Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Oтцовские хроники. Ч. I
Деревня находилась в северной части Орловской области, в Тельчинском районе этой области, в лесостепной зоне и в пределах центральной части Среднерусской возвышенности, к северу от реки Каменки (левый приток Оки), на расстоянии примерно 18 километров (по прямой) к западу от города Мценска, ныне административного центра этого района.
Она называлась Глебово. Интересно, что нашего сына мы назвали Глебом, совершенно не связывая его имя с названием деревни.
Просто он родился таким крепышом, что это имя просто само его нашло.
В семье проживали, по крайней мере, и две сестры отца (по его рассказам). Отец родился, когда его отец (мой прадед) уже неожиданно умер. Тот работал маляром, и когда он красил луковицу местной церкви, вдруг на село неожиданно налетел ледяной ливень с ветром, прадед не успел спуститься и сильно промерз.
Простуда, по-видимому, перешла в воспаление легких, а может, и скоротечную чахотку, и он скоропостижно скончался, так и не дождавшись появления на свет божий своего последнего сына Георгия.
Прадед был подкидышем, воспитывался в сиротском доме, его мать, богатая мещанка, тайно от мужа содержала этот греховный плод любви.
А прабабка по матери, Варвара, являлась экономкой у купца первой гильдии, владельца, в частности, нескольких винокуренных заводов по производству водки, магазинов.
Прапрадед по этой линии, судя по отчеству прабабки, был Михаил, не знаю, был ли зарегистрирован их брак с прабабкой, скорее всего, нет, ведь это ещё происходило до отмены крепостного права, когда регистраций гражданской состояний как таковой для крестьян не существовало, как не было и фамилий в нашем понимании.
Этим, наверное, и объясняется тот феномен, что половина братьев и сестер отца носила одну фамилию, а половина — другую. Двое из братьев носили фамилию Федоров, а старшие — Иванковых.
Старший брат отца, Иванков Иван Николаевич, с кавказским обликом прапрадеда, говорил, что одна из фамилий происходит от уличного прозвища. По семейной легенде, национальность у этого пращура была армянин, это доказывается горячим вспыльчивым южным характером многих представителей поколений семьи, в частности у моего отца, и мелькающей во многих лицах заметных черт кавказского облика.
Недавно мой сын Глеб сдал свою слюну на генетический анализ, он подтвердил наличие армянской крови.
Вместе с семьей жили и невестки со своими детьми, а старшие сыновья постепенно уходили друг за другом в город, сначала на приработки зимой, а потом на постоянную работу, и когда отцу исполнилось лет двенадцать, он остался единственным мужиком в семье.
Ну а раз единственный — значит, и пахота на тебе, на лошадке с деревянной сохой. Да, в 20-е годы прошлого века крестьяне Орловщины пахали ещё сохой.
Моя бабушка по матери, которая жила с нами в Ершове, не верила отцу — в Заволжье с их тяжелыми сухими глинистыми почвами, где при пахоте упряжка быков с однолемешным плугом выворачивала при осенней пахоте глыбы размером до полуметра, ручки плуга мог держать только крепкий мужик.
Наверное, напрасно не верила, субпесчанистые подзолистые почвы, образовавшиеся при раскорчевке леса на Орловщине, очень легко поддавались обработке.
Отец рассказывал о своем голодном детстве. Когда своего хлеба изо ржи — в Орловской губернии пшеничка на бедных почвах росла плохо — не хватало до новин, т. е. до нового хлеба, весной в него добавляли и картошку, а бывало, и кору деревьев в самый недород.
Картошка выручала, давая обычно неплохой урожай, а кроме того, была капуста, огурцы, редька, брюква.
Непременным атрибутом крестьянского стола являлся хлебный квас с редькой. Часто из кваса делали «тюрю» — это смесь кваса с ржаным хлебом, с добавлением толики льняного или конопляного масла.
В изобилии шла в пищу и квашеная капуста, которую ели с картошкой, или готовили во все времена года щи из кислой капусты. Бывало и толика молока малым, когда корова отелится.
Отцу запомнился в детстве так называемый «ситный хлеб» — это «улучшенный», как сказали бы сейчас, класса «премиум», хлеб из обыкновенной ржаной муки, просеянной через сито.
