Я-прокурор ваша честь! Роман. Глава 15
А потом была «Матильда».
Для меня она началась не с кино, а с веры. Для миллионов людей - и для меня - Николай Второй не персонаж исторического анекдота, а святой, убитый с детьми в подвале. Мне до сих пор трудно объяснить людям, что для меня это была не война с фильмом. Для меня это было - про память. Мне казалось, что о нём нельзя говорить так легко.
Весной 1890 года в Петербурге по Театральной улице разъезжались кареты: в Императорском театральном училище был выпускной спектакль. За кулисами Императорского театра всегда пахло одинаково: пылью вековых бархатных кулис, пудрой, свежей канифолью и едва уловимым, тревожным ароматом женского пота, смешанного с дорогими французскими духами. В этот запах весной 1890 года впервые вошел двадцатидвухлетний наследник, цесаревич Николай Александрович
Государь Александр III, огромный, седой, тяжёлый, как памятник самому себе, приехал поздравить выпускниц и ужинал с воспитанницами. Рядом сидел наследник, двадцатидвухлетний Николай, застенчивый, с мягким взглядом и безупречными манерами, за которыми скрывалась неуверенность.
Напротив, сидела семнадцатилетняя Матильда Кшесинская, дочь знаменитого танцовщика, маленькая, быстрая, тоненькая, как статуэтка из севрского фарфора, с дерзким взглядом черных, горящих глаз и ямочками на щеках. Семнадцатилетняя Матильда –Маля.
- Будьте украшением и славой нашего балета, - прогудел тогда великан-император Александр III, подталкивая смущенного сына к дебютантке. - А вы, цесаревич, не слишком волочитесь за ней.
Это было благословение и проклятие одновременно. Она запомнила эту фразу на всю жизнь, вместе с другим: взглядом цесаревича, который смотрел на неё чуть дольше, чем позволял этикет.
Так по её воспоминаниям начинается эта история. Других свидетелей почти нет, есть только дневники Николая, сдержанные, как отчёты, и мемуары Кшесинской, написанные спустя десятилетия, когда от империи остались одни декорации.
Их роман начался не с бури, а с робких взглядов, коротких записок, передаваемых через верных людей, и визитов цесаревича в театр, где он сидел в царской ложе, не отрывая бинокля от ее фуэте. Она крутила тридцать два оборота, и с каждым витком его сердце кружилось все быстрее.
Летом они виделись в лагерях. Гвардия стояла под Красным Селом, по вечерам играла музыка, и наследник, обязанный быть примерным сыном, находил поводы приезжать туда, где жила она. Дневник его скуп: «Был у М. К.», «Поздно вернулся». Но в этой скупости слышно то, чего не скажешь вслух: он счастлив и знает, что это ненадолго.
Он, воспитанный строго и в страхе перед отцом, впервые принадлежал себе. Она была не придворной барышней, а артисткой, то есть существом из другого мира, где чувство не обязано быть политикой.
Вскоре появился особняк на Английском проспекте. Это была не роскошь, а «норка», где два молодых человека, один из которых будущий император, пытались играть в обычную жизнь. Там не было золоченого холода Зимнего дворца. Там пахло жареными каштанами, корицей и свободой. Он приходил почти тайком. Её Николай - застенчивый, с мягкими васильковыми глазами, еще не раздавленный тяжестью грядущей короны, - приходил сюда просто «Ники». Он снимал военный мундир, пил чай с печеньем и слушал ее звонкий, заразительный смех. Она потом писала, что в те годы думала о нём как о будущем муже, хотя понимала, что это невозможно
Матильда любила его? Безусловно. Но в этой любви пылкой польки с самого начала жила и другая страсть - амбиция. Ей нравилось видеть, как будущий самодержец шестой части суши преклоняет колени перед балетной туфелькой.
А Ники… Ники отдыхал. Но за спиной Матильды, в полумраке его мыслей, всегда стояла другая тень - высокая, строгая, холодноватая девушка с берегов Рейна. Аликс. Принцесса Гессенская.
