Слёзы белгородской весны. Глава 2. Подготовка

Прибыли мы к месту назначения глубокой ночью. Урал встал посреди снежного поля, окружённого лесами. У края леса рядами выстроились РСЗО. На самом поле расположились десятки средних и больших палаток. Я увидел первый в своей жизни военно-полевой лагерь. Не показушный лагерь, как это было у нас в Подмосковном Алабино, а реальный, предназначенный для масштабных учений. Первое, что мне хотелось узнать - как долго мы проторчим здесь. Командир быстро дал команду выгружать из грузовика палатку и её составляющие элементы: колья, опорную стойку, оттяжки, буржуйку, койки и т.д. Начали собирать палатку. Процесс этот довольно трудный, особенно, если учитывать, что все страшно хотели спать, так ещё командир орал на личный состав. К моему везению меня в какой-то момент поставили следить за вещами взвода. Уж не помню за что, но меня похвалил командир, хлопая по-товарищески по плечу. В эти моменты почему-то весь негатив напрочь отключался, а командир начинал казаться, в общем-то, неплохим человеком. Верховцев будто чувствовал, что он может наговорить нам любые гадости, а потом просто один раз сказать что-то хорошее и в миг убрать накопившийся осадок. К тому же долго держать злость на человека у меня редко получалось.
  Палатку взвод собрал. Расул вызвался в первую ночь быть истопником. Командир дал минуту, чтобы мы успели раздеться и лечь спать. Поскольку все думали только о сне, то проблем с этим не возникло. Все улеглись, но дальше произошёл неприятный инцидент. Нашему новичку Андрюхе Юрьев приказал что-то принести, на что Андрей отреагировал в духе: «Сам принесёшь». И вот тут-то понеслось …
Командир, сидя на кровати с закрытыми одеялом ногами, несколько раз ударил Андрюху то ли в грудь, то ли по руке. И, поливая шестислойным матом, пригрозил ему, что в случае неподчинения приказам сержантов, с ним церемониться не станет. Андрей стоял перед командиром с красным лицом и трясся. У нас никто не симпатизировал новичку, но в этот момент его было чертовски жалко. Такой была первая ночь в лагере. Ночь, когда мысли в голове были самые скверные. Я снова начал испытывать неприязнь к командиру. Уснул.
  Наутро лучи солнца пробивались в помещение палатки. У печки сидел Расул с убитым видом. Никогда я не видел его настолько уставшим.
 
Взвод, подъём! - доносится из уст Расула.

  Мы быстро оделись, построились у палатки. Командир обозначил задачи взвода, отметив, что нам постоянно следует помнить о дровах. Был определён порядок нарядов у печки по алфавиту. В итоге, мы с Валерой Ванисовым были назначены истопниками на следующую ночь. Юрьев, как самый прошаренный, пошёл помогать собирать палатку взводу военной полиции танкового полка. Где «танкисты» ночевали до этого, я так и не понял.
  Готовясь стать истопниками мы отправились в лес колоть дрова. К нам с Валерой присоединились Славик, Рома и Коля.

Ром, что думаешь, долго мы ещё в этом очке будем находиться? - начал я.
Сань, не знаю. Мне, в принципе, даже нравится. Это моя стихия. Если бы только не Верховцев … - с грустью оборвал мысль Рома.
Не, он жизни нам не даст, пацаны. Отвечаю. Этот козёл замучает нас. - включился Валера.