Ничего вкуснее этого хлеба в детстве он не ел. И много лет спустя, уже будучи взрослым и приехав к матери на побывку, он попросил у нее испечь такой хлеб. Его матушка, Мария Михайловна, сначала рассмеялась, а потом и всплакнула: «Эх, Егорка, это тогда он тебе нравился, а сейчас ты и есть-то его не будешь».
Но нельзя ту жизнь видеть только в черных красках. Жилось таким образом тогда почти всем на деревне, и люди, особенно дети, лучшей доли не знали и не видели, а посему до времени не особенно сетовали на судьбу.
Были в деревне и свои развлечения, особенно зимой, когда спадала сельская страда. Отец рассказывал, как он с другими детишками затаскивал со двора на крутой берег реки Каменки, на краю деревни, конные сани, и, загнув оглобли, вся ребячья ватага с визгом неслась на санях к реке.
Затащить в гору тяжелые, с окованными полозьями сани детишки не могли, и обычно сани простаивали на берегу реки Каменки до ранней весны, когда снег частично стаивал и конь мог вытащить сани на пригорок.
Зимние церковные праздники ожили в памяти отца каким-то особенным, почти сказочным образом. Мороз щипал щёки, а внутри всё пело от предвкушения: вот-вот начнётся хождение от двора ко двору «со звездой». Деревенские детишки шли гурьбой, и над заснеженными крышами с дымком из труб, над искрящимися под луной сугробами плыли их голоса — раскатистые, звонкие, полные искренней радости.
Колядки лились будто сами собой, и в этом пении было что-то древнее, родное — будто не они сами их пели, а сама деревня учила их этому голосу, передавала его из поколения в поколение.
А потом — самое заветное: благодарность за радостный труд. Не монеты, не подарки, а живая, тёплая, настоящая деревенская снедь. Пироги, ещё пахнущие печью и пряными травами, крашеные яйца «писанки», куличи, от которых кружилась голова от сладкого аромата, и пасха — нежный, сладковатый творог, тающий на языке.
Каждый кусочек являлся не просто едой — он был знаком того, что тебя здесь видят, ценят, принимают. И детишки шли от дома к дому, прижимая к себе узелки с угощением, а мороз уже не казался злым — он только подчёркивал тепло, которое дарили люди.
Лето же являлось совсем другим — залитым солнцем, пахнущим травой, лесом и речной водой. В те годы, когда детство ещё не знало спешки, каждое утро было приключением. Река манила прохладой, и они бросались в неё с разбегу, чтобы потом, дрожа от восторга, снова и снова нырять в прозрачные волны.
А потом — в лес, в тот самый светлый орловский лес, где лиственные кроны сплетались в зелёный купол, пропускающий сквозь себя золотые лучи солнца. Там, среди папоротников и мха, прятались грибы, а на полянках краснели ягоды — и казалось, что весь этот мир создан только для того, чтобы его собирали и пробовали.
Позже, когда день уступал место сумеркам, наступало «ночное» — та особая пора, когда деревня затихала, мальчишки становились почти взрослыми. Рядом отдыхали кони, освободившиеся от дневной работы: они стояли, опустив головы, спокойные, и в этой тишине чувствовалась своя, лошадиная мудрость.
Мальцы сидели неподалёку, слушали, как шепчет трава, как где-то вдалеке кричит ночная птица удод, и верили, что в эти часы мир приоткрывает свои самые сокровенные тайны.
И сейчас, стоит только мне закрыть глаза, всё это возвращается: морозный воздух, запах пирогов, шелест листвы, тихое дыхание коней… Словно время не ушло, а просто спряталось в этих воспоминаниях, дожидаясь, когда его снова позовут.
Фото автора. Скриншот с бумажного.
Слева сидит моя бабушка по отцовской линии Мария, рядом с ним мой отец Георгий в мальчишеском возрасте, далее одна из сестер со своим дитем, потом сын среднего брата Кузьмы (Козьмы), который сгинул в первые месяца ВОВ, стоят слева направо старший брат отца Иван и средний брат Василий.
Свидетельство о публикации №226111802002
Андрей Эйсмонт 19.11.2026 03:34 Заявить о нарушении