У чужого огня

Григорий вошёл в мастерскую как-то боком и опустился на зелёный стул в углу.  На край верстака положил свёрточек:
— Чаю попьёшь.
— Ника шарлотку пекла? Запах обалденный.
— Пекла. Я сказал, что в гараже чаю попью, из термоса, а сам к тебе. Погреться.

Тоня знала, что слово это означало не то, что обычно в него вкладывают. Гриша ей не раз говорил, что с нею рядом тепло и спокойно, и его бы воля, он бы никогда не уходил со своего зелёного стула, который был когда-то облезлым и продавленным, а сейчас красовался новой обивкой.

Тоня снимала шпателем краску со старого комода, ей было и хорошо, что он рядом, и несколько напряжно.
— Как Ника?
— Нормально. Стирку затеяла, трудоголик. Ей надо уработаться, чтобы уснуть.
— Знакомое дело. Она отличная хозяйка. А у меня выпечка по большим праздникам.
— Ты тоже трудоголик, только ты делаешь то, что любишь, а она то, что надо, бежит по кругу, словно белка в колесе, пока не упадёт.
— Знаешь, когда мы с Никой были маленькими, я вечно то книжки читала, то рисовала, то мастерила что-то.  А Ника делала только правильные вещи. Шила на швейной машинке верхонки,  кепку отцу, мешочки под крупу. И её  всегда хвалили, и ставили мне в пример. Я никудышная была, и меня если любили, то просто так, а Ника из кожи вон лезла, чтобы похвалили, зарабатывала любовь. В ней много обид, и я не знаю, что с этим делать.
— Ничего не делать, — ответил он, — но я устал от этой гонки. Можно было бы пить, все мужики пьют по гаражам. А я к тебе хожу. Как к костру, или реке. Я бы вечно тут жил, рядом. Иногда мечтаю, ты не смейся, о том, как бы я стал котом и спал у тебя в ногах.
— Бери кружку с кипятком, заварка в пакетиках на окне. Шарлотку ешь. И иди потом домой. Мне тут немного осталось, дочищу и тоже пойду.
— Сын дома?
— У друга гостит, сейчас закончу и встречу его.
— В каком он нынче классе?
— В шестом.
— А мои в восьмом и девятом.
— Да, я знаю.
Они помолчали.

— Знаешь, — проговорил вдруг Григорий глухо, рассматривая свои руки, — я иногда боюсь, что сердце не выдержит. Я дома как на войне, держу равновесие из последних сил. Возьми меня к себе...
— Ну как вот, Гриша... Жаль мне тебя. А Ника сестра мне... И что дети наши скажут? Вся родня поднимется, заклюют нас. Шутка ли, старшая сестра у младшей мужа увела. Двое деток у вас, это им сердца рвать? Не смогу я , Гриша. Я боюсь лишнее слово тебе сказать, чтобы не сорвать с орбиты. Иди с миром, иди.

И он ушёл,  тихо притворив дверь. Она распрямилась, стяхнула ошмётки старой краски с фартука. Посмотрела в тёмное окно, словно в зеркало. Потом убралась в мастерской, выключила свет и долго глядела на белеющий в темноте комод, на светлый квадрат окна. Вышла, заперла дверь и поспешила в дом, в свой мир, привычно убаюкивая душевную боль.

Гриша ведь поначалу к ней сватался, а потом приехала Ника, порывистая, энергичная, закружила, поманила Григория, и он увлёкся, страсть у них была.

Хорошо,  что уехали они из посёлка. Тоня вышла замуж, в соседнее село, тайно вздыхая по Грише, сына родила. Муж оказался невозможно скупым, ревнивым. Чуял, видимо, что душа её не с ним рядом, не его женщина. Мучил, держал на голодном пайке. Решилась: ушла от него к матери, с одной сумкой и сыном на руках.
 
За больной матерью ухаживала до конца,  и жить осталась в родительском домике. Мама на неё дом переписала.

Тоня работала в Доме детского творчества,  увлеклась реставрацией мебели. Научилась счищать старый лак, из-под слоев краски доставать живое дерево. И постепенно это занятие стало основной работой, и сейчас деньги приносит. В наследство осталась ей отцовская мастерская, где тот табуретки и лавочки делал, когда был жив. Все его инструменты, верстак, заготовки деревянные — всё пригодилось.

Жизнь текла потихоньку, наладилась, устоялась. Сын учился, школа неподалёку. И вдруг год назад вернулись они, Гриша и Ника, с двумя мальчиками-погодками. Поселились на другом конце посёлка. Грише тётка дом оставила.

С сестрой у Тони были прохладные отношения, и мальчишки её дичились, редко в гости заглядывали. А вот Гриша зачастил. Говорил жене, что идёт в гаражи, что стояли на отшибе. Сам направлял стопы к Тоне.

Той сразу не понравились эти визиты. Но так хотелось внимания и тепла, и чувство старое, похороненное, забытое, ожило. Не гнала она мужа сестры, и к себе не пускала. Вот он и прописался на стуле у двери.

Знала Тоня, что если бы решилась она, позвала Гришу, он бы оставил Нику и к ней бы жить пришёл. Да только виделась ей чёрная непреодолимая полынья, через которую нельзя переплывать. Нельзя и всё.  А то, что заходит, греется у чужого тепла, так это ненадолго. Потому что поняла наконец Тоня: надоели ей эти игры. В последнее время поскорее отправляла она Гришу домой, и пересудов соседей не боялась. Потому что не было ничего, привиделось, и не будет ничего.

— Дядя Гриша снова заходил? — спросил сын.
— Заходил. Вот, шарлоткой угостил, ешь. Я завтра свою испеку.
— Мам, пусть он не ходит.
— Не будет. Ешь.


Рецензии
Доброго дня, Ольга!
Иногда встречаются в жизни случаи, когда сёстры становятся соперницами. Гриша любил старшую, но появилась младшая, заводная и энергичная, и он не устоял, влюбился и женился. Но первая любовь не заржавела, и он стал навещать старшую сестру. Сказалась его легкомысленность. Испортил жизнь Тоне: она вышла за нелюбимого, да ещё и по характеру тяжелого. Теперь одна воспитывает сына. А у Гриши с младшей двое детей. Он по-прежнему неустойчив. И только крепкий характер Тони позволяет сохраниться равновесию и ничего не ломать. Слаб Гриша как мужчина, душа у него раздвоилась. Но зато у Тони она цельная и правильная. Она не допустит глупости. И проживёт Гриша свою жизнь как святой. Ещё в пример будут ставить. А Тонин поступок незаметен, но он будет служить ей для внутренней гордости за себя! Интересный треугольник с кривой гипотенузой!
Всего доброго!
Василий.

Василий Храмцов   19.11.2026 09:18   •   Заявить о нарушении
Василий, безмерно Вам благодарна, прекрасная рецензия, до глубины души затронула. Как хорошо, что Вы есть. Без Вас здесь было бы пусто. Много читают, но молчат.

Ольга Коваленко-Левонович   19.11.2026 09:31   Заявить о нарушении