  Недалеко от нас солдаты 1-го батальона кололи дрова. Я разговорился с ними и попытался узнать хоть какую-то информацию о том, что будет дальше. Мне кажется, я в эти моменты напоминал попрошайку, который вместо денег, хочет получить немного оптимистичной информации. Один дядька возраста Жоры сказал, что все эти учения продлятся максимум до 28 февраля, а дальше - домой. В лагерь мы прибыли то ли 18, то ли 19 числа. Вроде бы я должен был обрадоваться словам мужика, но нет. Находиться ещё неделю в этой атмосфере явно не хотелось никому из нас. Ещё в январе я головой уже разорвал с армией. Мне казалось, что эти жалкие полгода в полку я просто «дотерплю» и с чистой совестью вновь пойду устраиваться в школу. А сейчас я, ношусь по лесу с топором и пытаюсь с сослуживцами найти сухие плотные ветки для дров.
  Вечером мы всё подготовили для роли истопников. Пацаны легли спать, последовала команда «отбой». С Валерой условились, что будем меняться по часу у печки, чтобы кукухой не поехать. Ночь шла спокойно и ничего не предвещало беды. Но где-то в 5 утра у меня начала тухнуть буржуйка. Будь она проклята, эта драная буржуйка! Слева от меня спал командир. Проснувшись, он мгновенно среагировал на резкое похолодание в помещении:

Беляев, какого *** так холодно в палатке?
Исправим, товарищ старший лейтенант. - постарался я сделать вид, что всё под контролем.

 А всё ни хрена не было под контролем. Я понял для себя, что вырос в настолько спокойных и тепличных условиях, что даже не мог проконтролировать проклятую буржуйку. «Может и прав был полковник Соловьёв, что мы немощи по сравнению с их поколением военнослужащих?» - думал я. Почему-то сразу вспомнил фильм «Жмурки» Балабанова, где персонаж Михалкова, авторитетный бандит, проверил, как архитектор соорудил ему камин. Камин оказался дерьмовым, а его автора сожгли в нём же. До чего жестокая ирония: я всегда смеялся над незадачливым архитектором, а теперь в роли архитектора оказался я. Сколько я ни бросал дров в печку, сколько ни шаманил с кочергой, тепла в палатке не прибавлялось. До этого где-то в 4 утра Валера вроде всё проконтролировал и лёг спать. И в свою смену я запорол наш совместный труд с Валерой. Я очень тяжело переживал не из-за того, что Верховцев станет нас оскорблять и стыдить перед взводом, а из-за того, что я, человек с высшим образованием и двумя красными дипломами оказался в дураках.
  Как и следовало ожидать, командир проснулся и начал поливать нас с Валерой грязью перед всем взводом. Валера пытался что-то отвечать, но это приводило Верховцева в ещё большую ярость.

Придурки вы тупорылые! - изрыгал свою ненависть командир. - Как можно быть такими немощами?! Вы вообще думаете о том, что из-за вас мог весь взвод простудиться?! Сука, вот так взять и вывести из строя всё подразделение! Беляев, а потом ты обижаешься, что я вас, идиотов, принижаю и оскорбляю!
Мы не придурки. - выдавил из себя Валера.
Рот свой закрыл нахрен. Будешь спорить - ночами спать у меня не будешь, ефрейтор Ванисов. На вторые сутки идёте в наряд.

  Выйдя из палатки я извинился перед Валерой за то, что всё испортил. У него чувствовалась обида на меня. Мы оба были уверены в том, что вина за плохое отопление лежала на мне.   
  Второй день прошёл так же скучно, как и первый. Если не считать завтрака, обеда и ужина, то большую часть времени мы провели в лесу за колкой дров. Всё было готово для выполнения ночных задач истопников: ефрейторов Ванисова и Беляева. Получив нужные советы по обслуживанию буржуйки от Юрьева, дяди Жоры, Ромы, мы заступили в наряд. Если читатель полагает, что мы учли свои ошибки и исправились, то нет. Всё произошло ровно так же, как и в первую ночь. В этот раз ни я, ни Валера не спали, а сосредоточенно смотрели на огонь, будто нам это здорово поможет. Наступают магические 5 утра и буржуйка вновь начинает остывать. Валерка в панике подбрасывает больше дров. Я вижу, как моего коллегу-истопника начинает трясти, он чуть ли не в истерике бегает по палатке, пытаясь найти бумагу, дабы предотвратить «проклятье пяти утра». В помещении снова холодает. Просыпается кто-то из взвода с громкими словами: «Твою ж мать, как холодно!». Я в этот момент хотел заткнуть всем рты, лишь бы не успел проснуться командир до того, пока мы не исправим проблему. Но командир-таки проснулся.
  На утреннем построении Верховцев сказал Юрьеву, что идея назначать истопников по алфавиту была глупая. Впоследствии выяснилось, что толковыми истопниками у нас могут быть всего лишь два или три человека. Этот факт несколько подуспоклил меня. Конечно, мы с Валерой так просто не отделались за два неудачных ночных наряда. Верховцев назначил нас мойщиками посуды взвода. Для меня эти обязанности стали облегчением после двух тяжёлых ночей, а Вася ходил с обиженным видом. Недавно ему казалось, что я такой затупок, который элементарно не может поддерживать печку в перманентном состоянии. Теперь же он понял, что ничего «элементарного» здесь нет. Если мой дорогой читатель планирует оказаться в армии, то мой совет таков: очищайте дно печки под решёткой вовремя и, вероятнее всего, ничего гаснуть у вас не будет. Конечно, существуют и другие факторы, но вот эту банальную истину мы усвоили поздно. Замечу, что первоклассными истопниками у нас были деревенские ребята, например, тот же Тупиков. Слава Зорин, житель северных архангельских земель, тоже в этом неплохо разбирался. Юрьев, правда, не был деревенским, но за печкой следил идеально.
   За палаткой Илья с Расулом копали ямки для того, чтобы на их месте стояли опоры для будущей скамейки. На кой чёрт нам нужна была там скамейка, я не понимал. Но, видимо, парни хотели себя чем-то занять, ибо тоска была страшная в полях. Я принялся им помогать. Другая часть взвода получила от другого подразделения бензопилу и принялась распиливалась дрова. Чуть позже меня вызвал командир.

Саш, на другом конце лагеря у шлагбаума стоит Коля с мотострелками. Через час тебе нужно будет его сменить. - поставил задачу Верховцев.
Есть, товарищ старший лейтенант.

  Я пошёл в палатку надевать бронежилет, балаклаву, шлем, налокотники-наколенники. Пока одевался, случайно обратил внимание на свои руки. Пальцы были чёрные, потресканные, ногти выглядели так, будто я вернулся с необитаемого острова. Несколько дней мы то и делали, что постоянно кололи дрова и копали. Я взял свой АК-74С и отправился искать шлагбаум. Минут через 15 нашёл, а вышедшего навстречу Колю отправил отдыхать в палатку. Разговорился с военнослужащим из первого батальона. Звали его Марсель. Запомните это имя, потому что в будущем я упомяну его при трагических обстоятельствах.
  Марсель уже давно стоял с сослуживцами на этом посту и никто вроде менять их не собирался. В метрах четырёх от нас установили замаскированный БТР-80. В нём мотострелки могли иногда посидеть и насытить желудок армейским сухпайком. Внутри были разбросаны упаковки сухпаёв, под ногами валялись галеты. До сих пор помню это пережёвывание безвкусного армейского печенья: ни солёного, ни сладкого. Чтобы хоть как-то подсластить себе жизнь, мы использовали сладкий порошок, который в армии называли в честь известной марки напитков из 90-х - YuPi (юпи). Этот порошок добавляли в воду и получалось что-то вроде лимонадного напитка. Иногда «юпи» я просто засыпал в рот без воды.
  Вдали по трассе тянулась длинная колонна с военной техникой. Марсель сказал, что войска совершают манёвры. Техника всё прибывала и прибывала. «Сколько же дискомфорта приносят эти учения местным. - подумал я. - дороги забиты танками, бронетранспортёрами, самоходными гаубицами. Живёшь ты в каком-нибудь посёлке Курской области, нужно бабульке хлеб отвезти в свой выходной, а она живёт в пяти километрах в деревне. И вот эти пять километров с колонной военной техники у тебя могут отнять полдня».
  Ближе к вечеру меня сменили на посту и передали, чтобы я шёл в баньку себя в порядок привести. Бани в войсках мобильные. Представляют собой небольшие помещения с душевой и раздевалкой. Перевозят их грузовики подразделений материального обеспечения. Эти подразделения занимаются поставками продовольствия, обмундирования. