спросил Александр.
— Тогда ей придётся привыкнуть к новой реальности.
Александр слегка улыбнулся.
— Вы говорите так, будто всякая реальность зависит от вашей воли.
— В политике многое зависит от воли правителей.
— Но не всё.
Наполеон задержал на нём взгляд. Ему нравилась смелость собеседника, хотя он не всегда был готов признавать её достоинством.
Тильзитский мир был заключён в июле 1807 года. Россия и Франция становились союзниками на бумаге, а Пруссия теряла значительные территории и вынуждена была принять тяжёлые условия. Из польских земель, принадлежавших Пруссии, создавалось герцогство Варшавское, находившееся под сильным французским влиянием.
Для Наполеона это был новый дипломатический триумф. Он сумел договориться с Россией, ослабить Пруссию и укрепить своё положение в Центральной Европе.
Но за столом переговоров возникло и другое последствие. Александр согласился присоединиться к континентальной системе против Англии. Теперь Наполеон рассчитывал, что экономическое давление на Лондон станет по-настоящему всеевропейским.
В Париже новости о Тильзите встретили с восторгом. Двор готовился к новым торжествам, министры поздравляли императора, а газеты писали о рождении нового европейского порядка.
Жозефина слушала рассказы о встречах на Немане и наблюдала за Наполеоном.
— Ты доволен? — спросила она.
— Очень.
— Значит, теперь наступит мир?
Он снял перчатки и положил их на стол.
— Мир — это не состояние, которое однажды наступает и остаётся навсегда. Это результат равновесия сил.
— И сколько продержится твоё равновесие?
— Столько, сколько потребуется.
Жозефина подошла к окну.
— Ты когда-нибудь думаешь о том, что будет, если однажды тебе больше не придётся воевать?
— Тогда я займусь государством.
— А если государство однажды перестанет нуждаться в тебе?
Наполеон посмотрел на неё почти сердито.
— Франция нуждается во мне.
— Возможно. Но я спрашиваю не о Франции.
Он отвернулся.
Вопрос Жозефины затронул то, о чём он предпочитал не размышлять. В его жизни почти не осталось пространства, где он мог бы быть просто мужем, другом или человеком, не обязанным каждую минуту подтверждать своё величие.
Империя требовала наследника. Братья и сёстры ожидали от него поддержки. Министры приносили новые бумаги. Генералы ждали приказов. Союзники требовали уступок, противники готовили новые коалиции.
Даже победа при Фридланде не принесла ему покоя. Даже Тильзит, казавшийся вершиной дипломатического искусства, не гарантировал прочного мира.
Однажды ночью Наполеон остался один в кабинете. Перед ним лежала карта Европы, испещрённая линиями новых границ. Он долго рассматривал её, словно пытался найти на этом огромном пространстве место, где можно было бы остановиться.
За окном шёл дождь. В коридорах дворца было тихо. Он взял со стола письмо, которое давно собирался прочитать, но снова положил его на место.
Вспомнилась Корсика, дом, мать, отец, умерший задолго до того, как сын стал императором. Вспомнилась военная школа, где его считали чужаком, первые походы, письма Жозефине, солдаты, которые делили с ним голод и холод.
Он добился почти всего, о чём когда-то мог только мечтать. Но теперь каждый новый успех требовал следующего. Стоило ему остановиться, как возникал вопрос, не означает ли остановка начало слабости.
Наполеон подошёл к карте и медленно свернул её.
Европа была покорена не окончательно, Англия оставалась непокорённой, Россия — ненадёжным союзником, а Пруссия — униженной, но не уничтоженной. В самой империи росло число людей, которым приходилось подчинять свои интересы чужой воле.
Он снова зажёг свечу и вернулся к работе.
Величие, которое должно было принести ему свободу, постепенно превращалось в обязанность, от которой невозможно было отказаться. И чем выше поднимался Наполеон, тем отчётливее становилось его одиночество: рядом было множество людей, но всё меньше тех, кому он мог доверить не государственную тайну, а собственную слабость.
А впереди уже ждала Испания — страна, которая должна была показать ему, что даже самая сильная армия не всегда способна победить народ, не желающий покоряться.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ТРЕЩИНЫ ИМПЕРИИ
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
ИСПАНСКАЯ РАНА
После Тильзитского мира Наполеону казалось, что Европа наконец обрела порядок, которого он добивался столько лет. Россия стала союзником Франции, Пруссия была унижена, а континентальная блокада должна была лишить Англию главного источника её богатства.
Но на западе Европы оставалась страна, которая всё меньше желала мириться с французским влиянием. Испания.
Её король Карл IV был слабым правителем, двор раздирали интриги, а фактическое влияние всё больше переходило к фавориту королевы Мануэлю Годою. Наследник престола, принц Фердинанд, ненавидел Годоя и не доверял собственному отцу. За внешним блеском королевской власти скрывались семейные распри, страх и растерянность.
Наполеон внимательно следил за происходящим. Испания была важна не только сама по себе. Её порты, армия, положение на Пиренейском полуострове и связь с колониями делали её необходимой частью континентальной системы.
Но испанский двор не был надёжным союзником.
— Они не способны управлять собственной страной, — сказал Наполеон одному из министров. — И при этом считают, что могут самостоятельно определять политику Европы.
— Государь, Испания давно связана с Францией союзным договором. Возможно, достаточно усилить наше влияние при дворе.
— Влияние? — переспросил император. — Я не намерен бесконечно убеждать людей, которые не понимают собственных интересов.
В конце 1807 года французские войска вошли в Испанию, формально направляясь через её территорию для вторжения в Португалию. Португальцы отказались присоединиться к блокаде Англии, и Наполеон решил наказать их за неповиновение. Французские части пересекли границу, заняли важнейшие позиции и двинулись к Лиссабону.
Португальская королевская семья бежала в Бразилию. Казалось, операция прошла успешно. Однако французские войска не спешили покидать Испанию. Они занимали города, крепости, дороги, и испанцы всё чаще задавались вопросом: зачем союзная армия ведёт себя в их стране как хозяин?
В Мадриде росло раздражение. На улицах обсуждали французских солдат, в тавернах спорили о короле, а в домах всё чаще говорили о том, что Испанию собираются лишить самостоятельности.
Весной 1808 года политический кризис достиг предела. В марте произошло восстание в Аранхуэсе. Годой был свергнут, а Карл IV отрёкся от престола в пользу сына Фердинанда VII.
Наполеон увидел в происходящем возможность окончательно решить испанский вопрос.
Он пригласил представителей королевской семьи во французский город Байонну. Там, под давлением императора, Карл и Фердинанд отказались от притязаний на испанскую корону. Наполеон решил передать престол своему брату Жозефу.
Когда Жозефу сообщили о новом назначении, он не сразу выразил радость.
— Испания — не Неаполь, — заметил он. — Там другая история, другой народ, другие традиции.
— Тем больше причин, чтобы там появился правитель, способный установить порядок, — ответил Наполеон.
— А если народ не примет меня?
— Народ привыкает к законной власти.
Жозеф посмотрел на брата.
— Ты действительно считаешь, что власть становится законной только потому, что ты её кому-то передал?
Наполеон нахмурился.
— Я передаю корону не случайному человеку. Я предлагаю Испании новую систему управления.
— Но испанцы могут считать иначе.
— Тогда им придётся объяснить, почему они предпочитают старые злоупотребления новым законам.
Жозеф больше не спорил. Он понимал, что решение уже принято.
Однако Наполеон не учёл одного: испанцы воспринимали происходящее не как реформу, а как унижение. Для них чужеземная армия, вмешательство во внутренние дела и отстранение собственной династии были не вопросом государственного устройства, а оскорблением национального достоинства.
2 мая 1808 года в Мадриде вспыхнуло восстание.
Толчком стали слухи о том, что оставшихся членов королевской семьи собираются увезти из города. На улицы вышли простые жители, ремесленники, рабочие, женщины и молодёжь. Французские солдаты попытались восстановить порядок, но столкновения быстро переросли в ожесточённую борьбу.
Узкие улицы превратились в поле боя. Из окон стреляли, с крыш бросали камни и черепицу, на площадях люди пытались остановить конные патрули. Французские войска ответили оружием.
К вечеру восстание было подавлено. Но вместе с ним исчезла последняя надежда на спокойное принятие французской власти.
В последующие дни начались казни. Испанское сопротивление не прекратилось, а распространилось по стране. В разных провинциях возникали местные хунты, формировались отряды повстанцев, а регулярные испанские части переходили на сторону сопротивления.
Офицер французской армии докладывал маршалу Мюрату:
— Государь, в городе снова беспорядки. Мы удерживаем основные улицы, но в провинциях ситуация становится хуже.
— Сколько человек участвует в восстании?
— Точного числа нет. Отряды возникают повсюду.
— Значит, нужно разбить их по отдельности.
— Они не всегда принимают открытый бой. Нападают на обозы, курьеров, небольшие гарнизоны, исчезают в горах и деревнях.
Мюрат раздражённо бросил перчатки на стол.
— Армия не может воевать с каждым крестьянином!
Но именно в этом и заключалась новая опасность. Испания не собиралась выставлять одну армию на одном поле и ждать, пока Наполеон уничтожит её. Врагом становилась сама страна — её дороги, горы, селения, жители, готовые помогать повстанцам.
Французские солдаты впервые столкнулись с войной, в которой победа в одном сражении почти ничего не решала.
Пьер и Луи находились в одном из подразделений, направленных для охраны дорог и сопровождения обозов. Вначале им казалось, что испанская кампания будет недолгой. Французская армия уже не раз разбивала армии сильнейших европейских государств, и сопротивление местных отрядов не представлялось серьёзной угрозой.
Но вскоре они перестали считать испанскую войну лёгкой прогулкой.
Однажды небольшой отряд сопровождал повозки с продовольствием. Дорога проходила между холмами, поросшими деревьями и кустарником. Внезапно раздались выстрелы. Лошади шарахнулись, одна повозка опрокинулась, а солдаты бросились искать укрытие.
— Откуда стреляют? — крикнул Луи.
— Если бы я знал, я бы уже ответил им! — отозвался Пьер.
Французы попытались определить направление огня, но повстанцы действовали небольшими группами. Они стреляли из укрытий, меняли позиции и не давали противнику возможности организовать преследование.
Когда отряд наконец добрался до ближайшего укреплённого пункта, солдаты обнаружили, что потеряли нескольких товарищей, а часть продовольствия досталась нападавшим.
— Что это за война? — спросил Луи, вытирая лицо.
— Та, в которой противник не обязан выходить к тебе навстречу.
— Я предпочёл бы обычную армию.
— Я тоже. Там хотя бы знаешь, куда направлять ружьё.
Вскоре они увидели последствия другого столкновения. В небольшой деревне французские солдаты проводили обыск, пытаясь обнаружить оружие и участников нападения на обоз. Несколько домов были разграблены, жители стояли у стен, а пожилая женщина плакала над разбитой дверью.
Пьер остановился возле неё.
— Что здесь произошло? — спросил он у переводчика.
— Говорят, что в деревне прятали повстанцев.
— А они нашли?
Переводчик пожал плечами.
Пьер посмотрел на женщину, потом на солдат, которые продолжали обыск.
— Мы пришли сюда наводить порядок, — тихо произнёс он. — Но почему-то после каждого нашего визита становится всё больше тех, кто хочет нас убить.
Луи ничего не ответил. Он уже понял, что испанская война будет совсем не похожа на прежние кампании.
Наполеон тем временем пытался добиться решающего результата. Он не сомневался в превосходстве французской армии, но постепенно начинал понимать, что для покорения Испании потребуются силы, время и средства, которые он рассчитывал использовать в других частях Европы.
В декабре 1808 года он лично прибыл в Испанию. Французские войска одержали ряд побед, Наполеон стремительно продвигался к Мадриду и добился восстановления контроля над столицей. Казалось, что ситуация снова меняется в его пользу.
Однако испанское сопротивление не исчезло. Англичане, высадившие войска на Пиренейском полуострове, начали поддерживать борьбу против Франции. Британский экспедиционный корпус под командованием Артура Уэлсли, будущего герцога Веллингтона, становился всё более серьёзным противником.
Наполеон не мог оставаться в Испании бесконечно. В Европе назревали новые проблемы, и ему приходилось думать о других направлениях.
Когда император покидал Пиренейский полуостров, он ещё надеялся, что французские маршалы смогут завершить начатое. Но Испания уже превратилась в рану, которая не желала заживать.
В Париже один из министров осторожно заметил:
— Государь, Испания требует слишком много внимания.
— Испания требует порядка.
— Но порядок там приходится поддерживать всё большим количеством войск.
Наполеон резко повернулся.
— Вы предлагаете мне отступить?
— Нет, государь. Я предлагаю понять, что сопротивление становится частью самой страны.
Император некоторое время молчал.
— Я не привык признавать поражение там, где ещё не закончил борьбу.
Это было правдой. Наполеон не любил отступать, особенно если считал, что уступка может быть воспринята как слабость. Но испанская кампания уже начинала отнимать у него то, чего он не мог восполнить одним новым набором солдат, — время и свободу действий.
Война, которую он рассчитывал закончить быстро, превратилась в бесконечную цепь засад, восстаний, карательных операций и новых потерь. Испанская земля не желала становиться частью его империи, а каждый французский успех порождал новые причины для сопротивления.
Так возникла первая глубокая трещина в системе наполеоновского могущества. И хотя император ещё не был готов признать её значение, история уже готовила ему испытание, которое нельзя было измерить числом захваченных городов.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
ЖЕНЩИНА МЕЖДУ ДВУМЯ МИРАМИ
Задолго до испанских событий, зимой 1807 года, когда французская армия приближалась к Висле, в Варшаве уже говорили о человеке, которому предстояло изменить судьбу Европы.
Для поляков Наполеон был не просто французским императором. Он представлялся возможностью вернуть независимость стране, исчезнувшей с политической карты после разделов Речи Посполитой. Россия, Пруссия и Австрия поделили её земли, и многие годы польские патриоты жили надеждой, что однажды прежняя государственность будет восстановлена.
Поэтому приход французской армии вызывал у одних восторг, у других осторожную надежду, а у третьих — страх перед очередной войной, которая снова может пройти по польской земле.
В одном из варшавских домов жила молодая графиня Мария Валевская. Ей было около двадцати лет. Она происходила из польской шляхетской семьи, была замужем за значительно более старшим графом Анастазием Валевским и воспитывала маленького сына.
Мария не была женщиной, стремившейся к светской славе. Её занимали судьба родины, семья и люди, которым приходилось жить в стране, лишённой собственной независимости. Она хорошо понимала, что надежды польских патриотов могут оказаться слишком дорогой платой за чужие политические интересы.
Когда Наполеон прибыл в Варшаву, его окружили представители польской знати. Приёмы, торжественные встречи и бесконечные разговоры о будущем страны сменяли друг друга. Императору старались показать, что поляки готовы поддержать его, если он поможет восстановить их государство.
На одном из таких мероприятий он впервые увидел Марию.
Она стояла среди приглашённых, не стараясь привлечь к себе внимание. В её облике не было той нарочитой оживлённости, которую Наполеон привык встречать при дворе. Когда император приблизился, Мария слегка поклонилась.
— Вы давно живёте в Варшаве? — спросил он.
— Достаточно давно, государь, чтобы помнить, какой она была до вашего появления.
— И какой же?
— Городом, который привык надеяться.
Наполеон внимательно посмотрел на неё.
— Надежда — хорошее качество.
— Если она не превращается в привычку ждать чужого решения.
На мгновение император улыбнулся.
— Вы говорите смелее, чем большинство людей, которые сегодня находятся в этом зале.
— Возможно, потому, что мне нечего просить для себя.
— А для Польши?
Мария опустила глаза.
— Для Польши я прошу слишком многого, государь.
Он хотел продолжить разговор, но к нему уже подходили другие гости. Наполеон отошёл, однако запомнил эту встречу.
Вскоре он узнал имя молодой графини и попросил познакомить их снова.
Мария не стремилась к этому знакомству. Она понимала, что интерес императора может стать опасным и для неё самой, и для её семьи. Но польские патриоты видели в сближении с Наполеоном возможность повлиять на судьбу страны. Некоторые из них убеждали её, что личная симпатия императора может оказаться полезной для национального дела.
Эта мысль тяготила Марию. Она не хотела превращать собственную жизнь в политический инструмент, но и не могла равнодушно относиться к надеждам соотечественников.
Вскоре состоялась их новая встреча.
Наполеон говорил о войне, о будущем Польши, о необходимости создать прочную систему европейских государств. Мария слушала его внимательно.
— Государь, — наконец произнесла она, — вы говорите о Польше так, словно её судьба уже находится в ваших руках.
— Разве не так?
— Вы можете освободить наши земли от чужой власти. Но можете ли вы вернуть людям уверенность, что однажды они больше не станут разменной монетой в переговорах великих держав?
Наполеон некоторое время молчал.
— Я не обещаю того, чего не могу обеспечить.
— Тогда что вы обещаете?
— Возможность изменить положение дел.
Мария посмотрела на него.
— Для народа это очень много. Но для женщины, которая слышит такие слова, этого недостаточно.
— Почему?
— Потому что народ может надеяться на будущее, а женщина должна жить сегодняшним днём.
Наполеон не сразу нашёл ответ. Он привык к восхищению, просьбам и дипломатическим любезностям. Но Мария не старалась угодить ему и не пыталась скрывать внутренние сомнения.
Постепенно между ними возникло чувство, которое уже нельзя было объяснить только политическими обстоятельствами. Наполеон проявлял настойчивость, писал ей письма, искал встреч. Мария отвечала сдержанно. Её положение было непростым: она была замужней женщиной, матерью, а человек, проявлявший к ней внимание, являлся не просто влиятельным мужчиной, но повелителем огромной империи.
Она понимала, что близость с ним может изменить её жизнь навсегда.
Однажды вечером, когда они остались наедине, Мария сказала:
— Вы привыкли получать то, чего хотите.
— Не всегда.
— Но почти всегда.
— Вы считаете меня человеком, который не умеет ждать?
— Я считаю вас человеком, которому редко приходится слышать отказ.
Наполеон улыбнулся.
— А вы намерены научить меня этому?
— Я не собираюсь никого учить. Я просто не хочу, чтобы вы принимали мою благодарность за любовь, а мою тревогу — за согласие.
Он серьёзно посмотрел на неё.
— Вы не похожи на других женщин, которых я встречал.
— Не стоит сравнивать меня с ними. У каждой своя судьба.
В конце концов Мария согласилась на близкие отношения с Наполеоном. Но это решение не было простым и не означало, что она забыла о своих обязанностях, семье и родине. Она продолжала жить между двумя мирами: миром личного чувства и миром политической надежды.
Для Наполеона она стала не только женщиной, к которой он испытывал нежность, но и человеком, рядом с которым ему не требовалось постоянно играть роль непобедимого императора.
Их отношения продолжались и после возвращения Наполеона во Францию. Позднее у Марии родился сын Александр. Император признал ребёнка и обеспечил ему положение и содержание. В отличие от многих других связей, эта история не закончилась простым исчезновением женщины из его жизни.
Но в 1807 году будущее ещё не было известно никому из них.
В те же месяцы Наполеон продолжал строить свою европейскую систему. Он обсуждал судьбу Польши, распоряжался армиями, встречался с монархами и принимал решения, от которых зависели миллионы людей. Для него Мария оставалась редким островком личной привязанности среди бесконечной борьбы за власть.
Однажды она спросила его:
— Если вы действительно хотите помочь Польше, почему бы вам не дать ей полную независимость?
Наполеон ответил не сразу.
— Потому что Европа не существует отдельно от интересов других государств. Я должен учитывать Россию, Австрию, Пруссию и Англию.
— Значит, судьба моей страны зависит от того, насколько она удобна для ваших отношений с другими императорами?
— Вы хотите невозможного.
— Возможно. Но разве именно невозможное не заставляло людей надеяться на вас?
Он посмотрел на неё с неожиданной усталостью.
— Мария, вы хотите, чтобы я одновременно был императором Франции, освободителем Польши и человеком, который может исполнить любое желание.
— Нет, Наполеон. Я хочу, чтобы вы помнили: за линиями на карте живут люди.
Эти слова он слышал уже не впервые. Но, в отличие от советников и дипломатов, Мария не пыталась доказать ему, что он ошибается в стратегии. Она говорила о том, что он порой забывал, когда смотрел на карту слишком долго.
Польское герцогство Варшавское, созданное по Тильзитскому миру, стало для поляков надеждой на возрождение государственности. Однако оно не было независимой Польшей. Его существование зависело от французского императора, а его будущее — от того, как изменятся отношения между великими державами.
Мария понимала это лучше многих. Она не переставала надеяться, но уже не могла верить безоговорочно.
Наполеон же постепенно возвращался к привычному ритму своей жизни. Новые донесения, новые армии, новые решения. Испания требовала его внимания, Англия продолжала борьбу, а Россия, несмотря на Тильзитские соглашения, оставалась государством со своими интересами и собственными представлениями о будущем Европы.
Перед расставанием Мария сказала:
— Я не знаю, что останется от наших надежд через несколько лет.
— История ещё не закончена.
— Для истории, возможно. Но жизнь человека слишком коротка, чтобы всё время ждать её окончания.
Наполеон взял её за руку.
— Я не забуду вас.
Мария ничего не ответила. Она знала, что обещания императоров иногда оказываются сильнее обычных человеческих чувств, но далеко не всегда делают людей счастливыми.
Позднее их пути ещё пересекутся. Однако уже тогда Мария чувствовала: человек, которого она полюбила, принадлежит не только ей и даже не самому себе. Он принадлежит армии, государству, династии, собственному честолюбию и той огромной исторической машине, которую сам же запустил.
Она оставалась женщиной между двумя мирами — миром личной любви и миром национальной надежды. И ни один из них не мог дать ей полного счастья.
А Наполеон, возвращаясь к своим картам и распоряжениям, всё чаще забывал, что человек не может бесконечно жить одними историческими задачами. Даже императору иногда необходимо не побеждать, не приказывать и не менять границы государств, а просто быть рядом с тем, кто видит в нём не корону, а человека.
Но именно этого простого человеческого покоя ему становилось всё труднее достичь.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
ЭЙЛАУ. ПОБЕДА БЕЗ РАДОСТИ
Зима 1807 года оставила в памяти французской армии след, который не исчез даже после Тильзитского мира.
Спустя два года, когда Наполеон вновь готовился к большой войне, ему иногда вспоминалось то заснеженное поле возле Эйлау. Он помнил не только движение полков и команды маршалов, но и лица людей, которых уже невозможно было вернуть. Война приучала его считать потери, однако за каждой цифрой стояла чья-то жизнь, и даже самый могущественный правитель не мог полностью отгородиться от этого знания.
В феврале 1807 года французская армия продвигалась по Восточной Пруссии в тяжелейших зимних условиях. Снег заметал дороги, лошади выбивались из сил, продовольствие поступало с перебоями. Солдаты шли, не всегда понимая, где находится противник и когда наконец удастся остановиться.
Пьер и Луи к тому времени уже научились различать разные виды усталости. Была усталость после марша, когда болели ноги и хотелось только сесть у огня. Была усталость после боя, когда ещё долго звенело в ушах. А была такая, как теперь, когда человек переставал чувствовать собственное тело и продолжал идти лишь потому, что впереди двигались остальные.
— Сколько ещё? — спросил Луи.
— До чего?
— До того места, где нам наконец скажут остановиться.
— Думаю, до того момента, когда кто-нибудь вспомнит, что мы тоже люди.
Луи усмехнулся.
— Значит, идти нам ещё далеко.
Они добрались до Эйлау в начале февраля. Впереди находилась русская армия, которая не собиралась уступать французам дорогу без решающего столкновения. Обе стороны понимали, что предстоящее сражение будет тяжёлым.
Утром 8 февраля бой разгорелся с необычайной жестокостью. Снег, ветер и пороховой дым смешались в плотную пелену. Артиллерия открыла огонь, пехотные колонны двигались вперёд, а затем откатывались под ударами противника. На отдельных участках невозможно было понять, кто наступает, а кто отступает.
Наполеон наблюдал за боем, стараясь удержать общую картину происходящего. Но сведения поступали противоречивые. Одни подразделения сообщали об успехе, другие просили подкреплений. Русские упорно держались, а французские части постепенно теряли силы.
Особенно опасным стал момент, когда русская пехота и кавалерия прорвались к французскому центру. На некоторое время положение Наполеона оказалось крайне тяжёлым. Французские солдаты сражались на близком расстоянии, а резервы приходилось вводить там, где ещё недавно казалось, что ситуация находится под контролем.
— Государь, центр испытывает сильное давление! — доложил адъютант.
— Я вижу.
— Нам необходимо подкрепление.
— Передайте Даву, чтобы продолжал наступление. Необходимо удержать фланг.
Вскоре в бой вступила конница Мюрата. Её огромная атака стала одним из самых впечатляющих эпизодов сражения. Тысячи всадников двинулись вперёд, прорываясь сквозь огонь и снег. Земля дрожала под копытами, люди кричали, лошади падали, но кавалерия продолжала движение.
Пьер видел эту атаку издалека.
— Вот это зрелище, — произнёс он.
Луи, который пытался очистить ружейный замок от снега, даже не поднял головы.
— Если хочешь полюбоваться, подними голову. Только не слишком высоко, а то потеряешь её.
Пьер улыбнулся.
— Ты совершенно не умеешь восхищаться.
— Я умею. Особенно когда восхищение не мешает мне остаться живым.
Но вскоре им пришлось забыть о шутках. Их подразделение получило приказ удерживать позицию, через которую должны были пройти другие французские части. Русские солдаты несколько раз атаковали, и каждый раз французам приходилось отбивать натиск почти в упор.
Луи заметил молодого солдата, который сидел у поваленного дерева и не мог подняться.
— Что с тобой?
— Не знаю. Нога не слушается.
Пьер присел рядом.
— Ранен?
— Наверное.
Они попытались помочь ему, но очередной залп заставил всех прижаться к земле. Когда стрельба немного стихла, молодой солдат уже не дышал.
Луи снял с него перчатки и положил рядом.
— Хоть руки не замёрзнут, — тихо сказал он.
Пьер ничего не ответил.
К вечеру обе армии были истощены. Французам удалось удержать поле боя, но русская армия не была уничтожена и сохранила способность продолжать войну. Потери оказались огромными с обеих сторон.
В штабе Наполеон принимал донесения. Он выглядел усталым, но продолжал задавать вопросы, уточнять расположение частей, интересоваться состоянием артиллерии и запасами.
— Противник отходит? — спросил он.
— Да, государь. Но отступление организованное.
— Значит, армия сохранилась.
— Наши войска удержали поле.
Наполеон поднял глаза.
— Поле не заменяет уничтоженного противника.
Он подошёл к окну. За ним лежала снежная равнина, где ещё недавно решалась судьба двух армий. Сумерки постепенно скрывали следы сражения, но крики раненых всё ещё доносились издалека.
В тот вечер император не устроил торжественного приёма и не произнёс победной речи. Он знал, что армия заплатила слишком высокую цену за результат, который нельзя было назвать окончательным.
Позднее Эйлау будут называть французской победой, хотя историки продолжат спорить о том, кому в действительности принадлежало преимущество. Но для тех, кто находился на поле, подобные споры имели мало значения.
Пьер и Луи сидели возле небольшого костра. Оба были измучены. У Пьера болело плечо, Луи едва держался на ногах.
— Ну что, победили? — спросил Луи.
— Похоже на то.
— А почему тогда никто не радуется?
Пьер долго смотрел на огонь.
— Может быть, потому, что сегодня каждый видел, сколько стоит такая победа.
Луи кивнул.
— Я бы предпочёл, чтобы мы однажды выиграли войну без того, чтобы после неё искать друг друга среди погибших.
Пьер протянул руки к огню.
— Если найдёшь такую войну, обязательно сообщи мне. Я пойду туда первым.
Их разговор был простым, почти будничным. Но именно в таких разговорах проявлялась правда, которую не всегда замечали авторы военных донесений. Для солдата победа измерялась не только занятой высотой или захваченным городом. Иногда она означала, что рядом всё ещё сидит товарищ, с которым можно разделить последний кусок хлеба.
Эйлау не остановил Наполеона. Он продолжил кампанию, добился победы при Фридланде, а затем заключил Тильзитский мир. Но память о зимнем сражении осталась с ним.
Теперь, готовясь к новой войне, он уже не мог считать, что всякий противник непременно отступит перед решительным ударом. Россия показала ему, что способна выдерживать страшные потери и продолжать борьбу. А сама природа напомнила, что не всякую силу можно подчинить военному расчёту.
И всё же Наполеон снова собирался идти вперёд. Он ещё не научился останавливаться, даже когда победа переставала приносить ему радость.
ГЛАВА СОРОКОВАЯ
ВАГРАМ
Лето 1809 года принесло Европе новую войну.
Тильзитский мир не уничтожил противоречий между Францией и Австрией. В Вене внимательно наблюдали за тем, как Наполеон распоряжается судьбами германских государств, как расширяет влияние на Италию и как всё глубже вмешивается в дела Центральной Европы.
Австрийский император Франц I не желал мириться с положением, при котором его государство постепенно отодвигалось на второстепенное место. В военных кругах говорили о реванше. Армия реформировалась, офицеры изучали французскую тактику, а придворные надеялись, что на этот раз обстоятельства сложатся иначе.
Весной австрийские войска перешли границу и вторглись в Баварию, союзную Франции.
Наполеон находился во Франции, когда получил известие о начале войны. Он немедленно отправился к армии. Ситуация требовала быстрых решений: австрийцы рассчитывали воспользоваться внезапностью и нанести удар до того, как французские силы успеют полностью сосредоточиться.
Но Наполеон действовал стремительно. В серии боёв при Абенсберге, Ландсхуте, Экмюле и Регенсбурге французские войска сумели переломить положение. Австрийская армия отступила, а император Франц I оказался перед необходимостью защищать собственную столицу.
В мае французские войска вошли в Вену.
Город был взят, но война не закончилась. Австрийская армия сохранила значительные силы и отошла за Дунай. Наполеон понимал, что для окончательного решения необходимо переправиться через реку и навязать противнику новое сражение.
Первая попытка переправы через Дунай обернулась тяжёлым испытанием. В мае, у деревень Асперн и Эсслинг, французские войска столкнулись с упорным сопротивлением австрийцев. Наводные мосты разрушались течением и действиями противника, переправленные части оказывались отрезанными от подкреплений.
Маршал Ланн, один из самых близких к Наполеону военачальников, был смертельно ранен. Его гибель стала тяжёлым ударом для императора.
Когда Наполеон узнал о состоянии маршала, он поспешил к нему.
Ланн лежал на походной кровати. Лицо его было бледным, дыхание затруднённым. Он открыл глаза, увидел императора и попытался улыбнуться.
— Государь... опять неприятности?
Наполеон наклонился к нему.
— Ты поправишься. Мы ещё не закончили.
— Вы всегда так говорите.
— Потому что это правда.
Ланн с трудом повернул голову.
— Я слишком долго шёл рядом с вами, чтобы теперь поверить, будто всё можно исправить одним приказом.
Наполеон сжал его руку.
— Молчи. Береги силы.
Но Ланн понимал, что конец близок. Через несколько дней он умер.
Наполеон потерял не просто маршала. Он потерял человека, который знал его ещё в годы Итальянской кампании, прошёл с ним через множество сражений и не боялся говорить с ним откровенно.
После смерти Ланна император долго не мог вернуться к обычному ритму работы. Однако война продолжалась, и ему предстояло подготовить новую переправу.
На острове Лобау французы сосредоточили войска, укрепили позиции и построили новые мосты. Инженеры работали почти без отдыха. Сапёры проверяли конструкции, артиллеристы готовили батареи, а солдаты переносили материалы и оборудование.
Пьер и Луи также участвовали в подготовке.
— Знаешь, Пьер, — сказал Луи, глядя на широкую реку, — я начинаю думать, что Дунай ненавидит французов.
— Почему?
— Каждый раз, когда мы пытаемся перейти на другой берег, он старается нас утопить.
— Тогда не сердись на реку. Она хотя бы не притворяется нашим союзником.
Луи рассмеялся.
— Хорошо сказано. Но всё-таки мне больше нравится воевать на твёрдой земле.
— Тебе вообще нравится воевать?
— Нет. Но раз уж приходится, предпочитаю делать это там, где можно поставить ноги.
К началу июля подготовка была завершена. Наполеон собрал значительные силы на острове Лобау. Теперь он намеревался переправиться через Дунай и заставить австрийцев принять решающее сражение.
Утром 5 июля французские части начали движение. Мосты выдержали нагрузку, артиллерия постепенно перебрасывалась на другой берег, а пехота занимала исходные позиции.
Впереди лежала равнина возле деревни Ваграм.
Австрийской армией командовал эрцгерцог Карл — опытный военачальник, который уже доказал, что способен противостоять Наполеону. Он тщательно подготовил позиции и рассчитывал воспользоваться численным преимуществом и особенностями местности.
Сражение началось в тот же день. Французские части атаковали, австрийцы отвечали контрударами. Линии фронта менялись, отдельные деревни переходили из рук в руки. Артиллерия наносила тяжёлые потери, а пыль и дым закрывали поле боя.
Наполеон находился среди командиров и внимательно следил за развитием событий. Он понимал, что противник подготовился лучше, чем во многих предыдущих кампаниях.
Вечером бой не принёс окончательного результата. Обе стороны готовились к продолжению сражения.
На рассвете 6 июля австрийцы перешли в наступление. Их части нанесли сильный удар по французским флангам, и положение Наполеона стало опасным. Некоторые подразделения начали отходить, а в центре возникла угроза разрыва боевой линии.
— Государь, левый фланг испытывает сильное давление! — доложил адъютант.
— Какие резервы у нас остались?
— Ограниченные.
— Тогда используем их там, где они принесут наибольшую пользу.
Наполеон приказал перестроить войска и направить артиллерию на наиболее опасные участки. Особенно важную роль сыграла мощная артиллерийская батарея, которую французы сосредоточили против австрийских позиций.
Грохот орудий сотрясал равнину. Французские ядра пробивали ряды противника, разрушали боевые порядки и заставляли австрийцев искать укрытия.
Пьер и Луи оказались среди пехотинцев, которым предстояло удерживать позицию под огнём.
— Похоже, сегодня нас решили перекормить порохом, — крикнул Луи.
— Не жалуйся! Наконец-то дают что-то бесплатно!
Взрыв раздался совсем рядом. Пьер упал, затем поднялся и увидел, что несколько солдат лежат на земле. Он бросился к одному из них, но тот уже не подавал признаков жизни.
Луи схватил Пьера за плечо.
— Не задерживайся! Нас ждут!
Они снова двинулись вперёд.
В решающий момент Наполеон ввёл в бой свежие силы и усилил давление на австрийскую линию. Французские корпуса начали продвигаться, постепенно вынуждая противника отступать. Австрийцы сопротивлялись упорно, но их положение становилось всё труднее.
К вечеру эрцгерцог Карл приказал отходить. Армия не была уничтожена, но сражение оказалось проиграно. Французы сохранили поле боя и добились крупной победы.
Наполеон смотрел на удаляющиеся австрийские колонны. В этот раз он не испытывал того чувства безусловного торжества, которое сопровождало его после Аустерлица. Он знал, что победа далась тяжело. Войска были измотаны, потери велики, а противник сохранял способность продолжать сопротивление.
Когда ему доложили о потерях, он несколько минут молчал.
— Мы выиграли сражение, — наконец сказал он. — Но война ещё не окончена.
В лагере солдаты пытались отдохнуть. Пьер сидел возле повозки и перевязывал ладонь. Луи принёс ему флягу.
— Держи.
— Что там?
— Вода.
— Ты уверен?
— Почти.
Пьер сделал глоток и поморщился.
— Если это вода, то я больше не доверяю рекам.
Луи рассмеялся.
— Главное, что мы живы.
Пьер посмотрел на поле, где ещё продолжали собирать раненых.
— Да. Но сколько ещё людей скажут то же самое?
Луи сел рядом.
— Не знаю. Я давно перестал пытаться угадать, когда закончится война.
— А я всё ещё надеюсь.
— На что?
— На то, что однажды мы проснёмся и никто не станет будить нас барабаном.
Луи задумался.
— Тогда, пожалуй, я даже не сразу пойму, что делать с таким счастьем.
После Ваграма австрийская сторона была вынуждена вновь вступить в переговоры. В октябре 1809 года был заключён Шёнбруннский мир. Австрия уступала территории, принимала тяжёлые условия и теряла часть прежнего влияния.
Наполеон снова победил. Его власть в Европе достигла огромных масштабов. Но теперь даже самые преданные сторонники императора понимали, что его победы не приносят окончательного мира.
Испанская война продолжалась. Австрия была побеждена, но не уничтожена. Россия всё чаще демонстрировала недовольство континентальной блокадой. Англия оставалась сильной морской державой.
А сам Наполеон всё чаще задумывался о наследнике. Империя, построенная его волей, должна была пережить своего создателя. Но без прямого наследника её будущее оставалось неопределённым.
Вопрос, который прежде казался личным, постепенно превращался в государственную проблему.
И вскоре он приведёт Наполеона к одному из самых тяжёлых решений в его жизни — решению, которое изменит не только судьбу императорской семьи, но и судьбу женщины, прошедшей с ним путь от первых побед до самой вершины власти.
ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ
НАСЛЕДНИК ИМПЕРИИ
Осень 1809 года выдалась для Наполеона беспокойной. Победа при Ваграме завершилась миром, но этот мир не принёс императору того спокойствия, на которое он рассчитывал. Испания продолжала сопротивляться, Англия оставалась недосягаемой за морем, а отношения с Россией становились всё менее надёжными. Империя расширялась, её границы менялись, на европейских престолах появлялись родственники Бонапарта, но за внешним блеском скрывалась одна тревога, которую Наполеон уже не мог отодвигать на второй план.
У него не было наследника.
Вечером в Тюильри император принимал министра иностранных дел Шарля-Мориса де Талейрана. Тот, как всегда, держался с безупречной сдержанностью. Он умел говорить так, чтобы даже неприятная мысль звучала почти как любезность.
— Ваше Величество, — произнёс он, — Европа признаёт вашу силу. Но европейские дворы по-прежнему задаются вопросом: кому достанется империя после вас?
Наполеон отложил бумаги.
— Вы полагаете, они уже делят моё наследство?
— Они привыкли смотреть дальше сегодняшнего дня.
— А я привык решать сегодняшние задачи.
Талейран слегка наклонил голову.
— Именно поэтому я и осмелился напомнить вам о завтрашнем дне.
Наполеон подошёл к окну. Внизу, в сумерках, двигались экипажи, во дворе сменялся караул. Всё было устроено, подчинено, приведено в движение его волей. Но империя, которую он создавал, не могла зависеть только от продолжительности его собственной жизни. Он прекрасно понимал это. Республика могла существовать без наследника, империя же, построенная вокруг одной династии, нуждалась в продолжении.
— Жозефина знает, что мы должны обсудить этот вопрос, — наконец сказал он.
— Тогда, возможно, вам следует поговорить с ней прежде, чем это сделают другие.
Наполеон резко обернулся.
— Не учите меня разговаривать с моей женой, господин Талейран.
— Я бы никогда не позволил себе такой дерзости, Ваше Величество.
Министр поклонился. Наполеон понял, что разговор окончен, но неприятная мысль осталась с ним.
В последние годы Жозефина всё чаще замечала, как меняется муж. Прежде он мог часами рассказывать ей о походах, спорить о политике, внезапно прерывать разговор, чтобы поделиться какой-нибудь идеей. Теперь его мысли почти всегда были заняты государством. Даже рядом с ней он словно продолжал вести невидимую кампанию, в которой не существовало окончательной победы.
Она не была равнодушна к происходящему. Жозефина прекрасно понимала, что отсутствие наследника становится политической проблемой. Но за сухими словами о династии она слышала другое: её собственное место рядом с человеком, которого она когда-то полюбила, постепенно превращалось в предмет государственного обсуждения.
Однажды вечером Наполеон пришёл к ней без обычной свиты. Жозефина сидела у небольшого столика и перебирала письма.
— Ты поздно, — сказала она, не поднимая глаз.
— Был занят.
— Ты всегда занят.
Он остановился возле камина.
— Нам необходимо поговорить.
Жозефина положила письмо на стол. Она уже знала, о чём пойдёт речь, хотя до последней минуты надеялась ошибиться.
— О наследнике?
Наполеон промолчал.
— Значит, об этом, — тихо произнесла она. — Я давно ждала этого разговора.
— Жозефина, ты знаешь, как я отношусь к тебе.
— Знаю ли я? Иногда мне кажется, что знала. Когда-то ты писал мне из Италии так, словно без меня не мог прожить и одного дня. Ты ревновал меня, сердился, требовал ответов. А теперь ты можешь неделями находиться рядом и говорить только о делах.
— Времена изменились.
— Нет, Наполеон. Изменился ты.
Он хотел возразить, но не нашёл слов. Перед ним стояла не просто женщина, с которой он когда-то заключил брак. Это была его спутница на пути от генерала республики до императора. Она знала его в те годы, когда за ним ещё не стояли армии, когда его имя не заставляло европейских монархов тревожно прислушиваться к новостям из Парижа.
— Я не могу оставить империю без будущего, — сказал он наконец.
— А я не могу подарить тебе ребёнка, которого у меня нет.
— Я не обвиняю тебя.
— Но ты уже ищешь ту, которая сможет.
Наполеон отвернулся.
Жозефина подошла к нему и осторожно коснулась его руки.
— Я не стану притворяться, будто не понимаю необходимости наследника. Я знаю, что ты думаешь о государстве. Но скажи мне честно: разве всё, что было между нами, теперь ничего не значит?
— Значит слишком много.
— Тогда почему ты так легко говоришь о том, что должно нас разделить?
Он не ответил. Ему было легче подписать приказ о наступлении, чем произнести несколько слов, которые могли разрушить жизнь другого человека. На поле сражения он привык видеть последствия собственных решений, но там смерть и поражение имели ясные очертания. Здесь же не было ни карты, ни противника, ни возможности исправить ошибку одним манёвром.
В следующие недели разговоры о браке стали предметом дипломатических обсуждений. Французские советники рассматривали возможные союзы, при которых новая супруга императора могла бы укрепить положение династии. Обсуждались кандидатуры из европейских правящих домов. Наполеон понимал, что личное чувство в этом выборе будет иметь меньшее значение, чем политическая выгода.
Австрийский двор после поражения при Ваграме был вынужден искать пути к сближению с Францией. И теперь дочь австрийского императора Франца I, Мария-Луиза, оказалась одной из наиболее подходящих кандидатур. Такой брак мог превратить вчерашнего противника в родственника, а военный мир — в династический союз.
Но Наполеон не торопился объявлять решение. Он ещё надеялся, что Жозефина примет неизбежное без публичного унижения, и в то же время понимал, что её согласие не сделает предстоящую разлуку менее болезненной.
В начале декабря 1809 года он вновь заговорил с ней. На этот раз без министров, советников и придворных.
— Я должен принять решение, — сказал он.
Жозефина долго смотрела на него.
— Ты уже принял его. Просто пока не решился произнести вслух.
— Я хочу, чтобы ты сохранила своё положение, своё достоинство. Ты останешься близким мне человеком.
Она печально улыбнулась.
— Близким человеком? Наполеон, ты говоришь так, словно мы собираемся разделить обязанности в каком-нибудь государственном совете. Мы были мужем и женой.
— Я этого не забываю.
— Тогда не проси меня считать, что ничего не произошло.
Он опустил голову. Впервые за долгое время Наполеон не знал, каким приказом можно исправить положение. Перед ним была женщина, которая не требовала ни короны, ни власти, ни богатства. Она просила лишь не превращать их общую жизнь в страницу, которую можно перевернуть по государственному распоряжению.
Но император уже выбрал будущее империи. И теперь ему предстояло заплатить за этот выбор не на поле битвы.
ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ
РАЗРЫВ
В декабре 1809 года в Тюильри состоялась церемония, которая по своему смыслу была противоположна всем торжествам, окружавшим Наполеона. Не звучали победные марши, не было военных знамен, не собирались послы с поздравлениями. В зале находились ближайшие родственники императорской семьи, высшие сановники и люди, которым было поручено придать неизбежному разрыву видимость торжественного государственного решения.
Наполеон и Жозефина стояли рядом.
Она была одета сдержанно, без обычной придворной роскоши. На её лице сохранялось спокойствие, но пальцы, сложенные перед собой, выдавали напряжение. Наполеон держался прямо. Его лицо казалось неподвижным, словно он присутствовал на заседании государственного совета.
Когда Жозефина заговорила, в зале стало тихо.
— Я всегда считала величайшей честью быть супругой человека, которого история поставила во главе Франции, — произнесла она. — Но сегодня я понимаю, что должна отказаться от этого звания ради будущего государства и ради того, кого я любила и продолжаю любить.
Она сделала короткую паузу.
— Я не забуду тех лет, когда мы были счастливы. И надеюсь, что император не забудет их тоже.
Наполеон слушал, не отводя взгляда. Затем он подошёл к ней и поцеловал руку.
— Жозефина, — сказал он, — ты знаешь, что я не перестану уважать тебя. Ты была рядом со мной в дни, когда моя судьба ещё не была определена. Я не забуду этого.
В этот момент она едва заметно вздрогнула. Возможно, именно слово «уважать» причинило ей больше боли, чем все предыдущие разговоры. Когда-то он говорил ей о любви, о невозможности жить вдали от неё, о том, что весь мир не имеет значения, если она не рядом. Теперь он обещал уважение.
Церемония завершилась. Гражданское расторжение брака оформлялось отдельно, а вопрос церковного аннулирования потребовал последующих разбирательств и был решён позднее. Но для обоих главная граница уже была пройдена: их семейная жизнь закончилась.
Жозефина покинула дворец не как изгнанница. Ей сохранили титул императрицы, владения и содержание. Она поселилась в Мальмезоне, где вокруг неё остались привычные вещи, картины, цветы и воспоминания. Там же она продолжала принимать людей, интересоваться искусством и поддерживать отношения с Эженом и Гортензией. Её жизнь больше не была связана с управлением империей, но она не собиралась превращаться в тень собственной прежней славы.
Наполеон же вскоре начал новую главу своей жизни.
В марте 1810 года в Париже состоялось его бракосочетание по доверенности с австрийской эрцгерцогиней Марией-Луизой, дочерью Франца I. Вскоре молодая супруга прибыла во Францию, и в Сен-Клу состоялась их свадьба. Это был союз, в котором личное знакомство супругов уступало место интересам двух династий.
Марии-Луизе было восемнадцать лет. Она выросла при венском дворе, в атмосфере, где Франция воспринималась прежде всего как страна, нанёсшая Австрии тяжёлые поражения. Её учили соблюдать достоинство Габсбургов, уважать отца и не забывать о судьбе родины. Теперь ей предстояло стать женой человека, против которого ещё недавно выступали австрийские армии.
Наполеон старался быть внимательным. Он не требовал от молодой женщины мгновенной любви и понимал, что она оказалась в совершенно незнакомом мире.
Однажды во время прогулки по саду Мария-Луиза остановилась возле цветочной клумбы.
— Ваше Величество, — сказала она, — мне иногда кажется, что я нахожусь не во Франции, а в продолжении какого-то сна.
— Надеюсь, не дурного?
— Пока не знаю.
Наполеон улыбнулся.
— Я не стану обещать вам, что жизнь при французском дворе будет спокойной. Но постараюсь, чтобы рядом со мной вы не чувствовали себя пленницей.
Она посмотрела на него с осторожностью, в которой угадывалось не только смущение, но и желание понять человека, ставшего её мужем.
— Мой отец говорил, что вы человек необыкновенной воли.
— Ваш отец знает меня главным образом по войнам.
— А какой вы дома?
Наполеон на мгновение задумался.
— Боюсь, что не всегда такой, каким следовало бы быть.
Этот ответ удивил её. Возможно, она ожидала услышать очередное уверенное заявление человека, перед которым склонялись монархи. Но Наполеон неожиданно признал собственное несовершенство. Мария-Луиза ничего не ответила, однако с того дня их общение стало несколько свободнее.
Для Наполеона брак имел особое значение. Он не скрывал, что ждёт рождения сына. Теперь династия получала законное основание для продолжения, а союз с Австрией должен был укрепить положение Франции в Европе. Но даже в этом расчёте оставалось место человеческому ожиданию: ему хотелось увидеть ребёнка, который был бы не только наследником престола, но и его сыном.
20 марта 1811 года Париж узнал о рождении мальчика.
Во дворце царило оживление. Посланники спешили отправлять донесения, придворные поздравляли друг друга, а на улицах раздавались возгласы радости. Наполеон получил известие о рождении сына и поспешил к Марии-Луизе.
Мальчик был слаб, как многие новорождённые, но его появление стало событием огромного значения. Ему дали имя Наполеон Франсуа Жозеф Шарль. Император пожаловал ему титул короля Рима.
Наполеон долго стоял возле кроватки. Он смотрел на маленькое лицо, на крошечные пальцы, сжатые в кулачки, и словно не сразу мог поверить, что перед ним его ребёнок.
— Он будет сильным? — спросил он у врача.
— Ваше Величество, сейчас главное — чтобы он рос здоровым.
Наполеон кивнул. Врач говорил разумно, но император уже мысленно видел будущее сына: дворцы, государственные советы, армии, европейские столицы. Он хотел передать ему не только корону, но и целый мир, который сам создал.
Мария-Луиза лежала на подушках, утомлённая, но счастливая. Наполеон подошёл к ней.
— Ты подарила мне сына, — сказал он.
— Нашего сына, — тихо поправила она.
Он посмотрел на неё и улыбнулся.
— Да. Нашего.
В тот день Наполеон был по-настоящему счастлив. Он принимал поздравления, раздавал награды, приказал произвести артиллерийский салют. Париж праздновал рождение наследника, а европейские дворы внимательно следили за событием, понимая, что французская империя теперь получила династическое продолжение.
Однако радость не могла устранить противоречий, которые постепенно накапливались вокруг императора.
Отношения с Александром I ухудшались. Континентальная блокада продолжала наносить ущерб торговле европейских государств и вызывала недовольство даже среди тех, кто формально оставался союзником Франции. Россия всё менее охотно соблюдала ограничения на торговлю с Англией. Наполеон видел в этом нарушение Тильзитских договорённостей, а русский император всё настойчивее отстаивал собственные интересы.
Вопросы о Польше, о герцогстве Варшавском, о влиянии Франции в Европе становились предметом всё более напряжённых переговоров. За дипломатическими любезностями скрывалось недоверие, которое уже невозможно было устранить одними обещаниями.
Однажды вечером Наполеон получил очередной доклад о действиях русских властей. Он прочитал его, положил на стол и некоторое время молчал.
Мария-Луиза заметила перемену в его настроении.
— Опять государственные дела?
— Россия не желает понимать, что союз предполагает обязательства.
— Возможно, император Александр тоже считает, что обязательства должны быть взаимными.
Наполеон поднял глаза. Он не ожидал услышать такую мысль от молодой австрийской принцессы.
— Ты защищаешь Россию?
— Нет. Я просто думаю, что каждый государь смотрит на мир из своего окна.
Он слегка усмехнулся.
— А из моего окна, как тебе кажется, что видно?
Мария-Луиза посмотрела на него.
— Очень многое. Но, возможно, не всегда то, что находится совсем рядом.
Наполеон не стал продолжать разговор. Он снова повернулся к бумагам, и жена поняла, что его мысли уже ушли далеко от дворцовой комнаты.
В Мальмезоне Жозефина тоже узнала о рождении наследника. Она поздравила императора, пожелала здоровья ребёнку и не позволила себе ни одного горького слова. Но когда письмо было отправлено, она долго сидела одна, глядя на портрет Наполеона, написанный в те годы, когда они ещё не знали, сколько испытаний приготовила им судьба.
Она не жалела о прожитых годах. Даже теперь, когда её место рядом с императором заняла другая женщина, она сохраняла память о человеке, которого любила. И, быть может, именно поэтому её судьба оказалась печальнее судьбы многих побеждённых им противников: те потеряли престолы и армии, а она потеряла человека, с которым когда-то делила надежды.
Наполеон получил то, чего так долго добивался: наследника, признание европейских династий и внешнее подтверждение прочности своей империи. Но вместе с этим он всё сильнее ощущал, что вокруг него остаётся всё меньше людей, способных говорить с ним без страха и расчёта. Даже семейное счастье теперь было связано с интересами государства, а будущее сына зависело от того, сумеет ли отец удержать созданный им мир.
На востоке тем временем сгущались тучи. Россия и Франция всё ближе подходили к новой войне, и Наполеон, привыкший решать европейские противоречия движением армий, уже начинал смотреть туда, где его ожидало самое опасное испытание. Он ещё не знал, что впереди его ждёт город, который не станет ни просить мира, ни встречать его как победителя. Но дорога к этому городу уже открывалась.
ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ
МОСКВА В ОЖИДАНИИ
Весной 1812 года Париж жил привычной жизнью великой столицы. На площадях торговали, в театрах давали представления, в салонах обсуждали последние придворные новости. Императорский двор продолжал демонстрировать блеск и уверенность, словно за пределами Франции ничего не происходило. Но люди, внимательно следившие за политикой, всё чаще говорили о России.
Наполеон уже не скрывал раздражения. Тильзитский союз, некогда казавшийся началом нового европейского порядка, постепенно превращался в формальность. Александр I не желал безоговорочно следовать континентальной блокаде, русская торговля искала пути к английским товарам, а французское влияние в Восточной Европе вызывало тревогу Петербурга.
Император считал, что уступки лишь усилят противника. Его советники предлагали разные способы давления, но каждый новый доклад подтверждал: дипломатическое решение становится всё менее вероятным.
В одном из кабинетов дворца собрались Бертье, Даву, Ней и другие военачальники. На столе лежала карта Восточной Европы. Наполеон стоял над ней, опираясь ладонями о край стола.
— Русские собирают войска, — произнёс он. — Они рассчитывают, что расстояние станет их союзником.
— Расстояние действительно велико, Ваше Величество, — осторожно заметил Даву. — И снабжение армии будет сложнее, чем в прежних кампаниях.
— Я знаю географию России, маршал.
— Тогда вы знаете и то, что там нельзя рассчитывать на те же дороги и склады, которые мы имели в Центральной Европе.
Наполеон посмотрел на него.
— Вы предлагаете отказаться от похода?
— Я предлагаю заранее решить, где мы остановимся и как будем снабжать армию.
Некоторое время никто не произносил ни слова.
— Мы заставим Александра принять условия, — ответил Наполеон. — Я не собираюсь завоёвывать Россию. Мне необходимо вернуть её к исполнению договорённостей.
Даву не стал спорить. Он был одним из немногих маршалов, способных возражать императору, не опасаясь немедленной опалы. Но даже его осторожность не могла изменить главного: Наполеон уже видел решение в движении армии.
Между тем на востоке происходило нечто не менее важное. Александр I не собирался уступать под давлением. Его окружение было неоднородным: одни советники опасались войны и предлагали искать компромисс, другие считали, что дальнейшие уступки унизят Россию и поставят её в зависимость от Франции.
В Петербурге обсуждали не только военные приготовления, но и судьбу страны. Россия не могла позволить себе потерять самостоятельность, даже если для этого пришлось бы отступать перед сильнейшей армией Европы.
В Москве настроение было иным. Здесь меньше говорили о дипломатических нотах и больше — о том, что будет, если французы перейдут границу. Купцы обсуждали возможные потери торговли, дворяне — безопасность имений, простые горожане — судьбу близких, которых могли призвать в армию.
В одном из московских домов, за большим деревянным столом, сидели трое мужчин. Хозяин, пожилой купец, слушал молодого офицера, недавно вернувшегося из Петербурга.
— Говорят, французский император собирает огромную армию, — сказал офицер.
— Говорят, что Наполеон непобедим, — ответил купец. — Но я не встречал ещё человека, которого нельзя было бы остановить.
— Вы рассуждаете как торговец.
— А ты рассуждаешь как молодой человек, которому хочется прославиться. Только война не спрашивает, кто из нас прав.
Офицер улыбнулся, но ничего не ответил.
Весть о предстоящем столкновении постепенно проникала в каждую семью. Одни надеялись, что императоры договорятся, другие готовились к худшему. Никто не мог точно представить себе масштаб будущей беды.
В это время Наполеон занимался созданием армии, равной которой Европа ещё не видела. В неё входили французы, поляки, немцы, итальянцы, голландцы и представители других народов империи и союзных государств. Это была огромная военная сила, но далеко не единый народ. Многие солдаты шли за Наполеоном не потому, что любили Францию, а потому, что служили своим государям, исполняли приказ или просто не имели возможности отказаться.
Пьер и Луи встретились в расположении своего полка неподалёку от границы.
Пьер сидел на перевёрнутом ящике и чинил ремень.
— Слышал, куда нас направляют? — спросил Луи.
— Если верить твоим сведениям, то завтра мы окажемся в Петербурге, послезавтра в Москве, а через неделю будем пить чай с русским императором.
— Не шути. Говорят, дорога будет долгой.
— Дорога всегда долгая, когда идёшь не к себе домой.
Луи присел рядом.
— Ты думаешь, мы действительно будем воевать?
— Мы уже давно воюем. Просто раньше противник был ближе.
— А если русские не станут сражаться?
Пьер затянул ремень и посмотрел на него.
— Тогда придётся идти за ними. Но я бы предпочёл, чтобы они остановились и решили всё по-человечески.
— Ты всё ещё веришь в такие решения?
— Нет, Луи. Но я всё ещё надеюсь, что когда-нибудь они станут возможны.
В июне 1812 года напряжение достигло предела. Наполеон находился в районе Дрездена, где собрался внушительный круг европейских монархов и союзников. Император демонстрировал могущество, принимал поздравления, обсуждал военные планы. Но за торжественными церемониями скрывалась подготовка к походу, который должен был решить судьбу его отношений с Россией.
В ночь перед переходом границы Наполеон долго не ложился. Перед ним лежали карты, донесения, сведения о дорогах и переправах. Он был уверен в своей способности навязать противнику решающее сражение. Но в глубине души понимал, что эта кампания отличается от всех предыдущих.
В Италии он мог рассчитывать на близость французских баз. В Центральной Европе — на развитую сеть дорог и снабжения. Здесь же перед ним открывалась огромная территория, где расстояние само становилось оружием.
Он подошёл к окну. Ночь была тихой.
— Ещё одна кампания, — произнёс он почти неслышно.
Но на этот раз за его спиной стояла не только армия. Там оставались молодая жена, маленький сын, империя и всё то, что он считал доказательством собственного величия.
На востоке же уже ждали его не только русские полки, но и пространство, которое не подчинялось никаким императорским указам.
ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЁРТАЯ
ДОРОГА НА ВОСТОК
Ранним утром 24 июня 1812 года французские сапёры начали наводить переправы через Неман. Река отделяла земли Великого герцогства Варшавского от Российской империи. На западном берегу стояли тысячи солдат, готовых перейти границу. Лошади беспокойно переступали на месте, артиллерийские расчёты проверяли орудия, офицеры отдавали последние распоряжения.
Наполеон прибыл к переправе и некоторое время молча смотрел на восточный берег.
Перед ним находилась Россия.
Он не собирался повторять ошибки прежних полководцев. Ему нужна была не бесконечная война, а быстрая и решительная кампания. Он рассчитывал заставить русскую армию принять генеральное сражение, разбить её и продиктовать Александру условия мира.
— Начинайте переход, — приказал он.
Войска двинулись через реку.
В этот момент никто из солдат не мог знать, что многие из них никогда не вернутся домой. Для одних поход был очередным военным приключением, для других — исполнением приказа, для третьих — дорогой к славе и наградам. Но у каждого за спиной оставалась жизнь, которая казалась теперь далёкой и почти недосягаемой.
Пьер и Луи шли вместе со своим полком. Луи несколько раз оглядывался на западный берег.
— Что ты ищешь? — спросил Пьер.
— Не знаю. Наверное, думаю, что оставил там что-то важное.
— Если вспомнишь, сообщи. Может, успеем вернуться и забрать.
— Ты невозможный человек.
— Зато пока живой.
Они засмеялись, но смех быстро затих. Впереди начиналась неизвестная дорога.
Русские армии не собирались отдавать противнику возможность уничтожить себя в одном сражении. Первая армия под командованием Барклая де Толли отходила вглубь страны, сохраняя силы. Вторая армия князя Багратиона также пыталась избежать окружения и соединиться с главными силами. Между ними существовала опасность разрыва, которой Наполеон намеревался воспользоваться.
Французский император был недоволен тем, что противник не принимал навязанного ему боя. Он привык побеждать не только числом, но и темпом. Его армия должна была двигаться быстро, вынуждая неприятеля ошибаться, пока тот не окажется в положении, из которого невозможно выйти.
Но уже в первые недели обнаружилось, насколько тяжёлой будет эта задача.
Дороги быстро превращались в пыльные колеи. Жара изматывала людей и животных. Вода была доступна не везде, продовольственные обозы отставали, лошади слабели. Огромная армия поглощала запасы быстрее, чем их успевали доставлять.
В одном из лагерей Пьер сидел возле костра и рассматривал содержимое котелка.
— Луи, ты когда-нибудь ел суп, в котором больше земли, чем мяса?
— Ел. Но тогда это называлось ужином.
— А сегодня?
— Сегодня это называется военной необходимостью.
Пьер помешал ложкой мутную жидкость.
— Если император увидит, чем нас кормят, он прикажет повесить повара.
— А если повар окажется единственным человеком, который знает, где достать еду?
— Тогда император повысит его до маршала.
Луи рассмеялся, но вскоре посерьёзнел.
— Пьер, ты заметил, что лошади падают всё чаще?
— Заметил.
— Без них мы не сможем двигать артиллерию и обозы.
— Я не генерал, Луи. Но если даже мы это понимаем, значит, наверху должны понимать ещё лучше.
Он посмотрел на длинную вереницу повозок, медленно исчезавшую в темноте. Казалось, армия двигалась вперёд, но всё больше оставляла позади: сломанные телеги, павших животных, отставших солдат, тех, кто уже не мог идти дальше.
Тем временем Наполеон продолжал получать донесения о русских армиях. Ему сообщили о движении Барклая де Толли, о действиях Багратиона, о попытках соединения двух сил.
— Они уходят, — сказал Бертье.
— Я вижу, что они уходят.
— Возможно, они хотят заманить нас в глубину страны.
Наполеон поднял голову.
— Они не смогут отступать бесконечно. У каждого государства есть столица, которую оно не может позволить себе потерять.
— Но Москва не является столицей империи.
— Для русского народа она значит больше, чем вы думаете.
Он произнёс это уверенно, хотя сам ещё не мог до конца оценить, насколько ошибочным окажется такое представление.
В июле армия продолжала продвигаться. Встречались сожжённые деревни, пустые амбары, покинутые селения. Иногда французские солдаты находили остатки запасов, но чаще — лишь следы поспешного ухода жителей. Русские не оставляли противнику того, что могло бы облегчить его продвижение.
Однажды вечером Пьер и Луи остановились у небольшой деревни. Несколько домов ещё дымились после пожара. На дороге стояла старая женщина с узелком в руках. Она смотрела на солдат без крика и без просьб.
Пьер подошёл к ней и протянул кусок хлеба.
Женщина не взяла его сразу.
— Вы французы? — спросила она.
Пьер не понял слов, но по жесту догадался о смысле вопроса.
— Да, — ответил он.
Она посмотрела на него, потом на хлеб.
— Уходите, — произнесла она по-русски.
Пьер не понял слов, но услышал в её голосе не просьбу, а усталое отчаяние. Он положил хлеб на камень и отступил.
Луи наблюдал за ним.
— Думаешь, она возьмёт?
— Не знаю.
— А если выбросит?
— Тогда это будет её решение.
Они пошли дальше. За спиной оставалась деревня, впереди лежала дорога, которую император считал путём к победе.
В конце июля стало ясно, что стремительного разгрома русской армии не произошло. Барклай и Багратион сумели соединить силы, хотя и не без трудностей. Наполеон всё ещё надеялся навязать им решающее сражение, но противник продолжал отступать, выигрывая время и заставляя французов расходовать силы на каждом переходе.
Император всё чаще сердился на донесения, в которых сообщалось не о победах, а о расстояниях, потерях, нехватке продовольствия и состоянии лошадей.
— Я не для того привёл сюда величайшую армию Европы, чтобы гоняться за тенями, — сказал он однажды Бертье.
— Но они не хотят сражаться на наших условиях.
— Тогда мы заставим их изменить решение.
Наполеон был уверен, что Москва станет тем пределом, за которым русские уже не смогут отступать без политической катастрофы. Он представлял себе переговоры, встречу с Александром, подписание нового договора. Возможно, именно эта уверенность мешала ему увидеть главное: Россия готовилась не к тому, чтобы сохранить одну армию любой ценой, а к тому, чтобы продолжать сопротивление, даже если придётся пожертвовать многим.
В августе французские войска приближались к Смоленску. Впереди их ждали новые бои, новые потери и всё более трудное решение: продолжать движение к Москве или остановиться, пока армия ещё сохраняет способность вести большую войну.
Наполеон не привык останавливаться перед целью, которую уже видел перед собой. Он смотрел на восток и считал, что до окончательного решения осталось совсем немного.
Но дорога, по которой он шёл, становилась всё длиннее, а возвращение — всё труднее.
ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ
ГОРОД БЕЗ ХОЗЯЕВ
К началу августа 1812 года французская армия всё глубже втягивалась в русские земли. За её спиной оставались десятки пройденных переходов, разорённые селения, брошенные повозки и могилы солдат, которые ещё недавно были уверены, что эта кампания закончится быстрее всех предыдущих.
Наполеон ждал решающего сражения. Он хотел настичь русские армии, соединённые теперь под общим командованием Барклая де Толли, и нанести им удар, после которого Александр I будет вынужден просить мира. Но русские продолжали отходить, не позволяя окружить себя и навязать бой в удобном для французов месте.
В начале августа император узнал, что русские войска сосредоточиваются у Смоленска. Эта новость вызвала у него оживление.
— Наконец-то, — произнёс он, склонившись над картой. — Здесь им придётся защищать дорогу на Москву.
— Они могут снова отступить, Ваше Величество, — заметил Бертье.
— Могут. Но тогда им придётся объяснять своему народу, почему они оставили ещё один большой город.
Наполеон рассчитывал, что политическое значение Смоленска заставит русское командование принять сражение. Он приказал ускорить движение корпусов.
Город был важен не только как крупный укреплённый пункт. Через него проходили пути, связывавшие западные губернии с Москвой. Здесь сходились дороги, находились склады и мастерские, а его древние стены напоминали о многовековой истории России.
Русские войска готовились к обороне. Барклай де Толли понимал, что сражение за Смоленск неизбежно, но одновременно опасался потерять армию в попытке удержать город любой ценой. Багратион и многие офицеры требовали более решительных действий. Отступление вызывало недовольство, и не только среди военных. Люди хотели видеть сопротивление, хотели знать, что армия защищает родную землю.
Утром 16 августа французские войска начали приближаться к Смоленску. На следующий день разгорелись тяжёлые бои. Артиллерия обрушивала на город снаряды, пехота пыталась приблизиться к стенам, русские батареи отвечали огнём.
Пьер и Луи оказались среди подразделений, наступавших на городские укрепления. С самого утра вокруг них стоял густой дым. Земля дрожала от разрывов, а команды офицеров тонули в грохоте орудий.
— Ну вот, — крикнул Луи, пригибаясь к земле, — кажется, нас наконец дождались!
— Не радуйся раньше времени! — ответил Пьер. — Может, они ещё передумают!
Они перебежали к разрушенному участку стены. Рядом упал молодой солдат, которого Пьер знал всего несколько дней. Луи хотел остановиться, но Пьер схватил его за рукав.
— Не сейчас!
— Он ранен!
— Я вижу! Если остановимся здесь, нас положат рядом!
Когда наступила ночь, русские продолжали удерживать город. Пожары освещали улицы, над стенами поднимался дым. Смоленск превращался в огромную огненную ловушку.
На рассвете 18 августа французские войска обнаружили, что основные силы русской армии оставили город. Отход был организован, и русские сумели вывести большую часть войск, сохранив возможность продолжать борьбу.
Наполеон въехал в Смоленск, ожидая увидеть результат решающей победы. Но вместо побеждённой армии он увидел разрушенные здания, опустевшие улицы и пожарища.
На площади стояли несколько французских офицеров. Один из них подошёл к императору.
— Город в наших руках, Ваше Величество.
Наполеон посмотрел на него.
— А русская армия?
— Ушла.
— Значит, мы получили город, но не получили противника.
Офицер промолчал.
Император спешился и прошёл по улице. На обочине лежали обломки деревянных балок, разбитая телега, несколько обгоревших предметов домашнего обихода. В дверном проёме стоял старик. Он не пытался бежать, не просил о помощи, лишь смотрел на французов с выражением, в котором усталость смешалась с неприязнью.
Наполеон остановился.
— Здесь остались жители?
Офицер ответил:
— Очень немногие, Ваше Величество.
— Почему?
— Большинство ушло вместе с отступающими или покинуло город заранее.
Император ничего не сказал. Он привык видеть города после сражений, но здесь было нечто иное. Смоленск не просто оказался побеждён. Он словно отказался достаться победителю.
Вечером Наполеон созвал маршалов.
— Русские уходят к Москве, — сказал он. — Мы должны продолжать движение.
— Армия нуждается в отдыхе, — возразил Даву. — Снабжение становится всё труднее. Мы потеряли слишком много лошадей.
— Если остановимся, русские успеют укрепиться.
— Если продолжим без достаточного снабжения, мы рискуем прийти к Москве с армией, которая будет слишком ослаблена для решающего сражения.
Наполеон резко поднялся.
— Маршал, я не собираюсь обсуждать отступление, когда победа находится перед нами.
Даву спокойно выдержал его взгляд.
— Я говорю не об отступлении, Ваше Величество. Я говорю о том, чтобы победа не оказалась дороже самой армии.
После совещания Наполеон долго сидел над картой. Он видел дорогу на Москву, но не мог не замечать, что каждый новый переход отдаляет его от тех баз, на которых держалось снабжение. Он всё ещё верил в решающее сражение, но теперь оно было нужно ему почти отчаянно.
В лагере Пьер и Луи делили последнюю краюху хлеба.
— Знаешь, Луи, — сказал Пьер, — я начинаю скучать по Италии.
— По какой именно?
— По любой. Там хотя бы было тепло, вино и иногда можно было найти нормальную еду.
— А здесь?
Пьер посмотрел на тёмный силуэт разрушенного города.
— Здесь даже города не хотят, чтобы мы в них оставались.
Луи долго молчал.
— Думаешь, мы дойдём до Москвы?
— Дойдём, если нас раньше не остановят.
— А если дойдём?
Пьер пожал плечами.
— Тогда, возможно, узнаем, зачем мы вообще сюда пришли.
Он не знал, что именно этот вопрос вскоре станет самым тяжёлым для всей армии.
ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ
ПОЖАР
После Смоленска Наполеон рассчитывал, что русская армия наконец остановится и даст ему возможность завершить кампанию. Однако события развивались не так, как он ожидал.
В русском командовании нарастало недовольство продолжительным отступлением. Барклай де Толли оказался под сильным давлением. Его обвиняли в чрезмерной осторожности, хотя именно эта осторожность позволила сохранить армию. В августе Александр I назначил главнокомандующим Михаила Илларионовича Кутузова.
Новость быстро достигла французского лагеря.
— Кутузов, — произнёс Наполеон, услышав имя нового русского главнокомандующего. — Старый солдат. Он знает, что такое война.
— Русские ждут от него решительных действий, — заметил один из офицеров.
— Тогда, возможно, они наконец получат сражение, которого так добиваются.
Но Кутузов не собирался рисковать армией ради одного красивого жеста. Он понимал, что общественное мнение требует сопротивления, и одновременно видел, насколько опасно дать Наполеону возможность окружить и уничтожить главные русские силы.
В конце августа русская армия заняла позиции у деревни Бородино, примерно в ста двадцати километрах к западу от Москвы. Местность была удобна для обороны: овраги, леса, возвышенности, дороги и естественные препятствия позволяли укрепить наиболее уязвимые направления.
Французская армия приближалась. Наполеон внимательно изучал местность, получал доклады разведчиков, обсуждал расположение корпусов. Он понимал, что перед ним не просто очередная позиция, которую можно обойти манёвром. Русские решили сражаться.
Накануне битвы в лагере царила напряжённая тишина. Солдаты готовили оружие, проверяли патронные сумки, писали последние письма. Многие понимали, что завтра может стать самым тяжёлым днём их жизни.
Пьер сидел возле костра и читал письмо, которое получил несколько дней назад. Он перечитывал одни и те же строки, словно надеялся найти в них что-то новое.
Луи присел рядом.
— От кого?
— От сестры.
— Хорошие вести?
— Она пишет, что мать стала хуже ходить. Просит меня вернуться.
— А ты что ответишь?
Пьер сложил письмо.
— Что постараюсь.
— Ты ведь не знаешь, когда сможешь.
— Знаю. Но иногда человеку нужно написать не правду, а надежду.
Луи помолчал, затем протянул ему небольшой кусок сухаря.
— Ешь. Завтра он может оказаться роскошью.
Пьер усмехнулся.
— Если завтра мы останемся живы, я угощу тебя целым обедом.
— Запомни свои слова.
Ночью Наполеон тоже не спал. Он находился в палатке, окружённый картами и донесениями. Рядом лежала походная шляпа, на столе стояла лампа. Император время от времени поднимал голову, прислушиваясь к далёкому движению войск.
К нему вошёл Бертье.
— Всё готово, Ваше Величество.
— Сколько у нас сил?
Бертье назвал цифры.
— А у Кутузова?
— По нашим оценкам, сопоставимые силы. Возможно, несколько больше.
Наполеон кивнул.
— Завтра мы должны пробить их центр и заставить армию отступить. Никаких колебаний.
— Понимаю.
— Бертье, — остановил его император, когда тот уже направился к выходу. — Как вы думаете, он будет держаться?
— Кутузов не может позволить себе снова отступить без боя.
— Это я и хочу проверить.
Бертье ушёл. Наполеон остался один.
Он вспомнил Аустерлиц, где туман рассеялся и открыл ему дорогу к победе. Вспомнил Йену, Фридланд, Ваграм. В каждом из этих сражений он находил слабое место противника и превращал его в начало разгрома. Но теперь перед ним была русская армия, которая отступала не потому, что теряла волю к сопротивлению, а потому, что сохраняла силы для дальнейшей борьбы.
Утром 7 сентября 1812 года началось сражение, которому суждено было стать одним из самых кровопролитных в истории наполеоновских войн.
Артиллерийская канонада разорвала тишину. Французские корпуса двинулись на русские позиции. Вскоре огонь охватил всю линию фронта.
Бой за Семёновские флеши стал одним из самых ожесточённых эпизодов сражения. Русские укрепления переходили из рук в руки. Пехота шла в атаки под огнём артиллерии, кавалерия пыталась прорваться сквозь расстроенные ряды, офицеры падали рядом с солдатами.
Пьер и Луи находились в составе французского подразделения, направленного к укреплениям.
— Держись ближе ко мне! — крикнул Пьер.
— Я и так рядом!
— Тогда не отставай!
Они двигались вперёд, пригибаясь под свистящими пулями. В какой-то момент рядом разорвался снаряд. Луи упал, и Пьер бросился к нему.
— Ты жив?
— Пока да!
— Тогда вставай!
Луи попытался подняться, но застонал. Пьер заметил кровь на его рукаве.
— Рука?
— Похоже, не моя!
Пьер быстро перевязал ему плечо, используя кусок ткани, оторванный от собственной рубашки.
— Ты мог бы выбрать более спокойное место для отдыха, — пробормотал Луи.
— А ты мог бы не попадать под пушки!
Они снова двинулись вперёд.
В центре русской позиции разгорелся бой за батарею Раевского. Французские части атаковали укрепление, русские отвечали контратаками. Земля была покрыта дымом, повсюду лежали раненые и погибшие. Ни одна сторона не могла добиться решающего преимущества.
Наполеон следил за сражением с командного пункта. Ему докладывали о продвижении корпусов, о потерях, о сопротивлении русских. Он видел, что армия Кутузова не рассыпается. Она продолжает сражаться, несмотря на огромные потери.
— Нужно усилить давление на центр, — приказал он.
Некоторые маршалы предлагали ввести в бой императорскую гвардию. Наполеон колебался. Гвардия оставалась его последним крупным резервом, и он не хотел рисковать ею без уверенности, что это приведёт к окончательному разгрому противника.
— Ваше Величество, сейчас решающий момент, — сказал один из генералов.
— Я сам определю, когда наступит решающий момент.
Ближе к вечеру русские войска начали отходить на новые позиции. Французы заняли поле боя, но русская армия не была уничтожена. Она сохранила организованность и возможность продолжать войну.
Когда канонада стихла, над Бородинским полем поднялся густой дым. Солнце клонилось к горизонту, освещая искорёженные орудия, сломанные повозки и бесчисленные тела.
Пьер сидел возле Луи. Тот был бледен, но держался.
— Ну что, — тихо спросил Луи, — мы победили?
Пьер посмотрел на поле.
— Мы остались здесь. Они тоже.
— Значит, ничья?
— Не знаю. Но если это победа, то я не хотел бы видеть поражение.
Наполеон получил донесение о занятии русских укреплений. Его поздравляли, говорили о победе, о славе французского оружия. Он слушал, но не разделял общего воодушевления.
Он понимал: русская армия отступила, но не была уничтожена. Кутузов сохранил главные силы, и впереди оставалась Москва.
Император посмотрел в сторону дороги, уходившей на восток. Он добился того, ради чего шёл к Бородину: русские приняли сражение, и французская армия заняла поле боя. Но цена оказалась чудовищной, а окончательного решения не последовало.
Впервые за долгое время Наполеон приблизился к победе, которую нельзя было назвать завершённой. И всё же он приказал продолжать движение. До Москвы оставалось совсем немного.
ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ
ОТСТУПЛЕНИЕ
После Бородинского сражения русская армия отошла к Москве. Французские войска заняли поле боя, но победа не принесла Наполеону того результата, на который он рассчитывал. Русские не были разгромлены, их командование сохранило возможность продолжать сопротивление, а сама армия, несмотря на тяжёлые потери, не утратила боеспособности.
Наполеон понимал это лучше многих своих генералов. Однако он не мог остановиться. Москва оставалась впереди, и император надеялся, что её потеря заставит Александра I вступить в переговоры.
Кутузов тем временем оказался перед мучительным решением. Защищать Москву любой ценой означало подвергнуть город и армию новому кровопролитию. Сохранить армию — значило оставить древнюю столицу врагу. На военном совете большинство генералов высказалось за продолжение отступления.
Решение было принято.
Русские войска прошли через Москву и двинулись дальше. Жители покидали город, увозя семьи, имущество, документы, всё, что могли взять с собой. Улицы наполнялись повозками, пешеходами, солдатами, плачем детей. Одни уезжали по собственной воле, другие спасались от приближающейся войны.
В Москве оставались больные, старики, бедняки, люди, которым некуда было идти. Город постепенно терял привычный облик. Закрывались лавки, пустели дворы, исчезали привычные голоса.
Вечером 13 сентября Кутузов прибыл в Фили, где состоялся военный совет. Генералы собрались в простой крестьянской избе. На столе лежала карта Москвы, и каждый понимал, что от принятого решения зависит судьба не только города, но и всей армии.
Барклай де Толли настаивал на отходе. Беннигсен и некоторые другие командиры считали, что необходимо дать бой. Споры продолжались долго. Кутузов слушал, не перебивая.
Наконец он поднялся.
— С потерей Москвы ещё не потеряна Россия, — сказал он. — Но если мы потеряем армию, вместе с ней может погибнуть надежда на спасение государства.
После этих слов спор фактически закончился.
Кутузов распорядился отступать.
Когда известие дошло до солдат, многие восприняли его тяжело. Одни молчали, другие ругались, третьи не скрывали слёз. Для русского человека Москва была не просто большим городом. Она оставалась духовным и историческим сердцем страны.
Пьер и Луи узнали о решении русских через французских офицеров.
— Значит, они оставляют нам Москву? — спросил Луи.
— Похоже на то.
— Тогда война почти закончена?
Пьер посмотрел на него.
— Ты уже забыл Смоленск?
— Не забыл.
— А Бородино?
Луи поморщился, почувствовав боль в раненом плече.
— Нет, это я точно не забуду.
— Тогда не спеши радоваться. Люди не оставляют родные города просто так, если у них есть возможность поступить иначе.
Наполеон получил сведения об отходе русской армии и сначала не поверил, что противник оставляет Москву без нового сражения.
— Они действительно уходят? — переспросил он.
— Да, Ваше Величество. По последним донесениям, главные силы направляются по Рязанской дороге.
Император некоторое время молчал.
— Значит, Москва наша.
Он произнёс это без торжества. Ему казалось, что противник наконец признал невозможность дальнейшего сопротивления. Но одновременно он не мог избавиться от ощущения, что русские приготовили ему какую-то неожиданность.
Вскоре французские передовые части приблизились к городу. Наполеон ожидал увидеть делегацию, представителей власти, возможно, даже духовенство, которые встретят победителя и передадут ключи от Москвы.
Но никто не вышел ему навстречу.
Город был почти пуст.
Французские солдаты входили в широкие улицы, проходили мимо закрытых домов, заглядывали в пустые лавки. Некоторые жители ещё оставались в своих жилищах, но большинство уже покинуло Москву.
Пьер остановился возле богатого дома с распахнутыми воротами.
— Смотри, Луи. Кажется, хозяева уехали так поспешно, что забыли даже закрыть двери.
— Может, оставили нам ужин?
Пьер вошёл во двор и обнаружил несколько разбросанных предметов, опрокинутую мебель и пустую конюшню.
— Если это и ужин, то весьма необычный.
Луи подошёл к окну.
— Здесь кто-то есть.
В глубине комнаты стояла пожилая женщина. Она смотрела на них без страха, но и без желания разговаривать.
Пьер снял головной убор и произнёс несколько слов по-французски. Женщина не поняла его. Тогда он указал на воду, которую держал в фляге, и протянул ей.
Она долго смотрела на солдата, затем взяла флягу.
— Спасибо, — произнесла она по-русски.
Пьер не понял слова, но понял её взгляд.
Вечером Наполеон разместился в одном из московских дворцов. Он всё ещё ожидал, что Александр I отправит посланника. Императору казалось, что после потери Москвы русский государь должен осознать бесперспективность продолжения войны.
Но письма не приходили.
Прошёл день. Затем второй.
Наполеон отправил несколько обращений, рассчитывая начать переговоры. Ответа не последовало.
Впервые за всю кампанию он оказался в положении человека, который завладел тем, что хотел получить, но не получил того, ради чего стремился это завоевать.
Он вошёл в зал, где на стенах висели картины. За окнами простирался огромный город, погружённый в непривычную тишину.
— Почему они молчат? — спросил он у Бертье.
— Возможно, ожидают дальнейшего развития событий.
— Александр не может не понимать, что Москва потеряна.
Бертье осторожно ответил:
— Возможно, Ваше Величество, для него потеря Москвы ещё не означает потерю России.
Наполеон посмотрел на него, но не стал возражать.
В ту ночь город ещё хранил относительное спокойствие. Но уже на следующий день над отдельными кварталами начали подниматься первые столбы дыма.
Сначала никто не понял, что происходит. Затем огонь появился в нескольких местах одновременно, и вскоре стало ясно: Москва горит.
ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ
МОСКВА В ОГНЕ
Пожар начался в разных районах Москвы и быстро распространился. Сильный ветер помогал пламени перекидываться с одного здания на другое. Деревянные дома вспыхивали почти мгновенно, огонь проникал в переулки, охватывал дворы, поднимался на крыши.
Французские солдаты сначала пытались тушить отдельные очаги, но вскоре стало ясно, что пожар принимает огромные масштабы. В городе почти не осталось организованной пожарной службы, многие водоёмы и колодцы были недоступны, а действия отдельных поджигателей и мародёров только усугубляли положение.
Наполеон находился в Кремле, когда ему сообщили о распространении огня.
— Как это возможно? — резко спросил он. — В городе нет достаточно людей, чтобы устроить такой пожар.
— Мы задержали нескольких подозрительных лиц, Ваше Величество. Но установить, кто именно начал поджоги, пока не удалось.
Император подошёл к окну. Над крышами поднимались клубы дыма.
— Организовать тушение. Спасать склады, дворцы, всё, что можно сохранить.
Но приказ уже не мог остановить стихию.
Огонь охватывал всё новые улицы. Ветер менялся, и пламя словно выбирало собственный путь. Горели жилые дома, магазины, церкви, административные здания. В некоторых кварталах люди, оставшиеся в городе, пытались вынести из домов последние вещи. Другие искали своих близких, кричали, звали на помощь.
Французские солдаты тоже оказались в ловушке. Они вытаскивали раненых из горящих помещений, спасали лошадей, пытались проложить проходы через завалы. Но многие занимались грабежом, и военная дисциплина быстро ослабевала.
Пьер и Луи оказались на улице, где огонь уже перекинулся на соседние дома.
— Надо уходить отсюда! — крикнул Луи.
— Там люди!
— Пьер, мы ничего не сможем сделать!
Из дверей выбежал мальчик. Он плакал и оглядывался, словно потерял кого-то в дыму.
Пьер схватил его за руку.
— Где твоя мать?
Мальчик не понимал французского. Он показывал куда-то в сторону горящего дома.
Пьер бросился туда. Луи, ругаясь, последовал за ним.
Внутри было почти невозможно дышать. Они нашли женщину, лежавшую возле стены. Она была ранена, но ещё жива. Пьер поднял её, Луи помог вынести наружу.
Когда они выбрались на улицу, мальчик бросился к матери.
— Вот и всё, — тяжело выдохнул Луи. — Теперь мы можем уходить?
Пьер посмотрел на него.
— Теперь можем.
Но вокруг уже рушились крыши, искры летели по ветру, и путь к безопасному месту приходилось искать заново.
Пожар продолжался несколько дней. Москва горела, и вместе с ней исчезала значительная часть того города, который Наполеон рассчитывал использовать как символ своей победы.
Император был потрясён. Он не мог понять, почему русские уничтожают собственный город. Ему казалось, что в этом поступке скрывается какая-то особая решимость, не похожая на привычную европейскую политику.
Однажды он долго стоял у окна Кремля, наблюдая за заревом.
— Они предпочитают оставить нам пепел, — произнёс он.
Никто не ответил.
В последующие дни Наполеон продолжал ожидать Александрова посланника. Он направлял письма, предпринимал попытки начать переговоры, но Петербург молчал.
Александр I не собирался подписывать мир на условиях Наполеона. Для него продолжение сопротивления становилось не только военной, но и нравственной обязанностью. Потеря Москвы была страшной, однако признать поражение означало бы поставить под угрозу независимость государства.
В это время Кутузов располагал армию южнее Москвы. Его войска отдыхали и пополнялись, а французские силы находились в городе, который не мог обеспечить их всем необходимым.
Наполеон всё чаще получал донесения о нехватке продовольствия и фуража. Лошади погибали, обозы не поспевали, солдаты жаловались на голод. Вокруг Москвы действовали русские партизанские отряды, нападали на отдельные французские подразделения и затрудняли снабжение.
Пьер и Луи однажды сидели возле полуразрушенной стены. Луи держал в руках небольшой кусок хлеба.
— Вот скажи мне, Пьер, — произнёс он, — что мы здесь делаем?
Пьер посмотрел на него.
— Воюем.
— Это я знаю. Но зачем?
— Чтобы император добился мира.
— А если русский император не хочет мира?
Пьер не ответил.
— Тогда, выходит, мы будем сидеть здесь, пока не умрём от голода?
— Не думаю.
— А что ты думаешь?
Пьер посмотрел на обугленные здания, на улицы, где ещё недавно кипела жизнь.
— Думаю, мы совершили большую ошибку, когда решили, что можем заставить целую страну жить по нашим желаниям.
Луи медленно откусил хлеб.
— Это ты сейчас говоришь как философ или как голодный солдат?
— Как человек, которому надоело быть и тем и другим.
В октябре Наполеон окончательно убедился, что переговоров не будет. Он всё ещё надеялся найти способ завершить кампанию на приемлемых условиях, но время работало против него. Русская армия сохраняла силы, а французская всё больше зависела от запасов, которые невозможно было доставить в нужном количестве.
Император принял решение покинуть Москву и двигаться в направлении Калуги, где находились богатые продовольственные районы, ещё не разорённые войной. Он рассчитывал изменить направление движения, избежать прямого столкновения с русскими главными силами и найти путь к отступлению на более благоприятных условиях.
Но прежде чем оставить Москву, Наполеон ещё раз посмотрел на город.
Он вошёл в него как победитель, ожидая, что один вид французских знамён заставит Россию склониться. Теперь он покидал его, не получив ни мира, ни капитуляции, ни даже ответа на свои предложения.
Впереди начинался путь, который вскоре станет отступлением.
А далеко от Москвы, на поле Бородина, всё ещё лежали следы великого сражения. Там, среди земли, перемешанной с кровью и порохом, остались тысячи людей, чьи имена никогда не попадут в учебники истории. Они не принимали решений о войне, не подписывали договоров и не выбирали, кому принадлежать победа. Они просто исполнили свой долг, каждый по-своему понимая его смысл.
Наполеон ещё не знал, насколько дорогой окажется дорога назад. Но впервые за долгое время он уже не мог уверенно сказать, что знает, чем закончится его поход.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. РАСПЛАТА
ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ
БЕРЕЗИНА
Октябрь 1812 года подходил к концу. Французская армия покинула Москву и направилась на юго-запад, рассчитывая пройти через районы, ещё не опустошённые войной. Наполеон надеялся избежать столкновения с главными силами Кутузова и обеспечить армии продовольствие. Но русские уже не собирались предоставлять ему свободу передвижения.
После тяжёлого боя у Малоярославца французский император отказался от дальнейшего движения на Калугу и повернул на старую Смоленскую дорогу. Это решение спасало его от возможного окружения, но обрекало войска на путь через местности, где продовольствие было почти исчерпано.
Начиналось отступление.
Сначала солдаты ещё сохраняли надежду. Они говорили, что армия отдохнёт в Смоленске, получит новые запасы и продолжит движение на запад. Но с каждым днём становилось очевиднее: прежней армии больше нет.
Холод усиливался. Ночами земля покрывалась инеем, по утрам лошади с трудом поднимались на ноги. Обозы растягивались на многие километры, раненые оставались у дорог, а отставшие подразделения подвергались нападениям казачьих отрядов.
Пьер шёл рядом с Луи. Раненое плечо товарища давно зажило, но теперь обоим приходилось бороться не столько с противником, сколько с холодом и голодом.
— Помнишь, как мы мечтали добраться до Москвы? — спросил Луи.
— Помню.
— Я тогда думал, что самое трудное — войти в этот город.
— А теперь?
— Теперь я думаю, что самое трудное — выйти из России.
Пьер попытался улыбнуться.
— Не переживай. Если выберемся, я обещаю тебе больше никогда не жаловаться на французскую осень.
— А я обещаю никогда не спорить с тобой о том, какая армия лучше.
— Вот это уже серьёзная жертва.
Они засмеялись, но вскоре замолчали. Впереди лежала дорога, на которой каждый новый километр давался тяжелее предыдущего.
В Смоленск Наполеон прибыл в ноябре. Он рассчитывал найти там достаточно продовольствия и возможность привести войска в порядок. Однако запасы оказались ограниченными, а армия была настолько многочисленной и расстроенной, что город не мог обеспечить всех необходимым.
Император требовал ускорить выдачу продовольствия, восстановить порядок в колоннах, собрать отставших. Но приказы всё чаще оставались на бумаге. Солдаты искали пищу самостоятельно, бросали тяжёлое вооружение, меняли дорогие вещи на кусок хлеба.
Маршалы докладывали о состоянии своих корпусов. Их лица выдавали усталость и тревогу.
— Сколько людей ещё способны сражаться? — спросил Наполеон.
Ответ был осторожным. Цифры постоянно менялись, а списки не отражали действительного положения. Одни солдаты погибли, другие отстали, третьи находились в госпиталях или просто исчезли среди бесконечной колонны отступающих.
Наполеон слушал, не перебивая.
Он всё ещё оставался императором, но впервые видел, как его приказы теряют силу не из-за неповиновения генералов, а потому, что армия физически перестаёт быть способной их выполнять.
Когда французы покидали Смоленск, русские войска уже приближались. Кутузов не стремился любой ценой бросить армию в лобовую атаку. Он понимал, что время и русская зима работают против противника. Но преследование продолжалось, и французам приходилось постоянно оглядываться.
В конце ноября главным препятствием на пути к западу стала Березина.
Река была широкой, холодной, с участками льда и заболоченными берегами. Мостов, способных выдержать движение всей армии, не было. Русские войска приближались с нескольких направлений. Впереди находились силы Чичагова, с других сторон действовали армии Витгенштейна и Кутузова.
Наполеон понимал: если армия не переправится, она может оказаться в ловушке.
— Нужно найти место для мостов, — приказал он.
Инженеры отправились на разведку. Вскоре выяснилось, что у деревни Студёнки имеются участки, где можно попытаться навести переправы. Работу поручили понтонёрам генерала Эбле.
Условия были страшными. Инженеры входили в ледяную воду, устанавливая опоры и соединяя конструкции. Некоторые погибали от холода, другие продолжали работать, понимая, что от их усилий зависит судьба десятков тысяч людей.
Пьер и Луи подошли к реке вместе с одной из колонн.
— Это и есть наша дорога домой? — спросил Луи.
— Похоже.
— Не слишком гостеприимная.
Пьер посмотрел на понтонёров, стоявших по пояс в ледяной воде.
— Если они сумеют построить мост, у нас появится шанс.
— А если нет?
— Тогда нам придётся искать другой способ.
— Ты всегда умеешь обнадёжить человека.
Первые мосты были наведены, и переправа началась. Но движение быстро превратилось в хаос. Артиллерия, повозки, пехота, кавалерия, раненые и гражданские лица стремились попасть на противоположный берег. Русские атаки угрожали переправам, а французские подразделения пытались удержать подступы.
Наполеон находился неподалёку, лично отдавая распоряжения. Он направлял корпуса, распределял резервы, следил за тем, чтобы мосты не оказались захвачены противником.
Сражение у Березины продолжалось несколько дней. Французам удалось удержать переправы и вывести через реку значительную часть армии. Но многие люди остались на восточном берегу. Среди них были отставшие солдаты, раненые, гражданские лица и те, кто не сумел пробиться к мостам вовремя.
Когда переправа завершилась, мосты были уничтожены, чтобы русские не смогли воспользоваться ими.
Пьер и Луи оказались на западном берегу. Они стояли на снегу, тяжело дыша, и смотрели на реку.
— Мы перешли, — произнёс Луи.
— Да.
— Значит, спаслись?
Пьер долго молчал.
— Мы спаслись. Но не все.
На другом берегу оставались люди, которые ещё утром шли рядом с ними. Теперь между ними лежала холодная река, а вместе с ней — целая жизнь, разделившаяся на тех, кто сумел уйти, и тех, кто остался.
Наполеон тоже смотрел на Березину. Он сумел избежать полного уничтожения армии, и в этом смысле переправа стала военным успехом. Но цена была ужасной. От Великой армии, перешедшей Неман летом, осталось лишь небольшое ядро боеспособных частей.
Император повернулся к маршалам.
— Продолжаем движение.
Никто не возразил.
Впереди лежала дорога к Вильно, затем к границам империи. Но Наполеон уже понимал: кампания, задуманная как демонстрация силы, превратилась в одно из величайших поражений его жизни.
И всё же он ещё не считал себя побеждённым. Пока у него оставалась Франция, пока сохранялась возможность собрать новую армию, борьба не была окончена.
Только теперь он впервые мог увидеть разницу между тем, чтобы выиграть сражение, и тем, чтобы сохранить то, ради чего человек вообще начинает войну.
ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ
ИМПЕРИЯ ТЕРЯЕТ ДЫХАНИЕ
Когда Наполеон покидал остатки Великой армии, он ещё не знал, сколько людей сумеет вернуться на родину. За его спиной оставались заснеженные дороги, разрушенные мосты, оставленные повозки и тысячи человеческих судеб, затерявшихся между Смоленском и Березиной. Впереди был Париж — город, который по-прежнему называл его императором, но уже начинал задаваться вопросом, насколько прочна власть человека, потерявшего армию в далёкой России.
Он ехал не один. Рядом находились приближённые, офицеры охраны, адъютанты. В экипаже лежали бумаги, донесения, карты, сообщения из столицы. Наполеон читал их при свете лампы, иногда откладывал в сторону и долго смотрел в окно. За стеклом проплывали зимние поля и деревни. На станциях меняли лошадей, люди узнавали императора, но не всегда решались приблизиться.
— Ваше величество, — осторожно произнёс один из сопровождавших его офицеров, — в Париже уже знают о катастрофе.
Наполеон поднял глаза.
— В Париже знают то, что им сообщают. А то, что они думают, зависит от того, кто первым сумеет объяснить случившееся.
Он не собирался возвращаться в столицу побеждённым просителем. Ему требовалось время, новые войска, деньги, оружие и прежде всего уверенность государства в том, что империя ещё существует. Армия, которую он привёл в Россию, практически перестала быть прежней армией. Но Франция не исчезла, её заводы продолжали работать, склады не опустели окончательно, а призывные списки позволяли вновь пополнить полки. Наполеон слишком хорошо знал силу собственной страны, чтобы считать поражение окончательным.
Однако он понимал и другое: восстановить численность армии гораздо легче, чем вернуть опыт, закалку и доверие людей, прошедших через прежние победы.
В Париже его ждали не только тревожные известия с фронта. Ещё до возвращения императора, 23 октября, генерал Клод-Франсуа Мале предпринял попытку государственного переворота. Используя ложное сообщение о смерти Наполеона, он сумел на короткое время ввести в заблуждение некоторых представителей власти и попытался поднять военных против существующего порядка. Заговор быстро раскрыли, Мале и его сообщников арестовали и казнили, но сам факт случившегося произвёл на императора тяжёлое впечатление.
— Значит, стоило мне оказаться далеко от Парижа, как нашлись люди, решившие, что империя может обойтись без меня, — сказал он Бертье.
— Они ошиблись, государь.
— Ошибка была не только их. Если несколько человек могут поверить, что государство рухнет после одного слуха о моей смерти, значит, мы слишком многое построили на одном человеке.
Бертье не ответил. В этих словах было больше правды, чем хотелось бы слышать придворным.
Наполеон вернулся в Париж в декабре 1812 года. Его встречали официальные лица, министры, генералы, представители Сената. Церемонии соблюдали положенный порядок, но в лицах присутствующих читалось напряжение. Никто не желал первым произнести слово «поражение». Император тоже не спешил употреблять его. Он говорил о трудностях кампании, о суровой русской зиме, о предательстве обстоятельств и о необходимости новых усилий.
Но за закрытыми дверями тон его становился иным.
— Мне нужны люди, — потребовал он от военного министра. — Не через полгода. Сейчас. Нужны лошади, артиллерия, оружие. Нужно восстановить армию.
— Ваше величество, призывные ресурсы уже значительно истощены.
— Тогда придётся призвать тех, кого прежде оставляли в запасе. Франция должна понять, что война ещё не закончена.
Вскоре начали формировать новые полки. В них приходили совсем молодые юноши, многие едва достигшие возраста, когда человек успевает привыкнуть к самостоятельной жизни. Их называли «мари-луизами» — по имени императрицы Марии-Луизы, при которой был объявлен новый набор. За этим прозвищем скрывалась горькая насмешка: Франция снова отправляла на войну мальчиков, потому что взрослые солдаты остались в снегах России.
Однажды во дворе казармы старый сержант наблюдал, как новобранцы учатся держать ружья. Один из них, худой парень с испуганными глазами, никак не мог правильно выполнить команду.
— Ты когда-нибудь держал оружие? — спросил сержант.
— Только охотничье ружьё отца.
— А стрелять умеешь?
— По зайцам.
Сержант усмехнулся, но улыбка быстро исчезла.
— Здесь зайцев не будет. И не всякий, кто стоит напротив, захочет убегать.
Парень опустил голову.
— Я не хочу умирать, господин сержант.
Старик посмотрел на него внимательнее. Он видел перед собой не труса, а человека, который ещё не успел привыкнуть к мысли, что его жизнь теперь зависит от чужих приказов.
— Никто не хочет, мальчик. Запомни только одно: если рядом упадёт товарищ, не бросай его без необходимости. Иногда это важнее, чем меткая стрельба.
Тем временем остатки прежней армии возвращались из России. Среди них были Пьер и Луи. Они шли через Польшу и Германию, переживая последствия отступления. Пьер сильно похудел, его лицо стало резче, а в глазах появилось выражение, которого прежде не было. Луи всё ещё пытался шутить, но теперь его шутки звучали тише, словно он боялся потревожить память о тех, кто не дошёл.
Однажды вечером они остановились в небольшом немецком селении. Хозяин дома, где солдатам разрешили переночевать, принёс им миску горячей похлёбки. Луи ел медленно, почти благоговейно.
— Вот ведь странная вещь, — сказал он. — Раньше я мечтал о хорошей кухне в Париже. А теперь готов считать эту похлёбку королевским пиром.
— Ты и раньше не отличался требовательностью, — ответил Пьер.
— Раньше я хотя бы знал, чего хочу.
Пьер промолчал. Он вспомнил Березину, ледяную воду, крики на берегу и лица людей, которых уже невозможно было вернуть. В памяти снова возник молодой солдат, просивший помочь ему подняться. Пьер тогда не смог остановиться: за спиной давили другие, впереди рушился мост, а вокруг царил такой хаос, что каждый шаг мог стать последним.
— Мы вернёмся домой, — произнёс Луи, словно отвечая его мыслям.
— Если домой ещё будет куда возвращаться.
— Ты опять начинаешь.
— А ты всё ещё надеешься, что мир можно удержать одной шуткой?
Луи опустил ложку.
— Нет, Пьер. Просто если перестать надеяться, останется только то, что мы видели на дороге.
Весной 1813 года Наполеон снова оказался во главе большой армии. Она была моложе, слабее прежней и недостаточно обученной, но император сумел быстро привести её в движение. Россия и Пруссия объединили усилия против Франции. На германских землях поднимались новые силы, прежние союзники колебались, а австрийский двор выжидал, оценивая, на чью сторону склонится равновесие.
Наполеон одержал победы при Лютцене 2 мая и Бауцене 20–21 мая. Эти сражения показали, что он ещё способен управлять крупными операциями и наносить противнику серьёзные удары. Однако победы не принесли решающего результата. Французская армия страдала от недостатка кавалерии, опытных офицеров и подготовленных солдат. Противник отступал, но не был уничтожен.
Летом стороны согласились на перемирие. Для Наполеона это была возможность восстановить силы, для его противников — время, чтобы привлечь новых союзников и согласовать действия. Австрия предложила посредничество, однако переговоры не привели к миру. Император не желал принимать условия, которые ограничивали бы его власть над Европой, а союзники уже не были готовы довольствоваться уступками.
В августе Австрия присоединилась к коалиции.
Весть об этом Наполеон выслушал без видимого удивления. Он стоял над картой Центральной Европы, рассматривая расположение армий.
— Теперь против нас не только Россия и Пруссия, — произнёс он. — Теперь против нас вся Европа.
— Не вся, государь, — осторожно заметил один из генералов.
Наполеон посмотрел на него.
— Пока ещё не вся. Но скоро может стать именно так.
Впервые за долгие годы он оказался перед противником, чьё численное превосходство нельзя было компенсировать одной быстротой решений. Каждая новая армия, которую он разбивал, оставляла за собой другую. Каждая победа требовала всё больших жертв. И если прежде Европа боялась его наступления, теперь она училась ждать, объединяться и наносить удары одновременно.
Вечером Наполеон остался один в кабинете. На столе лежали донесения, карты, списки полков и письма из Франции. В соседних комнатах спал его маленький сын, наследник империи. Наполеон иногда заходил к нему, смотрел на спокойное лицо ребёнка и возвращался к делам. Он хотел оставить сыну сильное государство, но всё чаще понимал, что ради этого государства может не остаться людей, способных его защитить.
Империя ещё стояла. Её знамена продолжали развеваться над городами, чиновники исполняли приказы, генералы строили планы. Но внутри огромного здания уже появились трещины, и каждый новый удар делал их заметнее. Наполеон готовился к следующему сражению, всё ещё надеясь изменить ход событий, хотя где-то глубоко в себе уже чувствовал: теперь ему придётся сражаться не только с армиями противников, но и с последствиями собственных решений.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ
ЛЕЙПЦИГ. БИТВА НАРОДОВ
Осенью 1813 года дороги Саксонии заполнили армии, пришедшие с разных сторон Европы. Русские, пруссаки, австрийцы и шведы двигались к Лейпцигу, постепенно стягивая кольцо вокруг французских войск и их союзников. Впервые за долгое время против Наполеона выступила коалиция, в которой каждый участник имел собственные причины ненавидеть его господство, но все понимали необходимость действовать сообща.
Лейпциг был важным торговым и транспортным центром. Через него проходили дороги, связывавшие германские земли, и Наполеон прекрасно понимал, что потеря города откроет противнику путь на запад. Он сосредоточил здесь значительные силы, рассчитывая разбить союзников по частям, прежде чем их армии успеют соединиться окончательно.
Но теперь противник тоже учился.
Наполеон уже не мог рассчитывать на то, что один стремительный манёвр заставит все неприятельские армии отступить. Союзные командующие старались избегать столкновения с главными силами французского императора там, где это было возможно, и наносить удары по его маршалам и отдельным корпусам. Они больше не стремились любой ценой повторять прежние ошибки.
Пьер и Луи находились в составе французских войск, прибывших к Лейпцигу. Они снова встретились после нескольких недель разлуки и некоторое время просто смотрели друг на друга, будто проверяя, действительно ли оба остались живы.
— Я начинаю подозревать, что у нас с тобой какая-то особая судьба, — сказал Луи.
— Какая же?
— Мы всегда оказываемся там, где разумный человек постарался бы не появляться.
— Значит, судьба у нас не особая, а дурная.
Луи улыбнулся.
— Главное, чтобы она не закончилась раньше войны.
Они стояли у полевой кухни, вокруг которой собирались солдаты. Издалека доносился гул артиллерии. На горизонте поднимались облака дыма, а в воздухе чувствовалась тревога, которую невозможно было объяснить одним приближением боя. Люди понимали: здесь решается судьба не отдельного города и не очередной кампании. На этот раз против Наполеона собрались народы, и отступать им было почти некуда.
Сражение началось 16 октября. С самого утра артиллерия обеих сторон превратила окрестности Лейпцига в сплошную полосу дыма и грохота. Французские позиции выдерживали натиск, но союзники располагали огромными резервами. В одном месте французы теснили противника, в другом сами оказывались под угрозой окружения. Приходилось перебрасывать подразделения, закрывать образовавшиеся бреши, направлять кавалерию туда, где положение становилось особенно опасным.
Наполеон лично руководил действиями армии. Он перемещался между штабами, выслушивал донесения, отдавал приказы и требовал от командиров удерживать позиции. Временами казалось, что прежняя уверенность вернулась к нему. Он по-прежнему быстро оценивал обстановку, замечал слабые места противника и находил возможность для контрудара.
Но за внешней собранностью скрывалось понимание того, что сил недостаточно. Его солдаты были утомлены, многие полки состояли из новобранцев, а потери восполнять было почти нечем.
На следующий день боевые действия продолжились с новой силой. Союзники постепенно подтягивали подкрепления. Французские войска сопротивлялись упорно, но кольцо вокруг Лейпцига сжималось. Вечером Пьер и Луи сидели возле небольшого костра. Пьер перевязывал руку, которую задел осколок.
— Знаешь, что меня удивляет? — спросил Луи.
— Что?
— Мы столько раз говорили, что эта война скоро закончится. И каждый раз после этого становилось только хуже.
— Наверное, потому, что война не слушает наших разговоров.
— А император?
Пьер посмотрел в сторону города, где над крышами поднимались клубы дыма.
— Он всё ещё верит, что может победить.
— А ты?
Пьер не сразу ответил.
— Я верю, что он способен выиграть сражение. Но уже не уверен, что даже победа сможет спасти империю.
18 октября союзники предприняли решительное наступление. Их силы превосходили французские, а давление усиливалось сразу на нескольких участках. В некоторых частях германские подразделения, прежде сражавшиеся на стороне Наполеона, переходили к союзникам или покидали позиции. Это был не просто военный манёвр: прежняя система союзов, построенная вокруг французского господства, начала распадаться на глазах.
Наполеон понимал, что продолжать сражение в прежних условиях опасно. Он приказал готовить отступление, стараясь вывести армию из города и избежать полного окружения. Войска должны были отходить организованно, через мосты и переправы, которые ещё оставались под французским контролем.
Утром 19 октября началось отступление. Солдаты двигались по улицам Лейпцига, проходили через узкие выходы, тащили раненых, повозки и орудия. В городе царила неразбериха. Союзные войска уже входили в отдельные районы, и французские арьергарды с трудом сдерживали их натиск.
Особенно важным оказался мост через реку Эльстер, по которому отходила значительная часть французской армии. Он должен был оставаться открытым до тех пор, пока основные силы не переправятся на другой берег. Но в суматохе боя и при стремительном приближении противника произошла трагическая ошибка: мост взорвали преждевременно, когда на восточном берегу ещё оставалось множество французских солдат.
Раздался оглушительный взрыв. Дым поднялся над рекой, обломки рухнули в воду, и путь к спасению оказался отрезан.
Пьер и Луи находились среди тех, кто ещё не успел переправиться. Они услышали взрыв и одновременно обернулись.
— Нет! — закричал Луи. — Они что, уничтожили мост?
Впереди люди бросились к воде. Одни пытались найти лодки, другие искали мелководье, третьи, не умея плавать, всё равно прыгали в реку, надеясь добраться до противоположного берега. Французские офицеры пытались восстановить порядок, но уже никто не мог управлять этой массой людей.
Пьер схватил Луи за рукав.
— Не лезь в воду! Там течение!
— А что нам делать? Ждать русских?
— Ищи переправу ниже по течению. Может быть, найдётся лодка.
Они пробирались между ранеными и повозками. Вокруг стояли крики, проклятия, просьбы о помощи. Пьер заметил молодого офицера, который пытался удержать на берегу двух солдат, не давая им прыгнуть в реку. Рядом лежал человек с разбитой головой, его лицо было залито кровью. Луи остановился, чтобы помочь ему, но Пьер потянул товарища дальше.
— Мы не можем спасти всех!
— Я знаю, — ответил Луи. — Но неужели теперь мы будем просто проходить мимо?
Пьер ничего не сказал. Он понимал его, но также понимал, что задержка может стоить им жизни.
Неподалёку от переправы находился польский корпус князя Юзефа Понятовского. Он прикрывал отход французских войск и сражался с исключительным упорством. Сам Понятовский был ранен, но отказался оставить поле боя. Незадолго до сражения Наполеон возвёл его в маршалы Франции, и теперь польский князь оказался среди последних защитников отступающей армии.
Когда положение стало безнадёжным, Понятовский попытался переправиться через Эльстер. Река была глубокой, течение сильным, берега труднодоступными. Раненый князь оказался в воде и утонул. Вместе с ним исчез человек, который видел в Наполеоне не только завоевателя, но и возможную надежду на восстановление польской государственности.
Его гибель стала одним из самых трагических эпизодов битвы.
К вечеру Лейпциг оказался в руках союзников. Сражение, продолжавшееся четыре дня, вошло в историю как Битва народов. Потери были огромны с обеих сторон. Погибли и получили ранения десятки тысяч людей, тысячи оказались в плену. Победа коалиции не была лёгкой, но её значение оказалось решающим: Наполеон потерял господство над Германией и был вынужден отступать к границам Франции.
Пьер и Луи всё-таки нашли способ перебраться через реку ниже разрушенного моста. Они добрались до противоположного берега измученными, промокшими и почти без сил. Луи долго сидел на земле, не в силах подняться.
— Мы снова выжили, — произнёс он наконец.
— Да.
— Только почему мне кажется, что с каждым разом это всё меньше похоже на удачу?
Пьер посмотрел на него. Ответа у него не было.
Вдали продолжали греметь выстрелы. Французские колонны уходили на запад, оставляя за собой города, союзников и прежние рубежи империи. Наполеон ещё сохранял армию, ещё мог отдавать приказы и готовить новые сражения, но Германия была потеряна. Теперь война приближалась к самой Франции, к её городам, дорогам и домам, откуда совсем недавно уходили молодые солдаты, уверенные, что им предстоит защищать величие империи далеко за пределами родины.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ
ПОСЛЕДНЯЯ КАМПАНИЯ
Зима 1814 года встретила Наполеона на французской земле. Ещё недавно он распоряжался судьбами европейских государств, назначал королей, передвигал границы и заставлял монархов искать его расположения. Теперь чужие армии пересекали границы Франции, а французские города готовились увидеть неприятеля не на далёких рубежах, а у собственных ворот.
После поражения при Лейпциге союзники не остановились. Русские, прусские, австрийские и другие войска двигались к Рейну. На юге французам угрожали австрийские силы, на севере и востоке наступали армии коалиции. Французские войска были малочисленны, плохо укомплектованы и уступали противнику в численности. Наполеону приходилось собирать армию буквально из остатков прежней военной мощи.
В Париже тревога уже не скрывалась за придворными церемониями. В министерствах обсуждали оборону столицы, в газетах появлялись осторожные сообщения о приближении неприятеля, а в домах всё чаще говорили о том, что война может закончиться поражением.
Мария-Луиза находилась рядом с сыном. Маленький Наполеон Франсуа уже носил титул короля Рима, но пока не понимал, что этот титул может оказаться недолговечным.
Однажды императрица вошла в кабинет мужа. Наполеон стоял над картой, окружённый бумагами и донесениями.
— Ты опять не спал? — спросила она.
— Сон не остановит неприятельскую армию.
— Но и ты не можешь остановить её одним приказом.
Он поднял голову. В её голосе не было упрёка, только усталость и страх.
— Я остановлю её там, где она окажется.
— А если она дойдёт до Парижа?
Наполеон некоторое время молчал.
— Тогда мне придётся защищать Париж.
Мария-Луиза посмотрела на карту. Она видела линии, названия городов, стрелки наступающих армий, но за ними не могла разглядеть ничего, кроме надвигающейся беды.
— Я боюсь за нашего сына, — тихо сказала она.
— Именно поэтому я и должен остановить их.
Он подошёл к жене и взял её за руки. На несколько мгновений перед ним была не императрица, не представительница австрийской династии, а женщина, которая боялась потерять мужа и не знала, каким будет завтра её ребёнка.
— Всё ещё можно исправить, — произнёс Наполеон.
Он верил в это. По крайней мере, старался верить.
В январе 1814 года союзные войска перешли Рейн. Наполеон выехал навстречу противнику, оставив Париж под наблюдением своих приближённых. Его армия насчитывала значительно меньше людей, чем силы коалиции, но среди французских командиров оставались опытные маршалы, а сам император ещё сохранял способность действовать с поразительной быстротой.
29 января состоялось сражение при Бриенне. Здесь, в местах, связанных с его молодостью, Наполеон столкнулся с армией Блюхера. Бои были ожесточёнными, французы сумели потеснить противника, но окончательного уничтожения прусских сил добиться не удалось.
Через несколько дней, 1 февраля, при Ла-Ротьере союзники нанесли французам серьёзное поражение. Наполеону пришлось отступить. Казалось, прежняя удача окончательно оставила его, но он не собирался прекращать борьбу.
В его штабе один из генералов заметил:
— Государь, противник превосходит нас численно в несколько раз. Мы не можем удерживать все направления.
— Я и не собираюсь удерживать все направления, — ответил Наполеон. — Я собираюсь разбить тех, кто окажется передо мной.
Он решил воспользоваться разобщённостью союзных армий. Русские и пруссаки двигались не всегда согласованно, между их командующими возникали разногласия. Наполеон намеревался ударить по отдельным частям противника прежде, чем они соединятся.
И в феврале его талант полководца вновь проявился во всей силе.
10 февраля при Шампобере французские войска разгромили корпус Олсуфьева. На следующий день при Монмирале Наполеон атаковал войска, находившиеся под командованием Сакена, и вынудил их отступить. 12 февраля последовал удар при Шато-Тьерри, а 14 февраля при Вошане французский император снова нанёс поражение прусским силам Блюхера.
Несколько дней подряд Наполеон одерживал победы, которые ещё недавно казались почти невозможными. Его небольшая армия перемещалась между неприятельскими соединениями, внезапно появлялась там, где её не ожидали, и наносила удары с такой скоростью, что противник не успевал организовать сопротивление.
Среди французских солдат вновь возникла надежда.
Пьер и Луи тоже оказались в этих боях. После Лейпцига они были переведены в другое подразделение и теперь служили среди людей, многие из которых совсем недавно впервые надели военную форму.
Во время короткой передышки Луи присел возле поваленного дерева.
— Слышал? — спросил он.
— Что именно?
— Говорят, император опять победил. Четыре раза подряд.
— Слышал.
— Вот это я понимаю! Значит, всё ещё можем.
Пьер поправлял ремень на ружье.
— Можем выиграть сражение. Это не одно и то же, что выиграть войну.
— Ты становишься невыносимым, Пьер. Раньше ты тоже так рассуждал, но хотя бы иногда улыбался.
— Раньше у меня было больше причин.
Луи хотел ответить, но увидел приближавшегося молодого солдата. Тот держал в руках ружьё и растерянно смотрел на них.
— Господа, — обратился он, — а правда, что Наполеон никогда не проигрывает?
Луи переглянулся с Пьером.
— Кто тебе это сказал?
— Наш сержант.
— Тогда передай сержанту, что он слишком много знает о будущем.
Молодой солдат смутился и отошёл.
Пьер проводил его взглядом.
— Они ведь действительно верят в это.
— Пусть верят, — сказал Луи. — Иногда человеку нужно во что-нибудь верить, чтобы не бросить ружьё и не побежать домой.
Но даже эти победы не могли изменить общего положения. Союзники располагали огромными резервами. После поражений их армии отступали, перегруппировывались и снова шли вперёд. Наполеон же не имел возможности восполнять потери с той же скоростью.
В марте он продолжал маневрировать, пытаясь нарушить взаимодействие неприятельских сил. Однако противник всё чаще уклонялся от прямого столкновения с ним и продвигался к важнейшим центрам страны. В боях при Лаоне 9–10 марта французам не удалось добиться успеха. Сражение при Арси-сюр-Об 20–21 марта также не принесло Наполеону решающей победы.
Он всё ещё мог удивлять противника, но уже не мог заставить всю Европу отступить.
Вечером после очередного совещания Наполеон долго рассматривал карту Франции. Его палец остановился возле Парижа.
— Они идут туда, — сказал Бертье.
— Я вижу.
— Если они продолжат наступление, столица окажется под угрозой.
— Значит, мы должны заставить их повернуть назад.
— Но для этого придётся отдалиться от Парижа.
Наполеон резко обернулся.
— Я не могу одновременно находиться везде.
В этих словах впервые за долгое время прозвучала не уверенность, а раздражение человека, которому приходится выбирать между несколькими опасностями, не имея возможности устранить ни одну из них.
Он ещё надеялся изменить ход кампании. Но теперь его противники шли не только за победой над французской армией. Они шли к самому сердцу империи, чтобы закончить господство Наполеона.
И на этот раз их целью был Париж.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ
ФРАНЦИЯ НА КОЛЕНЯХ
Пока Наполеон маневрировал между неприятельскими армиями, союзники приняли решение, которое должно было изменить ход всей кампании. Они поняли, что не обязательно продолжать бесконечную борьбу с французским императором на каждом участке фронта. Гораздо важнее было овладеть Парижем, лишив его возможности управлять государством и собирать новые силы.
В конце марта союзные войска двинулись к столице.
В Париже известия о приближении неприятеля вызвали панику. Улицы наполнялись людьми, которые пытались уехать из города, вывезти имущество, найти безопасное место для детей. Торговцы закрывали лавки, чиновники пересматривали бумаги, военные склады спешно приводили в порядок. Но за всеми этими приготовлениями скрывался один вопрос: кто будет защищать город?
Наполеона рядом не было.
Оборону Парижа поручили его брату Жозефу Бонапарту и маршалам, находившимся в столице. Сил для серьёзного сопротивления было недостаточно. Французские войска занимали оборонительные позиции на подступах к городу, но противник обладал значительным численным превосходством.
Утром 30 марта началось сражение.
Союзные армии атаковали французские позиции с нескольких направлений. Бои развернулись на высотах Монмартра, у Бельвиля и других подступов к Парижу. Французские солдаты сопротивлялись упорно. Среди защитников были регулярные части, национальная гвардия, молодые призывники и даже учащиеся военных школ. Многие понимали, что защищают уже не империю как политическую систему, а собственные дома и улицы.
Пьер и Луи находились среди подразделений, участвовавших в обороне.
Они заняли позицию у дороги, ведущей к одному из пригородов. Рядом с ними лежали мешки с песком, несколько ящиков с боеприпасами и разбитая повозка, которую использовали как укрытие.
— Никогда не думал, что буду защищать Париж, — сказал Луи.
— А где, по-твоему, мы должны были закончить эту войну?
— Я надеялся где-нибудь подальше отсюда. Желательно в месте, где нет пушек.
— Такое место существует только в твоём воображении.
Луи хотел пошутить, но в этот момент неподалёку разорвался снаряд. Земля вздрогнула, посыпалась пыль. Один из молодых солдат вскрикнул и упал. Пьер бросился к нему, помог оттащить за укрытие и попытался остановить кровь.
— Он жив? — спросил Луи.
— Пока жив. Помоги перевязать.
Молодой солдат был почти ребёнком. Его губы дрожали, а пальцы судорожно сжимали рукав Пьера.
— Я не хочу умирать, — прошептал он.
Пьер вспомнил другую войну, другую зиму и те же слова, услышанные у Березины.
— Не умирай, — ответил он. — Мы ещё не закончили.
Но он сам уже не верил в то, что произносил.
К середине дня положение французов стало критическим. Союзные войска продвигались вперёд, оборонительные линии рушились. Жозеф Бонапарт, получивший от Наполеона полномочия на случай необходимости, покинул столицу. Французские маршалы понимали, что дальнейшее сопротивление может привести к бессмысленному уничтожению защитников и гибели мирных жителей.
Маршалы Мармон и Мортье вступили в переговоры о прекращении боевых действий. После долгих споров было принято решение о капитуляции Парижа.
Вечером 30 марта боевые действия прекратились. На следующий день союзные войска вошли в город.
Париж встретил их необычной тишиной. На улицах ещё оставались следы недавних боёв, разбитые повозки, брошенное оружие, перевёрнутые телеги. Люди осторожно выглядывали из окон. Кто-то закрывал ставни, кто-то, напротив, выходил на улицу, пытаясь понять, что произойдёт дальше.
Войска коалиции двигались по городу под звуки военных маршей. На их знаменах были цвета государств, которые ещё недавно казались неспособными объединиться против одного человека.
Наполеон узнал о падении столицы в дороге. Первое сообщение было кратким, затем последовали подробности. Он остановился, перечитал донесение и некоторое время молчал.
— Париж капитулировал? — спросил он.
— Да, государь.
— А армия?
— Мармон и Мортье заключили соглашение. Сопротивление прекращено.
Наполеон положил бумагу на стол.
— Значит, они решили закончить войну без меня.
Он не повысил голоса. Но офицеры, находившиеся рядом, заметили, как изменилось его лицо. Человек, который привык получать известия о победах и поражениях на чужой земле, теперь узнал, что его собственная столица оказалась в руках противника.
Он приказал изменить направление движения. Ещё оставалась надежда собрать войска, двинуться к Парижу и восстановить положение. Наполеон не желал признавать, что всё кончено.
Однако в самой столице уже происходило то, чего он не мог контролировать.
Император Александр I вступил в Париж во главе союзных монархов и военных представителей коалиции. Он стремился показать французам, что победители не намерены превращать город в добычу солдат. Были отданы распоряжения сохранять порядок, не допускать грабежей и уважать собственность жителей.
Александр понимал, что дальнейшая судьба Франции зависит не только от армии, но и от политического решения. Ему было важно показать, что союзники воюют не с французским народом, а с властью Наполеона.
Тем временем бывший министр иностранных дел Талейран действовал быстро и расчётливо. Он давно считал, что империя исчерпала себя, и теперь видел возможность вернуть Францию к монархическому устройству. Его позиция была поддержана частью сенаторов, которые ещё недавно клялись в верности императору.
2 апреля Сенат объявил Наполеона низложенным, а затем принял решение о создании временного правительства. В его составе важную роль получил Талейран.
Всё произошло почти без участия человека, который ещё недавно решал судьбы Европы.
Мария-Луиза находилась в Париже с сыном, но политическая обстановка становилась всё опаснее. Ей советовали покинуть столицу. Она не знала, что произойдёт с Наполеоном, и не могла понять, почему люди, ещё недавно окружавшие императорскую семью почестями, теперь так быстро меняют свои взгляды.
Однажды она попросила одного из придворных сообщить ей, есть ли новости от мужа.
— Ваше величество, пока никаких достоверных известий.
— Он знает, что Париж занят?
— Несомненно.
— И что он собирается делать?
Придворный опустил глаза.
— Этого никто не знает.
Мария-Луиза подошла к окну. На улице двигались иностранные солдаты. Она смотрела на них и думала о том, что её сын, рождённый наследником огромной империи, может вырасти человеком, которому не оставят даже воспоминания о короне.
В это время Жозефина находилась в Мальмезоне. Она уже давно не была императрицей, но продолжала следить за судьбой Франции и Наполеона. До неё доходили слухи о его поражениях, о приближении союзников и о падении Парижа. Она не скрывала тревоги.
Её положение было странным: женщина, которую Наполеон когда-то отодвинул от престола ради наследника, теперь переживала за человека, который причинил ей столько боли. В её чувствах смешивались обида, нежность, воспоминания и страх за его судьбу.
— Он вернётся? — спросила она однажды близкую знакомую.
— Вы всё ещё верите в это?
Жозефина посмотрела на неё.
— Я слишком хорошо знаю Наполеона, чтобы считать его человеком, который легко отказывается от борьбы.
Но даже она не могла представить, насколько близко подошёл конец империи.
Когда Наполеон прибыл в Фонтенбло, он обнаружил, что его положение стремительно ухудшается. Часть маршалов, ещё недавно служивших ему верой и правдой, теперь убеждала его прекратить сопротивление. Армия устала, страна была истощена, Париж находился под контролем противника, а политические деятели уже искали способ создать новую власть.
Наполеон всё ещё пытался найти выход. Он рассматривал варианты продолжения войны, думал о переходе к новым позициям, о возможности привлечь оставшиеся силы. Но каждый план упирался в одно и то же: у него больше не было достаточного количества людей, времени и политической поддержки.
Пьер и Луи узнали о падении Парижа от офицера, прибывшего с донесением. Они сидели у костра, когда тот сообщил новость.
— Столица занята, — произнёс он. — Сенат объявил императора низложенным.
Луи медленно поднял голову.
— Значит, всё?
Офицер не ответил.
Пьер долго смотрел на огонь.
— Нет, — сказал он наконец. — Для нас ещё не всё. Мы живы.
Луи кивнул. Он хотел что-то добавить, но слова не находились.
В эту ночь оба почти не спали. Они вспоминали Италию, Египет, долгие переходы, победы и поражения, людей, с которыми делили хлеб и укрытие. Вспоминали тех, кто погиб, веря, что служит великому делу. И теперь, когда империя рушилась, каждый из них невольно задавал себе один и тот же вопрос: ради чего всё это было?
Наполеон стоял у окна дворца в Фонтенбло. За его спиной лежали карты, приказы и бумаги, которыми он ещё недавно управлял огромной частью Европы. Теперь эти бумаги не могли вернуть ему Париж, погибших солдат и прежнее доверие маршалов. Впервые он оказался перед необходимостью принять решение, которое не мог навязать никому, кроме самого себя.
Впереди было отречение.
И, возможно, впервые за всю свою жизнь ему предстояло расстаться не с очередной территорией, не с проигранным сражением и не с временной властью, а с самим образом человека, которым он привык быть.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ
ОТРЕЧЕНИЕ
Фонтенбло встретил Наполеона тишиной, которая казалась ему почти оскорбительной. Ещё недавно дворец был центром огромной империи, сюда прибывали послы, генералы, министры, сюда доставляли донесения со всех концов Европы. Теперь в его залах слышались приглушённые разговоры людей, которые уже не знали, кому завтра будут приносить присягу.
Наполеон не желал признавать поражение. Он продолжал изучать карты, выслушивать доклады и искать возможность изменить положение. В его распоряжении ещё оставалась армия, и он полагал, что при решительном ударе можно заставить союзников пересмотреть свои условия.
Но маршалы думали иначе.
Они видели усталых солдат, опустевшие склады, разрушенные города и страну, которая больше не могла выдерживать бесконечную войну. Многие из них прошли с Наполеоном Италию, Египет, Австрию, Пруссию и Россию. Они знали его силу, но теперь понимали: продолжение сопротивления может окончательно погубить Францию.
В один из дней к императору пришли маршалы Ней, Лефевр, Макдональд и другие военачальники. Их лица были серьёзны. Никто не хотел начинать разговор, который мог оказаться последним разговором с прежним повелителем.
— Вы пришли убеждать меня сложить оружие? — спросил Наполеон.
— Мы пришли говорить о Франции, государь, — ответил один из маршалов.
— Франция не нуждается в ваших рассуждениях. Ей нужна победа.
— Победа над кем? — тихо спросил Ней. — Над армиями, которые уже стоят в Париже? Над собственным народом? Над солдатами, которым нечего есть?
Наполеон резко повернулся к нему.
— Вы забываете, маршал, кому обязаны своим положением.
— Нет, государь. Я помню, кому обязан всем. Но именно поэтому не могу молчать.
В комнате повисла тяжёлая тишина.
Наполеон посмотрел на каждого из присутствующих. Он видел людей, с которыми делил опасности и победы, которым доверял командование армиями и поручал судьбы целых государств. Теперь они стояли перед ним не как подчинённые, ожидающие приказа, а как люди, принявшие собственное решение.
— Вы хотите, чтобы я отрёкся?
— Мы хотим, чтобы Франция получила возможность жить, — ответил Макдональд.
Наполеон отвернулся к окну.
Он понимал, что его положение безнадёжно. Сенат объявил его низложенным, союзники отказались вести переговоры о сохранении прежней империи, а маршалы больше не желали продолжать войну. Но самым тяжёлым было не это. Ему предстояло признать, что люди, которых он считал опорой своей власти, больше не готовы следовать за ним.
4 апреля 1814 года Наполеон подписал акт отречения в пользу своего сына при условии сохранения прав династии. Он ещё надеялся, что союзники согласятся на регентство Марии-Луизы и оставят престол маленькому королю Рима. Но коалиция не приняла это условие.
В переговорах участвовал Александр I. Российский император понимал, что продолжение войны не принесёт ему ничего, кроме новых потерь. Однако он не желал оставлять Наполеону возможность снова вернуться к власти через сына.
6 апреля Наполеон подписал безусловное отречение от престола за себя и своих наследников.
В тот момент, когда документ был положен перед ним, он долго смотрел на строки. Затем взял перо и поставил подпись.
Человек, который когда-то сам возложил корону на свою голову, теперь собственноручно отказывался от неё.
Но даже тогда он не хотел исчезать из истории. Ему предоставили остров Эльба в Средиземном море, сохранив за ним титул императора и право управлять небольшой территорией. Ему также обещали ежегодное денежное содержание, хотя впоследствии эти выплаты производились нерегулярно.
Наполеон должен был покинуть Францию.
Перед отъездом он собрал ближайших соратников и простился с солдатами Старой гвардии. Это произошло во дворе Фонтенбло 20 апреля 1814 года. Воины стояли молча, многие не скрывали слёз. Они видели перед собой не просто человека, которого теперь лишили власти, а командира, с которым прошли через множество сражений.
Наполеон подошёл к знамени гвардейского полка.
— Солдаты! — произнёс он. — Я прощаюсь с вами. Двадцать лет вы сопровождали меня на дорогах славы и чести. В эти последние минуты я хочу сказать вам, что никогда не забывал вас.
Он говорил спокойно, но голос его временами дрожал. Затем обнял знамя и поцеловал его.
Некоторые солдаты плакали открыто. Старые ветераны, привыкшие встречать смерть без страха, не могли сдержать чувств.
Пьер и Луи тоже присутствовали среди гвардейцев. Они не принадлежали к высшему командованию, не имели наград, которые могли бы изменить ход истории, но для них Наполеон оставался человеком, чьи приказы определяли почти всю их взрослую жизнь.
— Что теперь? — спросил Луи.
— Теперь каждый пойдёт своей дорогой, — ответил Пьер.
— А ты?
— Я хочу домой.
Луи посмотрел на него.
— Странно. Когда-то мы мечтали увидеть весь мир.
— Мы его увидели.
— И что скажем тем, кто спросит, стоило ли?
Пьер долго молчал.
— Скажем, что видели великие победы. И слишком много могил.
Наполеон покинул Фонтенбло и отправился к Средиземному морю. В апреле он прибыл на Эльбу, где должен был начать новую жизнь — уже не императора Франции, а правителя маленького острова.
За его спиной оставалась империя, созданная стремлением к власти, военным талантом и верой в собственную исключительность. Она пережила десятки побед, но не выдержала столкновения с пределами человеческих возможностей.
Однако история ещё не закончилась.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ
ОСТРОВ ЭЛЬБА
Эльба встретила Наполеона морским ветром, запахом камня и спокойствием, которое поначалу казалось ему непривычным. После Парижа, дворцов, штабов и бесконечных совещаний остров выглядел почти игрушечным государством. Здесь не было огромных армий, столиц и дипломатических интриг, а власть императора ограничивалась небольшими городами, дорогами и портами.
Но Наполеон не собирался проводить остаток жизни в бездействии.
Он быстро познакомился с островом, изучил его хозяйство, состояние дорог, порты, источники доходов и возможности развития. В Портоферрайо он занялся укреплением обороны, улучшением управления, строительством дорог и организацией хозяйственной жизни. Он принимал посетителей, выслушивал местных жителей, разбирал жалобы и отдавал распоряжения.
Некоторые островитяне с любопытством наблюдали за новым правителем. Они ожидали увидеть гордого завоевателя, привыкшего повелевать миллионами людей, но обнаружили человека, который мог часами обсуждать устройство гавани, состояние дорог или цены на продовольствие.
Однажды местный чиновник принёс ему отчёт о расходах.
— Ваше величество, — начал он, — для выполнения всех ваших распоряжений потребуются дополнительные средства.
Наполеон поднял голову.
— А сколько можно сэкономить?
Чиновник растерялся.
— Я не совсем понимаю, государь.
— Вы принесли мне просьбу о дополнительных деньгах. Но прежде чем просить, следует выяснить, куда уходят имеющиеся.
Он внимательно изучил документы, сделал несколько пометок и вернул бумаги.
— Начните с этого. Остров небольшой, но это не значит, что здесь можно позволить себе беспорядок.
В этих занятиях проявлялась прежняя натура Наполеона. Он не умел просто существовать. Ему необходимо было управлять, менять, строить, организовывать. Даже лишившись империи, он продолжал вести себя как государственный деятель.
Но за внешней деятельностью скрывалась глубокая тревога.
Он знал, что во Франции восстановлена монархия Бурбонов. На престол взошёл Людовик XVIII, брат казнённого Людовика XVI. Новый король обещал сохранить некоторые завоевания революции и предоставить французам конституционную хартию, однако возвращение старой династии вызывало недовольство у многих военных, чиновников и сторонников прежнего режима.
Наполеон получал известия из Франции. Ему сообщали о настроениях армии, о действиях нового правительства, о спорах вокруг земель, приобретённых в годы революции, и о том, как прежние офицеры постепенно теряли своё влияние.
Особенно его беспокоило отношение Бурбонов к ветеранам.
— Они забывают, что армия не состоит из придворных, — сказал он однажды одному из своих приближённых. — Эти люди сражались не за старые фамилии. Они сражались за Францию, которую сами считали своей.
— Но король обещал сохранить их права.
— Обещания хороши до тех пор, пока их исполняют.
На острове с Наполеоном находилась его мать Летиция. Она пережила взлёт и падение сына, видела его коронацию и отречение, но не позволяла себе ни чрезмерной радости, ни отчаяния. Для неё он по-прежнему оставался ребёнком, которого когда-то провожали с Корсики во Францию.
Однажды вечером они сидели на террасе. Внизу шумело море, а на горизонте медленно гасло солнце.
— Ты опять думаешь о Франции, — сказала Летиция.
— Откуда ты знаешь?
— Я слишком долго тебя знаю.
Наполеон усмехнулся.
— А о чём же мне думать? Здесь всё спокойно.
— Спокойствие не всегда враг человеку.
— Иногда оно похоже на тюрьму.
Летиция внимательно посмотрела на сына.
— Ты всю жизнь хотел быть свободным от чужой власти. Теперь у тебя нет над собой короля, нет министров, которые спорят с тобой, нет армии, которая требует приказов. И всё же ты несчастлив.
— Потому что мне не дали закончить начатое.
— А когда ты собирался закончить? После следующей победы? После следующего договора? После ещё одной завоёванной страны?
Наполеон не ответил.
— Ты всё время куда-то шёл, — продолжила она. — Но никогда не спрашивал себя, сколько людей останется позади.
Он поднялся и подошёл к ограждению террасы.
— Я хотел создать порядок в Европе.
— Возможно. Но люди не всегда хотят того порядка, который им приносят на штыках.
Эти слова задели его. Он привык спорить с противниками, опровергать доводы министров и убеждать генералов, но с матерью спорить было труднее. Она знала его слишком давно, чтобы верить красивым объяснениям.
Вскоре на Эльбу приехала Мария Валевская с сыном Александром. Их встреча была недолгой, но для Наполеона имела большое значение. Мария не была женщиной, которая требовала от него прежней власти или пыталась вернуть себе положение при дворе. Она приехала увидеть человека, к которому когда-то испытывала искреннее чувство.
Они говорили о прошлом, о сыне, о Польше, о переменах в Европе. Наполеон интересовался судьбой Александра и старался уделять ему внимание.
— Он должен получить хорошее образование, — сказал он Марии. — И не должен зависеть от чужой милости.
— Я постараюсь сделать всё, что смогу.
— Я тоже не оставлю его без поддержки.
Мария смотрела на него и видела, насколько он изменился. В его поведении ещё сохранялась прежняя энергия, но за ней чувствовалась усталость человека, который слишком долго жил в состоянии непрерывной борьбы.
— Ты мог бы теперь жить спокойно, — сказала она.
— Ты тоже думаешь, что я способен на это?
— Я думаю, что человек иногда должен остановиться.
— А если он остановится, когда ещё не всё потеряно?
Мария не стала отвечать.
Она понимала, что Наполеон не примет островную жизнь как окончательную судьбу. Он мог заниматься дорогами, портами и хозяйством, но его мысли всё равно возвращались к Франции.
Тем временем отношения с новым правительством становились всё напряжённее. Обещанное денежное содержание выплачивалось нерегулярно. Сведения о политической обстановке доходили до Эльбы с опозданием, но Наполеон внимательно следил за каждым сообщением. Он знал, что многие французские офицеры недовольны, что часть населения не принимает возвращение Бурбонов и что прежняя армия ещё не забыла своего императора.
Он также понимал, что союзники не намерены вечно сохранять за ним свободу действий. Эльба была островом, но не неприступной крепостью. За ним наблюдали, а его дальнейшая судьба оставалась предметом дипломатических обсуждений.
Однажды вечером к Наполеону вошёл один из его приближённых.
— Государь, пришли новые известия из Франции.
— Что там?
— Недовольство растёт. Многие офицеры говорят о том, что при Бурбонах их унижают. Некоторые вспоминают вас.
Наполеон взял письмо и прочитал его до конца.
— Значит, Франция ещё не решила, чего хочет.
— Возможно, она устала от перемен.
— Франция устала от войны. Но это не означает, что она довольна тем, что получила взамен.
Он подошёл к окну. Внизу, в порту, покачивались корабли. Море казалось спокойным, но Наполеон знал, что под этой гладью скрываются течения, способные изменить направление движения судна.
На Эльбе он впервые за много лет оказался в положении человека, который должен ждать. Но ожидание не было его природой. Он собирал сведения, наблюдал за событиями, принимал посетителей и всё чаще возвращался к одной мысли: во Франции ещё оставались люди, готовые снова признать его власть.
Остров, который должен был стать концом его политической жизни, постепенно превращался в место, откуда мог начаться новый поход.
Наполеон ещё не знал, каким будет его следующий шаг. Но он уже перестал думать об Эльбе как о последнем пристанище.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ
СТО ДНЕЙ
В феврале 1815 года на Эльбе стояла необычная тишина. Наполеон всё чаще получал известия из Франции, и каждое новое сообщение укрепляло его убеждение: возвращение Бурбонов не принесло стране того спокойствия, на которое рассчитывали союзники.
Армейские офицеры жаловались на унизительное отношение, ветераны теряли прежнее положение, чиновники опасались за своё будущее. Среди населения росло раздражение из-за возвращения эмигрантов, которые теперь требовали восстановить прежние привилегии и вернуть утраченную собственность. Люди, пережившие революцию и годы империи, не желали снова становиться подданными старого порядка.
Наполеон внимательно следил за происходящим. Он понимал, что недовольство ещё не означает готовности к восстанию, но видел в нём возможность, которой нельзя пренебрегать.
Однажды вечером он собрал ближайших соратников.
— Франция не забыла меня, — сказал он.
— Но союзники не позволят вам вернуться, государь, — возразил один из присутствующих.
— Союзники находятся далеко. А Франция — рядом.
— Они могут направить против вас армии.
Наполеон усмехнулся.
— Для этого им сначала придётся узнать, что я уже во Франции.
Он не объявлял о своих намерениях заранее. Подготовка велась осторожно. На Эльбе имелись небольшие военные силы, несколько кораблей и люди, готовые последовать за ним. Этого было недостаточно для обычной военной экспедиции, но Наполеон рассчитывал не на численность, а на политическую обстановку и на то, что его имя снова откроет двери, которые ещё недавно казались закрытыми.
26 февраля 1815 года его корабли покинули остров.
На борту находились около тысячи человек, включая солдат, офицеров и верных ему приближённых. Экспедиция направилась к южному побережью Франции. Море было неспокойным, но погода позволила избежать серьёзных задержек.
1 марта Наполеон высадился в заливе Жуан, неподалёку от Антиба.
Он ступил на французскую землю без фанфар, без торжественных приветствий и без прежнего величия. Перед ним лежала страна, которую он покинул почти год назад, но теперь он возвращался не как законный правитель, а как человек, объявленный низложенным и находившийся под наблюдением европейских держав.
Солдаты построились на берегу. Наполеон осмотрел их ряды.
— Мы не пришли воевать против Франции, — произнёс он. — Мы пришли вернуть Франции право самой решать свою судьбу.
Затем отряд двинулся в сторону Гренобля.
Путь был трудным. Дороги проходили через горные районы, где каждое движение колонны можно было заметить издалека. Наполеон понимал, что королевские войска могут попытаться остановить его ещё до того, как он достигнет крупных городов.
Весть о высадке быстро распространилась. Людовик XVIII направил против него военные подразделения, надеясь остановить движение прежде, чем оно превратится в массовое восстание.
Но происходило именно то, чего опасался королевский двор.
Солдаты, отправленные против Наполеона, не желали стрелять в человека, которого ещё недавно считали своим императором. Некоторые части переходили на его сторону, другие просто отказывались выполнять приказы.
В районе Лаффре путь ему преградил батальон королевских войск. Солдаты заняли позицию и направили ружья на приближавшуюся колонну.
Наполеон приказал своим людям остановиться.
Он вышел вперёд один, снял шляпу и направился к солдатам.
— Солдаты! — произнёс он. — Узнаёте ли вы меня? Если среди вас есть человек, который хочет убить своего императора, пусть стреляет.
На несколько мгновений всё замерло.
Офицеры королевского батальона смотрели на него, не решаясь отдать приказ. Затем в рядах послышались голоса. Кто-то опустил ружьё, кто-то вышел из строя, а вскоре солдаты уже кричали, приветствуя Наполеона.
Он не торжествовал. Только повернулся к своим людям и продолжил путь.
В Гренобле к нему присоединились новые военные подразделения. Весть о переходе солдат на его сторону вызвала сильнейшее впечатление по всей стране. Королевская власть теряла контроль над ситуацией.
Луи и Пьер в это время находились неподалёку от Лиона. После отречения они вернулись к гражданской жизни, но известие о возвращении Наполеона застало их врасплох.
Луи первым прочитал газету.
— Пьер, ты только послушай! Наш император высадился во Франции!
— Не кричи так. Я слышу.
— Он идёт на Париж!
Пьер забрал у него газету и перечитал сообщение.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Конечно. Снова поход, снова армия, снова наш старый командир.
— А если его остановят?
Луи пожал плечами.
— Тогда мы хотя бы узнаем, чем заканчиваются самые невероятные истории.
Пьер долго смотрел на бумагу. Он не забыл ни России, ни Березины, ни Лейпцига. Но вместе с тем он помнил, каким был Наполеон в дни, когда его армия верила в себя и казалась непобедимой.
— Я пойду к нему, — сказал он наконец.
Луи улыбнулся.
— Я знал, что ты это скажешь.
20 марта 1815 года Наполеон вошёл в Париж. Людовик XVIII покинул столицу накануне и бежал в сторону Бельгии. Встреча Наполеона с парижанами оказалась торжественной, хотя настроение общества оставалось неоднозначным. Одни приветствовали его возвращение, другие опасались новой войны, третьи просто ждали, чем закончится очередная перемена власти.
Так начались Сто дней — короткий период между возвращением Наполеона и его окончательным падением.
Власть была восстановлена, но положение императора уже не походило на прежнее. Европа не признала его возвращения. В Вене продолжался конгресс, на котором представители великих держав обсуждали послевоенное устройство континента. Когда пришло известие о высадке Наполеона, участники переговоров восприняли её как угрозу всему установленному порядку.
Они объявили его нарушителем мира и начали готовить новые армии.
Наполеон пытался показать, что его возвращение не означает намерения снова завоевать Европу. Он предложил конституционные изменения, стремился привлечь умеренных политиков и заверить иностранные державы в мирных намерениях. Но его словам уже не доверяли.
Он назначил Бенжамена Констана участвовать в подготовке нового государственного устройства, вернул на службу часть прежних чиновников, обратился к народу и армии. Однако времени оставалось мало.
Вскоре Пьер и Луи добрались до Парижа. Они увидели на улицах знакомые императорские знамена, услышали разговоры о новой кампании и поняли, что история снова повернулась к войне.
— Ну вот, — сказал Луи, — опять всё начинается.
— Только теперь мы знаем, чем это может закончиться.
— Может быть, на этот раз иначе.
Пьер посмотрел на него.
— Ты всё ещё веришь в счастливый конец?
— Я верю, что человек имеет право надеяться. Даже если ему уже приходилось ошибаться.
В начале июня Наполеон отправился к армии. Союзные войска сосредоточивались в Бельгии. Там находились две крупные армии: англо-союзная под командованием герцога Веллингтона и прусская под командованием фельдмаршала Блюхера. Наполеон решил ударить по ним прежде, чем они смогут соединить силы.
16 июня французская армия сражалась при Линьи против пруссаков. Наполеон одержал победу, вынудив Блюхера отступить, но не смог уничтожить его армию. В тот же день при Катр-Бра французские войска не сумели отбросить англо-союзные силы Веллингтона.
Император считал, что союзники разделены и теперь можно добиться решающего результата.
Он ошибался лишь в одном: прусская армия, несмотря на поражение, не собиралась уходить с поля окончательно. Блюхер намеревался соединиться с Веллингтоном.
17 июня начался дождь. Французские колонны двигались по размокшим дорогам, кавалерия и артиллерия теряли скорость. Наполеон рассчитывал настигнуть англичан и разбить их до подхода пруссаков, но погода осложнила движение.
Вечером армия остановилась неподалёку от Ватерлоо.
Наполеон смотрел на тёмные поля, освещённые редкими кострами. Он знал, что утром начнётся решающее сражение.
Возможно, последнее в его жизни.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ
ВАТЕРЛОО. ПОСЛЕДНИЙ ПРИКАЗ
Утро 18 июня 1815 года наступило под тяжёлыми облаками. Земля после ночного дождя оставалась влажной, дороги превратились в вязкую грязь, а поля вокруг Ватерлоо скрывались в тумане. Французские солдаты просыпались, проверяли оружие, подтягивали ремни, искали сухие патроны. Многие понимали, что сегодня им предстоит сражение, от которого зависит судьба императора и всей Франции.
Пьер и Луи находились в составе французской армии. Они уже не были молодыми солдатами, впервые услышавшими выстрелы в Италии. Их лица изменились, волосы местами поседели, а движения стали осторожнее. Но привычка действовать под огнём осталась.
Луи осмотрел поле.
— Красиво, если забыть, зачем мы здесь.
— Не думаю, что сегодня кому-нибудь удастся забыть.
— Ты опять прав. Это начинает раздражать.
Пьер улыбнулся. Впервые за долгое время он почувствовал, что рядом с ним находится человек, которому не нужно ничего объяснять.
На противоположной стороне поля располагалась армия Веллингтона. Англичане, голландцы, бельгийцы и немецкие контингенты занимали оборонительные позиции. Перед их линией находились укреплённые усадьбы Угумон и Ла-Э-Сент, которые могли стать ключевыми пунктами сражения.
Наполеон прибыл на позиции рано утром. Он осмотрел расположение войск, выслушал доклады маршалов и ещё раз изучил местность. Ему требовалось прорвать центр противника, разорвать его линию и не позволить Веллингтону дождаться пруссаков.
Но утренний дождь задержал начало атаки. Артиллерии требовалась более сухая почва, чтобы тяжёлые орудия могли эффективнее вести огонь, а ядра не вязли в размокшей земле. Наполеон не хотел начинать наступление, пока не будет уверен, что артиллерийская подготовка принесёт нужный результат.
Веллингтон тем временем укреплял оборону и внимательно следил за французскими передвижениями. Он понимал, что Наполеон постарается нанести главный удар по центру или правому участку его линии. Английский командующий рассчитывал выдержать натиск до прибытия Блюхера.
Около половины двенадцатого французская артиллерия открыла огонь.
Грохот пушек прокатился над полями. Земля вздрагивала, в воздух поднимались клубы дыма и пыли. Затем французская пехота двинулась к Угумону, намереваясь захватить усадьбу и отвлечь силы противника от главного направления.
Но защитники Угумона оказали ожесточённое сопротивление. Бои за усадьбу затянулись и превратились в кровавую борьбу за каждый двор, каждую стену и каждую дверь.
Луи увидел, как неподалёку от него упал молодой французский солдат.
— Пьер!
Они бросились к нему. Юноша был ранен в плечо и пытался подняться.
— Не двигайся, — сказал Пьер. — Сейчас перевяжем.
— Я могу идти, — прошептал солдат.
— Тогда сначала перестань спорить.
Луи помог ему отойти за укрытие. В этот момент над их головами пролетели ядра, и земля осыпалась комьями.
— Похоже, сегодня нас решили не жалеть, — сказал Луи.
— А ты ожидал другого?
К полудню французская армия усилила давление на позиции Веллингтона. В районе Ла-Э-Сент развернулись тяжёлые бои. Французская пехота пыталась овладеть усадьбой, но англо-союзные подразделения удерживали её, используя стены и здания как оборонительные укрепления.
Наполеон наблюдал за сражением с командного пункта. Он видел, что сопротивление противника сильнее ожидаемого. Французские атаки не приносили решающего результата, а время работало против него.
Вскоре он получил известие о движении прусских войск. Их передовые части приближались с востока. Наполеон поручил маршалу Груши преследовать пруссаков после Линьи, но тот не сумел воспрепятствовать соединению Блюхера с Веллингтоном.
Теперь угроза становилась реальной.
— Сколько времени нам нужно, чтобы закончить с англичанами? — спросил император.
Никто не решился ответить уверенно.
Наполеон снова посмотрел на поле.
— Тогда придётся закончить быстрее.
В середине дня французская кавалерия начала мощную атаку на позиции союзников. Войска Веллингтона построились в плотные пехотные каре, выставив штыки наружу. Французские всадники несколько раз пытались прорвать эти построения, но наталкивались на стену огня и стали.
Поля покрывались павшими лошадьми и людьми. Крики раненых смешивались с грохотом орудий. Кавалерийские атаки, которые должны были сломить противника, постепенно теряли силу.
Пьер и Луи оказались среди пехотинцев, которым приходилось отражать контратаки союзников.
— Они держатся, — крикнул Луи.
— Вижу!
— Почему они не бегут?
— Потому что знают, что мы хотим, чтобы они побежали.
Луи перезарядил ружьё.
— Тогда придётся убедить их иначе.
Около четырёх часов французам удалось добиться определённого успеха в районе Ла-Э-Сент. Овладение этой усадьбой ослабило центр обороны Веллингтона, и Наполеон надеялся использовать возникшую брешь. Однако прусские войска уже приближались к правому флангу французской армии. Противнику удавалось постепенно увеличивать давление, и Наполеону приходилось одновременно решать две задачи: продолжать наступление против Веллингтона и сдерживать подходившие силы Блюхера.
Он направил против пруссаков часть войск, но этого оказалось недостаточно, чтобы остановить их продвижение.
Вечером Наполеон бросил в бой Императорскую гвардию — своё последнее надёжное средство. Старые гвардейцы шли вперёд с уверенностью людей, которые привыкли побеждать и не сомневались в силе собственного имени.
Но на этот раз противник не отступил.
Союзные войска встретили гвардейцев плотным огнём. Французская атака захлебнулась. В рядах солдат впервые за долгое время распространился слух, что гвардия отступает.
Для армии Наполеона это было страшнее многих поражений. Пока гвардия оставалась непоколебимой, солдаты верили, что сражение ещё можно выиграть. Теперь эта вера рушилась.
По полю прокатились крики о поражении. Некоторые части начали отходить, другие пытались удержать позиции. Пруссаки усиливали давление, англо-союзные войска переходили в наступление.
Пьер увидел, как солдаты вокруг него стали отступать.
— Луи! Держись ближе!
— Я здесь!
Они пытались пробиться через поток людей, но строй уже распался. Повсюду двигались повозки, всадники, пехотинцы, раненые. Кто-то бросал оружие, кто-то продолжал стрелять, кто-то искал своего командира.
В какой-то момент Луи остановился и посмотрел назад.
— Где он?
— Кто?
— Император. Где Наполеон?
Пьер не знал. Он видел только дым, людей и смятение.
Наполеон ещё пытался восстановить порядок. Он перемещался среди войск, отдавал распоряжения, стремился остановить бегущих и организовать оборону. Но армия уже не слушалась прежних приказов. Отступление превращалось в бегство.
Позднее вокруг него ещё собирались отдельные подразделения, и гвардейцы пытались прикрыть отход. Но исход сражения был решён. Веллингтон и Блюхер добились победы, а французская армия потеряла возможность продолжать кампанию.
Наполеон покидал поле Ватерлоо, не в силах изменить произошедшее.
Он ещё не знал всех подробностей, не знал точного числа погибших и пропавших без вести, но понимал главное: его армия потерпела поражение, которое уже невозможно было представить временной неудачей.
Ночью Пьер и Луи добрались до дороги, по которой отступали французские части. Они были измучены, покрыты грязью и пороховой пылью. Луи сел на обочину и закрыл лицо руками.
— Всё-таки конец, — произнёс он.
Пьер опустился рядом.
— Похоже на то.
— Мы столько лет шли за ним. Италия, Египет, Австрия, Пруссия, Россия… А теперь всё закончилось на каком-то поле в Бельгии.
— Не на поле. Всё началось гораздо раньше.
Луи посмотрел на него.
— Когда?
Пьер задумался.
— Наверное, тогда, когда мы перестали понимать, зачем продолжаем идти.
Они замолчали.
Вдали ещё слышались отдельные выстрелы. На дороге тянулись обозы, люди искали товарищей, раненые просили воды. Французская армия отходила к границе, оставляя за собой поле, на котором решилась судьба Наполеона.
Ватерлоо стало последней большой битвой его военной карьеры. Но для самого императора расплата ещё не закончилась: впереди были второе отречение, новое изгнание и остров Святой Елены, где ему предстояло прожить последние годы жизни, вспоминая всё, что он завоевал и всё, что потерял.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ
ДОРОГА В НИКУДА
После Ватерлоо Наполеон вернулся во Францию человеком, который потерял почти всё, что составляло смысл его прежней жизни. Он ещё оставался императором по собственному убеждению и по формальным документам, но власть уже ускользала из его рук. Армия отступала, политические противники поднимали головы, а в Париже всё громче требовали от него нового отречения.
Он прибыл в столицу 21 июня 1815 года. В Елисейском дворце его ожидали министры и представители власти. На их лицах не было прежнего почтения. Все понимали, что повторить события марта уже невозможно: Европа не позволит Наполеону снова вернуться к власти, а Франция не располагает силами для продолжения войны.
— Государь, — начал один из министров, — положение крайне тяжёлое.
— Я знаю положение своей армии.
— Речь не только об армии. Союзные войска снова движутся к Франции. В столице растёт тревога. Палата представителей требует решения.
— Какого решения?
Министр замялся.
— Отречения.
Наполеон посмотрел на него с холодным недоверием.
— Вы уже забыли, что произошло после моего первого отречения?
— Никто этого не забыл, государь.
— Тогда вы должны понимать, что новое отречение не остановит войну.
— Возможно. Но оно может дать Франции возможность сохранить хотя бы часть своего положения.
Наполеон отвернулся. Он понимал, что спорить с этими людьми бесполезно. Они больше не верили в его способность победить, а некоторые уже искали способ договориться с союзниками, чтобы сохранить собственные должности.
22 июня он подписал второе отречение от престола. На этот раз он объявил, что отказывается от власти в пользу своего сына, которого называли Наполеоном II. Но европейские державы не собирались признавать маленького наследника императором, и вскоре во Франции было восстановлено правление Бурбонов.
Наполеон оказался в положении человека, который ещё вчера распоряжался судьбами государств, а сегодня не мог решить даже вопрос о собственном передвижении.
Он поселился в Мальмезоне, бывшей резиденции Жозефины. Она умерла в мае 1814 года, вскоре после его первого отречения, и теперь дом, в котором когда-то проходили счастливые и несчастливые годы их совместной жизни, встретил его тишиной.
В комнатах всё напоминало о прошлом. Мебель, картины, книги, знакомые предметы. Наполеон останавливался перед некоторыми вещами, словно ожидал увидеть Жозефину, входящую из соседней комнаты.
Однажды он задержался у её портрета.
— Ты бы не одобрила всего этого, — произнёс он тихо.
Ответа, разумеется, не было.
Он вспомнил их первую встречу, молодость, письма из Италии, ревность, ссоры и тот день, когда ради наследника он решил расстаться с женщиной, которая любила его задолго до того, как он стал императором. Тогда ему казалось, что государственные интересы требуют такой жертвы. Теперь он не мог вернуть ни прежнюю жизнь, ни саму Жозефину.
В Мальмезоне он принимал немногих посетителей. Иногда приходили старые соратники, некоторые из которых ещё сохраняли к нему преданность. Другие предпочитали не показываться. Наполеон знал, что после нового отречения ему придётся покинуть Францию, но не желал торопить события.
Он ещё надеялся, что союзники позволят ему уехать в Америку. Там он мог бы начать новую жизнь вдали от европейских монархов, заниматься сельским хозяйством, писать воспоминания, наблюдать за развитием молодой республики.
— Америка, — сказал он однажды своему приближённому. — Страна, где человек может начать всё сначала.
— Вы действительно готовы отказаться от Европы?
Наполеон усмехнулся.
— Европа отказалась от меня. Это не совсем одно и то же.
Но дорога в Америку оказалась закрыта.
Союзные армии приближались к Парижу, и Наполеон понимал, что его присутствие во Франции может стать поводом для нового политического кризиса. Он отправился к атлантическому побережью, рассчитывая найти корабль, который доставит его за океан.
В Рошфоре он оказался в окружении людей, каждый из которых предлагал свой совет. Одни рекомендовали воспользоваться небольшим судном и попытаться прорваться через британскую блокаду. Другие считали такой путь слишком опасным.
— Британцы контролируют море, — сообщил один из офицеров.
— Значит, нужно найти способ обойти их.
— Их корабли находятся почти у всех выходов из гавани.
Наполеон подошёл к окну. За ним виднелись мачты судов.
— Я прошёл через Альпы, пересёк пустыни, переправлялся через реки под огнём противника. И теперь мне говорят, что я не могу покинуть гавань?
— Государь, это не вопрос храбрости. Это вопрос возможности.
Он замолчал.
В начале июля Наполеон принял решение сдаться британцам. Он рассчитывал на великодушие английского правительства и надеялся, что его отправят в Америку или предоставят возможность жить в уединении.
15 июля 1815 года он поднялся на борт британского корабля «Беллерофонт».
Капитан Фредерик Мейтленд встретил его с соблюдением военных приличий. Наполеон держался спокойно, разговаривал с офицерами, интересовался устройством корабля и не проявлял тревоги. Но он уже понимал, что теперь его судьба зависит не от собственных приказов, а от решений людей, которые ещё недавно считались его противниками.
Он смотрел на берег, постепенно удалявшийся за кормой.
— Франция остаётся позади, — сказал один из сопровождавших его людей.
— Франция останется со мной, куда бы я ни отправился, — ответил Наполеон.
Корабль направился в сторону Англии. Наполеон ещё надеялся, что его просьба будет услышана. Он подготовил обращение к британскому правительству, в котором ссылался на право человека искать убежище в стране, известной своими законами и свободами.
Но англичане имели другие намерения.
Для них Наполеон оставался опаснейшим политическим символом, вокруг которого в любой момент могли собраться новые сторонники. Они не собирались позволять ему жить в Европе, а тем более возвращаться во Францию.
Пьер и Луи к тому времени уже расстались. Пьер отправился на юг, к родным, а Луи решил остаться в Париже. Они встретились в последний раз неподалёку от дороги, ведущей из города.
— Ты уверен, что больше не вернёшься в армию? — спросил Луи.
— Уверен.
— А если снова начнётся война?
Пьер посмотрел на него.
— Тогда пусть её ведут те, кто ещё не понял, что она забирает.
Луи протянул ему руку.
— Мы с тобой многое пережили.
— Слишком многое.
— И всё-таки я рад, что встретил тебя.
Пьер крепко пожал его руку.
— Я тоже.
Они разошлись в разные стороны. Ни один из них не знал, увидятся ли когда-нибудь снова.
На британском корабле Наполеон продолжал наблюдать за морем. Он ещё не знал, куда его отправят, но уже понимал, что прежняя жизнь закончилась окончательно. Позади оставались Франция, армия, корона и люди, которые когда-то называли его своим императором. Впереди была неизвестность, не похожая ни на один из походов, которые он совершал прежде.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ
СВЯТАЯ ЕЛЕНА
Английское правительство приняло решение отправить Наполеона на остров Святой Елены — далёкую британскую территорию в южной части Атлантического океана. Выбор был продиктован не столько желанием наказать бывшего императора, сколько стремлением исключить любую возможность его нового возвращения к власти.
Святая Елена находилась далеко от европейских берегов. Её скалистые берега поднимались над океаном, а крутые склоны затрудняли высадку и передвижение. Остров был удобен для наблюдения и почти невозможен для побега без корабля, готового преодолеть огромные расстояния.
Когда Наполеону сообщили о решении, он воспринял его с внешним спокойствием.
— Значит, меня отправляют на край света.
— Таково решение британского правительства.
— Они боятся, что я снова вернусь.
— Они считают это необходимой мерой безопасности.
Наполеон усмехнулся.
— Человек, который потерял империю, всё ещё кажется им опаснее целых армий.
В октябре 1815 года он прибыл на остров. Первоначально его разместили в доме Бриарс, а затем он поселился в Лонгвуде — усадьбе, расположенной на возвышенности, где ветер почти никогда не стихал. Дом был сырым, помещения плохо отапливались, а климат оказался тяжёлым для человека, привыкшего к европейским дворцам и умеренным условиям.
Его сопровождали несколько верных людей, среди которых были граф Бертран, генерал Монтолон, граф де Лас Каз и камердинер Луи Маршан. Они помогали ему в быту, вели записи, разговаривали с ним и старались скрасить однообразие жизни.
Поначалу Наполеон пытался сохранить прежний распорядок. Он вставал рано, занимался чтением, принимал посетителей, диктовал воспоминания, обсуждал историю и политику. Иногда прогуливался по территории усадьбы, но британские власти ограничивали его передвижения и внимательно следили за каждым шагом.
Особенно напряжёнными были отношения с губернатором острова сэром Хадсоном Лоу. Он строго исполнял распоряжения правительства и считал необходимым ограничивать свободу Наполеона. Между ними часто возникали споры по поводу условий содержания, посещений и переписки.
Однажды Лоу потребовал, чтобы Наполеон соблюдал установленные правила передвижения.
— Вы должны понимать, — сказал губернатор, — что я отвечаю за безопасность острова.
— А я должен понимать, что меня лишили свободы без суда, — ответил Наполеон.
— Вы бывший глава государства, чьё возвращение может снова привести Европу к войне.
— Я уже не глава государства.
— Именно поэтому вам следует принять своё положение.
Наполеон посмотрел на него с холодной усмешкой.
— Вы говорите со мной так, будто я один из ваших заключённых. Возможно, вы забыли, с кем имеете дело.
— Я помню, сэр. Но здесь вы находитесь под британской охраной.
После этого разговора Наполеон долго молчал. Он понимал, что Лоу не намерен менять свою позицию. Между ними не было доверия, а каждое новое ограничение превращало пребывание на острове в унизительную борьбу за мелочи.
Но главным испытанием была не охрана и не губернатор. Главным испытанием становилось время.
Дни повторялись. Утренние прогулки, чтение, разговоры, письма, воспоминания. За окном менялась погода, над океаном проходили штормы, а корабли появлялись у берегов лишь изредка. Наполеон больше не получал донесений о передвижении армий и не мог отдавать приказы маршалам.
Он начал диктовать воспоминания о своих походах и государственных преобразованиях. Лас Каз записывал его рассказы, стараясь сохранить не только факты, но и интонации бывшего императора. Наполеон вспоминал Италию, Египет, Аустерлиц, Тильзит, Москву, Ватерлоо. Иногда он подробно описывал сражения, иногда возвращался к людям, с которыми когда-то работал.
Однажды Лас Каз спросил:
— Ваше величество, если бы вы могли вернуться к началу, вы поступили бы иначе?
Наполеон долго смотрел на него.
— Человек, который прожил жизнь, не может вернуться к её началу. Он может только смотреть на свои поступки с того места, где оказался.
— Но если бы вам снова предложили власть?
— Вы хотите узнать, отказался бы я?
— Да.
Наполеон усмехнулся.
— Власть редко спрашивает человека, готов ли он к ней. Она приходит тогда, когда её уже невозможно игнорировать.
— Значит, вы не сожалеете?
— Я сожалею о многом. Но не о том, что пытался изменить мир.
Лас Каз записал эти слова. Он понимал, что Наполеон не собирается представать перед потомками только побеждённым человеком. Он хотел объяснить собственные решения, показать свою логику и оставить после себя нечто большее, чем воспоминания о проигранной войне.
Однако со временем здоровье Наполеона стало ухудшаться. Он жаловался на боли в животе, слабость, потерю аппетита. Иногда ему становилось лучше, но затем приступы повторялись. Он всё чаще оставался в комнате и меньше гулял.
В 1818 году Лас Каз покинул остров после конфликта с британскими властями. Для Наполеона это стало тяжёлым ударом: он потерял одного из самых преданных собеседников и человека, который помогал ему превращать воспоминания в связное повествование.
Оставшиеся соратники продолжали заботиться о нём. Бертран и Монтолон старались поддерживать привычный порядок, Маршан следил за его повседневными нуждами. Наполеон всё чаще говорил о прошлом, о Франции, о сыне, которого почти не видел и который жил в Австрии под именем герцога Рейхштадтского.
Он спрашивал о нём, интересовался его воспитанием, пытался узнать, помнит ли мальчик отца. Но сведения доходили редко, а встречи оставались невозможными.
Однажды вечером Наполеон попросил принести портрет сына. Он долго рассматривал изображение.
— Он вырос бы другим человеком, — сказал он Маршану.
— Ваше величество, он ещё молод.
— Да. И, возможно, это к лучшему.
Он положил портрет на стол.
— Я хотел оставить ему империю. А оставил только имя.
В последние годы Наполеон всё больше интересовался историей. Он обсуждал античных полководцев, рассуждал о Риме, о судьбах государств, о том, почему одни империи переживают своих создателей, а другие исчезают вместе с ними.
Иногда он говорил о своих ошибках. Он понимал, что война в Испании истощила Францию, что поход в Россию стал катастрофой, что отказ от разумного мира после побед лишил его возможности сохранить завоевания. Но признание отдельных ошибок не означало отказа от прежних убеждений.
— Я мог бы остановиться раньше, — сказал он однажды. — Но тогда я уже не был бы тем человеком, которым стал.
Маршан стоял рядом и не решался отвечать.
Наполеон посмотрел в окно. Над океаном сгущались облака. Где-то далеко находилась Франция, где его имя уже превращалось в легенду, а люди спорили о его заслугах и преступлениях, победах и поражениях.
Он больше не мог вернуться туда. Остров Святой Елены стал последней границей его мира.
Весной 1821 года состояние Наполеона резко ухудшилось. Боли усилились, слабость стала постоянной. Врачи наблюдали за ним, но их возможности были ограничены. Сам он всё чаще оставался в постели и говорил с близкими о смерти.
5 мая 1821 года Наполеон Бонапарт умер в Лонгвуде на острове Святой Елены. Ему было пятьдесят один год.
Рядом находились люди, которые оставались с ним до конца. Они видели, как постепенно угасал человек, перед именем которого когда-то склонялись короли и дрожали армии.
После смерти Наполеона начались споры о причинах его болезни. Долгое время обсуждалась версия отравления мышьяком, однако современные исследования не дали убедительных оснований считать насильственную смерть установленным фактом. Наиболее вероятной причиной стала тяжёлая болезнь желудка, возможно связанная с раком, от которого умер его отец.
Его похоронили на острове, в долине у источника, среди деревьев, вдали от европейских столиц. На могиле первоначально не стали размещать надпись с именем, поскольку британские власти и французские представители не пришли к согласию относительно формулировки.
Так завершилась жизнь человека, который начинал как сын небогатой корсиканской семьи, стал генералом революционной Франции, первым консулом, императором и властителем значительной части Европы, а умер вдали от родины, под надзором тех, кого когда-то побеждал.
Но смерть не завершила его историю. Наполеон оставил после себя не только воспоминания о войнах и завоеваниях. Его законы, административные преобразования, военная организация и политические решения продолжали влиять на европейскую жизнь. Одни видели в нём спасителя Франции, другие — человека, чьи амбиции принесли континенту неисчислимые страдания.
И, пожалуй, именно поэтому его судьба не перестала волновать людей даже спустя столетия: величие оказалось неотделимым от расплаты, а победы — от вопросов, на которые не существует простого ответа.
ГЛАВА ШЕСТИДЕСЯТАЯ
ЧЕЛОВЕК БЕЗ ИМПЕРИИ
Прошло несколько лет после смерти Наполеона, но имя его не исчезло из разговоров европейских столиц. Оно продолжало жить в воспоминаниях солдат, в спорах дипломатов, в книгах историков и в судьбах людей, которые когда-то служили ему, сражались против него или просто однажды увидели его на площади, в театре, на дороге, среди грохота пушек и пыли походных колонн.
Одни произносили это имя с восхищением, другие — с неприязнью. Для одних он оставался человеком, который изменил устройство Европы и заставил старые монархии содрогнуться. Для других — властителем, чьи амбиции принесли континенту неисчислимые страдания. И те и другие находили в его жизни достаточно доказательств своей правоты.
Но за пределами этих споров существовал ещё один Наполеон — тот, которого почти невозможно было увидеть на парадных портретах. Человек, который когда-то скучал по Корсике, писал матери, ревновал жену, радовался рождению сына, боялся предательства, ошибался, надеялся и иногда, оставаясь один, испытывал ту же пустоту, что и любой другой человек, потерявший самое дорогое.
На Святой Елене от него отняли почти всё, что прежде составляло его существование. Не было больше армии, которая ждала приказа. Не было министров, прислушивавшихся к каждому слову. Не было дворцов, где его появление заставляло людей подниматься со своих мест. Даже европейская земля, которую он когда-то пересекал от одной столицы до другой, осталась за океаном, недоступная и далёкая.
Остался остров.
Остались море, ветер, узкие комнаты Лонгвуда и несколько человек, каждый из которых по-своему участвовал в последней главе его жизни.
Иногда Наполеон подолгу смотрел на горизонт. Он знал, что оттуда не придёт ни армия, ни посланник с предложением мира, ни корабль, который увезёт его обратно во Францию. И всё же человеческая надежда устроена странно: даже понимая невозможность возвращения, человек порой продолжает ждать.
Однажды, во время беседы с Лас Казом, Наполеон заговорил о своей молодости.
— Вы знаете, — произнёс он, задумчиво глядя в окно, — я ведь никогда не думал, что проживу такую жизнь. В детстве мне казалось, что мир огромен и несправедлив, а человеку остаётся только найти в нём своё место.
— Вы нашли его, государь, — осторожно заметил Лас Каз.
Наполеон усмехнулся.
— Нашёл? Возможно. Но я слишком долго принимал своё место за весь мир.
Он замолчал, словно сам удивился этой фразе. Потом добавил:
— Человек начинает с желания изменить собственную судьбу. А заканчивает тем, что пытается изменить судьбы миллионов. И далеко не всегда понимает, где следует остановиться.
Лас Каз не ответил. Он уже знал, что некоторые слова Наполеона лучше не прерывать.
Император вспоминал Францию, Италию, Египет, снежные дороги России. В памяти возникали лица тех, кто шёл рядом с ним и не вернулся. Дезе, Ланн, Дюрок, Понятовский, бесчисленные солдаты, чьи имена никогда не попадут в исторические хроники. Иногда он называл их по именам, словно снова видел перед собой людей, стоявших у походного костра.
Он вспоминал и сына.
Наполеон Франсуа Жозеф Шарль, которого когда-то называли королём Рима, рос вдали от отца. Император надеялся, что однажды мальчик продолжит его дело, но история распорядилась иначе. Сын пережил отца лишь ненамного и умер в Вене в 1832 году, так и не получив возможности самостоятельно определить свою судьбу. Между ними лежали годы разлуки, государственные расчёты и решения взрослых, которые ребёнок не мог ни понять, ни изменить.
— Я хотел оставить ему Францию, — однажды сказал Наполеон. — А оставил воспоминание о ней.
Он не договорил. Возможно, впервые за долгое время ему нечего было добавить.
В последние месяцы жизни он всё чаще возвращался к прошлому. Но воспоминания не всегда подчинялись порядку, который можно было бы назвать историей. Сражения сменялись семейными сценами, имена маршалов — именами женщин, торжественные церемонии — простыми разговорами, давно забытыми подробностями.
И среди этих воспоминаний вновь появлялась Жозефина.
Она не разделила с ним последние годы. Её не было рядом на Эльбе, не было на борту «Беллерофонта», не было в Лонгвуде. Она умерла задолго до того, как он оказался на далёком острове. Но память о ней не принадлежала ни одному из его поражений. Она существовала отдельно — как напоминание о времени, когда Наполеон ещё не был окружён непроницаемой стеной императорского величия.
Он не мог вернуть ни её, ни ту молодость, в которой они когда-то верили, что впереди у них целая жизнь.
И, быть может, именно поэтому некоторые воспоминания причиняли ему больше боли, чем воспоминания о проигранных сражениях.
В Европе тем временем постепенно менялось отношение к человеку, которого ещё недавно старались представить исключительно как угрозу. Его имя становилось частью истории, а история, в отличие от политических памфлетов, не умеет долго довольствоваться одними обвинениями или восхвалениями. Она сохраняет и достижения, и ошибки, и последствия поступков.
Гражданский кодекс, получивший название Наполеоновского, продолжал действовать во Франции и оказывал влияние на правовые системы других государств. Административные преобразования, созданные при нём учреждения, принципы организации государственной службы пережили падение империи. Но вместе с этим память о бесконечных войнах продолжала хранить имена погибших, разрушенные города и судьбы семей, которым уже не суждено было дождаться возвращения близких.
Величие не отменяло расплаты. А поражение не стирало сделанного.
Наполеон умер 5 мая 1821 года. Его тело осталось на острове, вдали от Франции, которую он так хотел видеть своей и которую так и не смог удержать. Похоронили его в долине у источника, среди зелени и тишины, подальше от дворцовых залов и военных парадов. На могиле долгое время не было привычной для императора пышной надписи. Казалось, сама земля Святой Елены не знала, как следует назвать человека, который лежал в ней.
Но память продолжала возвращать его домой.
В 1840 году, спустя девятнадцать лет после смерти, останки Наполеона были перевезены во Францию. Корабль с его прахом вошёл в гавань, и Париж встретил возвращение бывшего императора торжественной церемонией. Люди, которые никогда не видели его живым, пришли проститься с ним. Среди них были ветераны, старики, молодые люди, для которых Наполеон уже принадлежал не настоящему, а легенде.
Пятнадцатого декабря его останки были помещены в Доме инвалидов. Там, под величественным куполом, он обрёл покой на французской земле, о которой столько говорил и за которую столько сражался.
И всё же возвращение праха не могло вернуть прожитую жизнь.
Империя не воскресла. Маршалы не собрались вокруг него. Армии не подняли знамёна. Никто больше не ждал его приказа.
Осталась только память — противоречивая, беспокойная, не желавшая укладываться в простые определения.
Может быть, в этом и заключалась последняя ирония его судьбы. Человек, который стремился распоряжаться временем и историей, в конце концов сам оказался во власти времени. Он хотел оставить потомкам империю, но оставил им нечто более сложное: пример человеческого честолюбия, его созидательной силы и его разрушительных пределов.
И если когда-нибудь кто-нибудь спросит, кем был Наполеон, одного ответа ему не дадут. Он был корсиканским мальчиком, французским генералом, первым консулом, императором, победителем и побеждённым. Он был мужем, отцом, другом и противником. Он был человеком, который поднялся невероятно высоко и заплатил за это почти всем, что мог иметь.
Но прежде всего он был человеком.
А человек, даже ставший частью истории, не перестаёт нуждаться в простом человеческом понимании.
ЭПИЛОГ
ТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ ПОСЛЕ ВЕЛИЧИЯ
История редко бывает справедлива к тем, кто оказывается рядом с великими людьми. Их имена порой остаются в тени, их поступки оценивают через призму чужих побед и поражений, а их чувства кажутся незначительными на фоне событий, изменивших судьбы государств. Но за каждой большой историей стоят человеческие жизни, и далеко не все из них помещаются в официальные хроники.
Наполеон ушёл из жизни на далёком острове, оставив после себя империю, которой больше не существовало, и имя, которое продолжало волновать Европу. Но задолго до его последнего изгнания другая история уже завершилась — история женщины, с которой начинался его путь к вершине.
Жозефина.
После развода с Наполеоном она поселилась в Мальмезоне. Когда-то этот дом был одним из самых любимых мест императорской четы. Здесь принимали гостей, обсуждали государственные дела, устраивали праздники, здесь Жозефина окружала себя цветами и редкими растениями, словно пыталась создать небольшой мир, в котором не было бы места войне и политическим интригам.
Теперь всё изменилось. Наполеон находился на Эльбе, а затем вновь вернулся во Францию, пережил Сто дней и потерпел окончательное поражение. Жозефина не стала участницей этих событий. Она уже не могла ни разделить его надежды, ни увидеть его последнее отречение, ни узнать, что остаток жизни он проведёт на острове посреди Атлантики.
Она не вышла замуж снова. После двух браков — с Александром де Богарне и Наполеоном — её семейной жизнью стали дети, внуки, друзья и люди, которые продолжали посещать Мальмезон. Она сохранила достоинство и привычку к независимости, хотя прекрасно понимала, что её прежнее положение уже никогда не вернётся.
Её сын Эжен стал одним из наиболее уважаемых военачальников и государственных деятелей своего времени. Дочь Гортензия пережила непростые годы, связанные с падением империи и судьбой собственной семьи. Жозефина заботилась о них, радовалась внукам и старалась не позволять прошлому окончательно завладеть настоящим.
Когда весной 1814 года в Париж вошли войска союзников, среди них находился российский император Александр I. Он посетил Жозефину в Мальмезоне. Их общение было проникнуто взаимным уважением. Александр не относился к ней как к побеждённой императрице; напротив, он видел перед собой женщину, которая пережила крушение целого мира, но не утратила ни обаяния, ни душевного достоинства.
В конце мая Жозефина сопровождала его во время прогулки. Погода была прохладной, и вскоре она почувствовала недомогание. Болезнь быстро усилилась. Врачи не смогли её спасти.
Двадцать девятого мая 1814 года Жозефина умерла в Мальмезоне. Ей было пятьдесят лет.
В этой смерти не было ни громких залпов, ни военных знамен, ни торжественных речей. Рядом находились близкие, а за окнами продолжалась обычная жизнь. Женщина, которая когда-то носила корону императрицы французов, ушла из мира так же, как уходят тысячи людей, оставляя после себя дом, воспоминания и тех, кто будет ещё долго произносить её имя с любовью.
Она не увидела Святой Елены. Не узнала, как Наполеон будет вспоминать её в последние годы, как станет возвращаться мыслями к их совместной молодости. И не могла знать, что через несколько лет после её смерти он окончательно исчезнет из европейской политики, оставив после себя лишь воспоминания, документы и спорное наследие.
Между ними осталась целая жизнь, которую они прожили не вместе. Но ни развод, ни годы, ни расстояние не могли отменить того, что когда-то они были близки и что каждый из них занимал особое место в судьбе другого.
В последующие годы Мальмезон постепенно становился местом памяти. Здесь сохранялись вещи, напоминавшие о прежней жизни, о праздниках, разговорах, о времени, когда Наполеон ещё возвращался домой после очередного похода, а Жозефина встречала его с надеждой и тревогой. В этих комнатах уже не было императорской четы, но оставалось нечто более долговечное, чем блеск двора, — следы человеческой привязанности.
В 1840 году, когда останки Наполеона возвратили во Францию, Жозефины уже не было среди тех, кто мог бы встретить его возвращение. Она не увидела торжественной церемонии в Париже, не услышала приветствий ветеранов и не узнала, что человек, с которым она когда-то делила корону, наконец обрёл последнее пристанище на родной земле. История словно развела их по разным берегам: он вернулся во Францию мёртвым, она ушла из жизни задолго до его возвращения.
Но, пожалуй, именно поэтому их судьбы так прочно переплелись в памяти потомков. Наполеон остался символом эпохи, Жозефина — её человеческим лицом. За императорскими портретами, государственными решениями и военными картами стояли двое людей, которым, как и всем остальным, хотелось любви, понимания и простого семейного счастья.
А что же осталось после Наполеона?
Остались дороги, проложенные по его приказу, государственные учреждения, созданные при нём, законодательные принципы, пережившие смену режимов. Остались произведения искусства, дворцы и памятники. Остались воспоминания солдат, которые когда-то шли за ним через горы и пустыни, через снег и огонь. Остались письма, в которых великий полководец порой оказывался всего лишь нетерпеливым мужем, скучающим по жене, или отцом, мечтающим увидеть сына.
Но остались и могилы. Их было слишком много, чтобы поместить все имена на памятные плиты. Остались вдовы, сироты, опустевшие дома, города, которым пришлось восстанавливаться после войн. Для них история Наполеона не была чередой блистательных побед и грандиозных замыслов. Она измерялась годами ожидания, потерянными близкими и несбывшимися возвращениями.
Возможно, именно поэтому спустя столетия мы продолжаем спорить о нём. В нём трудно отделить одно от другого: талант полководца — от ответственности правителя, государственные преобразования — от завоевательных войн, личное мужество — от чрезмерного честолюбия. Он не был ни безупречным героем, ни воплощением абсолютного зла. Он был человеком своей эпохи, но человеком, чьи решения затронули судьбы миллионов.
И всё-таки в конце этой истории мне хочется вспомнить не коронацию в соборе Парижской Богоматери, не Аустерлиц, не Москву и даже не Ватерлоо.
Мне хочется вспомнить молодого генерала, который когда-то писал письма Жозефине, торопил курьеров, ревновал, ждал ответа и верил, что впереди у него ещё целая жизнь. Вспомнить женщину, которая любила его, сопровождала на первых ступенях восхождения и однажды оказалась перед необходимостью уступить место династическим расчётам. Вспомнить мальчика с Корсики, который ещё не знал, что однажды его имя будет произноситься во всех европейских столицах.
Ведь прежде чем стать историей, каждый человек проживает свою жизнь. И никакое величие не освобождает его от её простых, неизбежных законов.
Наполеон стремился оставить после себя бессмертие. Он не смог сохранить империю, не смог удержать рядом всех, кого любил, и не смог вернуться из изгнания живым. Но он остался в памяти человечества — со всеми своими победами, ошибками, противоречиями и потерями.
И, может быть, главный вопрос его судьбы заключается не в том, почему он потерял власть, а в другом: стоило ли всё завоёванное того, что пришлось за это отдать?
Ответ каждый читатель найдёт сам.
Потому что величие измеряется не только тем, насколько высоко человек поднялся. Иногда оно измеряется тем, что он сумел сохранить, когда всё остальное было потеряно.
ОТ АВТОРА. ОБ ИСТОРИЧЕСКОЙ ОСНОВЕ И ХУДОЖЕСТВЕННОМ ВЫМЫСЛЕ
Этот роман посвящён Наполеону Бонапарту — человеку, чья судьба стала одной из наиболее значительных и противоречивых страниц европейской истории.
В основу повествования положены реальные исторические события: рождение Наполеона на Корсике, Французская революция, итальянская и египетская кампании, приход к власти, провозглашение империи, наполеоновские войны, поход в Россию, отречение, Сто дней, Ватерлоо и последнее изгнание на остров Святой Елены.
При создании романа использованы известные исторические сведения о государственных деятелях, военачальниках и членах семьи Наполеона. Исторические обстоятельства и хронология послужили основой художественного повествования, однако отдельные диалоги, внутренние монологи, бытовые эпизоды и эмоциональные реакции персонажей являются литературной реконструкцией, а не документально зафиксированными свидетельствами.
Образы Пьера и Луи, двух простых солдат, проходящих через многие события эпохи, созданы автором как художественные персонажи. Их судьбы позволяют взглянуть на большую историю глазами людей, для которых решения императоров и полководцев оборачивались повседневной опасностью, потерями, дружбой и надеждой.
Автор не ставил перед собой задачу оправдать или осудить Наполеона. Его целью было показать сложность человеческой личности, в которой выдающийся талант мог соседствовать с ошибками, государственный размах — с личной уязвимостью, а стремление к величию — с неспособностью вовремя остановиться.
Историческая достоверность событий и свобода художественного осмысления в этом произведении не противопоставляются друг другу. Они служат общей цели — рассказать не только о судьбе императора, но и о цене, которую платят люди за великие замыслы.
/ 12.05.2012 /
Свидетельство о публикации №226111801667