Историческая правда, в отличие от позднейших бульварных романов, была тихой и беспощадной. Никаких ночных побегов, яда и истерик на балах.
Невозможность имела имя: Алиса Гессенская. Николай увидел её ещё юношей, а в 1894 году влюбился всерьёз и надолго. Его письма и дневники этого времени полны тревоги: родители против, сама Алиса колеблется из-за веры, а он, никогда не бывший бунтарём, вдруг упрямо повторяет: «только она». Весной 1894 года в Кобурге, Аликс наконец согласилась принять православие и стать его женой. Николай был счастлив религиозным, экстатическим счастьем. Вернувшись в Петербург, он встретился с Матильдой на Волхонском шоссе в последний раз.
Они сидели в экипаже. За окном шумели березы. Николай плакал - он действительно искренне оплакивал свою уходящую юность. Матильда сжимала батистовый платок, чувствуя, как власть над будущим России навсегда ускользает из ее маленьких ручек. Он обещал, что останется ее другом, обещал помощь и защиту. И слово свое сдержал. Но дверь захлопнулась.
По её рассказу, он оставался нежен и просил обращаться к нему на «ты», если ей понадобится помощь. Она писала ему «ты», и он, говорят, не запретил. Это единственная привилегия, которую он оставил: не любовь, а доступ. «Я был так счастлив с тобой… Это навсегда останется самым светлым воспоминанием моей молодости», — написал он ей.
А затем началась другая жизнь. В Ливадии мучительно умирал отец. В Петербург приехала невеста в траурном платье. Зазвенели колокола Ходынки, предвещая катастрофу.
Осенью 1894 года Александр III умер.
Николай стал императором, а его роман с балериной стал историей, о которой надо молчать.
Дальше всё как в хорошем романе, только без морали. Николай женился, его жизнь стала семейной хроникой: дочери, наследник, болезнь, Распутин, война.
Позже, в мемуарах советских времен, в романах эмигрантов и современных киносценариях, эту историю раскрасят ядовитыми красками. Придумают тайные свидания после свадьбы, ребенка Матильды, якобы рожденного от царя, и неистовую ревность молодой императрицы Александры Федоровны.
А что же Матильда? Она не ушла в монастырь. Ее оскорбленная гордость требовала реванша. Если нельзя быть императрицей, можно стать королевой императорской семьи.
Кшесинская осталась на сцене и в жизни. Она сделала невероятное: взяла в плен сердца сразу двух великих князей - Сергея Михайловича, который осыпал ее драгоценностями и виллами, и Андрея Владимировича, кузена Николая, который был моложе ее и в итоге стал ее мужем. Петербург шептался: «Кшесинская держит в руках всех Романовых». Рождение сына в 1902 году, особняк в стиле модерн на Кронверкском проспекте. Она стала фигурой, с которой считаются, и той, о ком шепчутся.
Но между ними сохранилась тонкая нить: прежняя близость, превращённая в вежливость. Она иногда просила его о мелочах, он иногда помогал. Это не любовь, и не дружба, а следы того, что когда-то было и чего нельзя ни забыть, ни вернуть.
Настоящие «семейные неурядицы» начались именно тогда. Двор возмущался. Вдовствующая императрица Мария Федоровна поджимала губы. Директора Императорских театров увольнялись один за другим, потому что стоило Матильде надуть губки и пожаловаться «наверх», как любое ее требование - будь то партия в балете или запрет надевать определенный костюм - исполнялось по мановению царской руки.
Александра Фёдоровна знала о прошлом мужа. Мы не знаем, сколько боли это ей причиняло: она не оставила на этот счёт ничего, кроме общей подозрительности к петербургскому свету. Но можно представить женщину, замкнутую и ревнивую, которая понимает, что у её мужа была жизнь до неё и что какая-то часть её, осталась вне её власти.
Николай II не спал с Матильдой Кшесинской больше никогда. В его сердце царила только Аликс - до фанатизма, до гибельного отречения от всего мира ради тишины Царского Села. Но царь испытывал перед Малей вину. Ту самую мужскую вину, за которую расплачиваются казенными заказами, титулами и попустительством.
Миф о роковой страсти, сломавшей империю, родился много позже. Людям всегда проще верить, что короны падают из-за шелеста шелковых юбок, а не из-за законов истории и слабости монаршей воли.
История быстро обросла выдумками.
Миф первый: роман продолжался после свадьбы. Нет оснований так считать. Николай был очень верным мужем, и ни дневники, ни письма, ни мемуары не говорят обратного.
Миф второй: он хотел жениться на ней. Это невозможно ни по закону, ни по характеру. Он был слишком послушен долгу, чтобы даже мечтать о таком, и сам называл свою жизнь «службой».
Миф третий: Александра терзалась и мстила. Это красиво, но недоказуемо. Ревность в её письмах не превращается в расправу. Её ревность была молчаливая, глухая.
Аликс знала о Матильде. Николай, с его кристальной, почти болезненной честностью, показал невесте свои дневники перед свадьбой. Аликс простила: «Что прошло, то прошло и никогда не вернется…» - записала она на полях. Но забыть не смогла. Для замкнутой, нелюбимой петербургским светом царицы балерина Кшесинская оставалась символом того легкого, грешного, насмешливого Петербурга, который отвергал ее, правильную и чопорную немку.
Миф четвёртый: сцены страсти, пожары, дуэли, безумие. Это кино, а не история.
Настоящий роман был тише: чай, поздние возвращения, молчание, прощание без скандала.
В 1917 году балтийские матросы топтали сапогами наборный паркет в ее роскошном особняке на Петроградской стороне, с балкона которого Ленин кричал о революции. Это почти насмешка судьбы: дом любовницы последнего императора стал штабом тех, кто его уничтожил. Матильда бежала за границу - в чемоданах звенели романовские бриллианты, но прошлое рассыпалось в прах. Сама она потом вышла замуж за Андрея Владимировича и прожила почти сто лет, пережив и Николая, и империю.
А потом был Ипатьевский подвал. И тихий, кроткий человек с васильковыми глазами принял пули вместе с той самой нелюбимой двором Аликс и их детьми. Он погиб вместе с семьёй, оставив после себя дневники, в которых любовь к жене и детям почти вытеснила политику. Она писала мемуары, в которых любовь к цесаревичу превратилась в воспоминание о юности, когда мир ещё казался прочным.
Так заканчивается эта история: два человека, которые могли бы стать семьёй, стали символами эпохи. Он олицетворяет её закат, она её блеск.
Много лет спустя в Париже девяностолетняя сухонькая старушка с гордой осанкой - светлейшая княгиня Романовская-Красинская, - смотрела в окно на серый дождь. В ее памяти Николай Александрович, её Никки всегда оставался мальчиком. Не святым страстотерпцем, не «Кровавым» царем, не символом павшей эпохи.
Он оставался тем робким юношей, который когда-то стоял на пороге ее гримерной, мял в руках фуражку и пах морозным петербургским воздухом и несбывшимся счастьем. Всё остальное - сплетни, романы, кинематограф - было лишь пеплом, оставшимся от одного мимолетного, чистого пожара их невозможной юности.
Это и есть настоящая история этой исторической пары, без мифов, выдумки и фарса.
Сначала мне принесли обращение.
Граждане просили проверить фильм «Матильда», который еще не вышел в широкий
прокат. Режиссёры, которые считают простых граждан простофилями, играют на их чувствах. Но у нас страна такая, все знают историю. Людей возмущало изображение отношений будущего императора Николая Второго и балерины Матильды Кшесинской.
Я прочитала.
- Фильм кто-нибудь видел? - спросила помощника.
- Есть трейлер и материалы.
- То есть целиком нет?
- Нет.
- А обращений сколько?
Он назвал число. И их становилось всё больше.
Когда я узнала, что картина должна получить прокатное удостоверение и совсем скоро выйти на экраны, я написала генпрокурору: прошу проверить, не оскорбит ли фильм религиозные чувства верующих. Одно письмо - а вокруг вырос ураган.
Ну что-ж, ураган так ураган. Я не привыкла отступать.
Я направляла запросы, требовала проверок, выступала публично. Для меня это было защитой человека, которого церковь признала святым, и защитой чувств верующих. Для режиссера и сторонников фильма мои действия выглядели давлением на искусство.
Я знаю, что обо мне тогда говорили и писали. Знаю про шутки, мемы и карикатуры. Знаю, что для многих я стала «той самой депутаткой, которая воюет с кино».
Я писала обращения, одно за другим. Мне отвечали, проверки ничего не находили, а я писала снова. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: многие видели в этом упрямство, граничащее с одержимостью. Возможно, в чём-то они были правы. Но я никогда не умела делать вполсилы. Если я во что-то верю, то иду до конца, даже когда все вокруг крутят пальцем у виска.
Мы собирали подписи коллег, готовили слушания о духовной безопасности, я говорила с трибуны то, что думаю: у государства, кроме бюджета, есть и душа. В ответ - федеральные сюжеты, карикатуры, экспертиза, в которой специалисты потом не узнали собственных подписей, ночные звонки, угрозы. Мне ли их бояться - я же крымский прокурор, иммунитет выработан. Но была усталость особого рода: когда тебя изображают то юродивой, то карьеристкой, а чаще - тем и другим одновременно.
- Вы хотите запретить кино, которого не видели? - спросила журналистка.
- Я хочу, чтобы компетентные органы проверили материалы.
- Но вы уже называете фильм оскорбительным.
- По опубликованным фрагментам.
- Фрагмент не фильм.
- Иногда фрагмента достаточно, чтобы увидеть отношение автора.
- А иногда нет.
Она была права в последней фразе. Но тогда я не хотела это признавать.
Конфликт рос. Письма, экспертизы, заявления. Вокруг фильма появились люди, готовые угрожать кинотеатрам. Я осуждала насилие, но мои слова уже жили рядом с их поступками. Публичная кампания перестала принадлежать мне.
На заседании коллега сказал:
- Ты понимаешь, что тебя используют?
- Кто?
- Все. Сторонники получают мученицу. Противники - цензора. Фильм получает рекламу.
- А я?
- А ты уверена, что защищаешь истину.
- Я и защищаю.
- Истина не всегда нуждается в прокурорском запросе.
Я обиделась.
Потом фильм получил прокатное удостоверение и вышел. Мир не рухнул. Николай Второй не перестал быть исторической фигурой и святым для верующих. Зато я стала для многих человеком одной темы.
На встречах меня спрашивали не о коррупции и не о законах.
- Вы «Матильду» смотрели?
- Нет.
- Тогда как боролись?
Ответ, который раньше казался ясным, стал звучать слабее.
Я не отказалась от своих убеждений. Но впервые задумалась, где проходит граница между верностью и одержимостью. Если человек защищает святыню методами, которые рождают ненависть, что именно он защищает?
Вера должна была делать меня спокойнее.
Я становилась жестче.
Духовник говорил о смирении.
- Смирение не означает молчать, - отвечала я.
- Не означает.
- Тогда в чем проблема?
- В том, слышите ли вы кого-нибудь, кроме себя.
Я слышала.
Просто не соглашалась.
Это удобная разница.
Работа в Думе продолжалась. Я готовила инициативы, занималась обращениями, пыталась проверять сведения о доходах. Чем глубже входила в парламентскую жизнь, тем яснее видела: правила существуют, но их применение зависит от отношений, влияния и политической воли.
- У нас нет оснований, - говорили мне.
- Давайте проверим.
- Проверка создаст скандал.
- Если нарушений нет, скандал закончится.
- Вы не понимаете.
Эту фразу я слышала слишком часто.
Возможно, действительно не понимала. Я пришла из системы, где решение должно было лежать в деле. В политике многое существовало без бумаги.
Я продолжала требовать бумагу. Поэтому становилась все более одинокой.
Свидетельство о публикации №226111801670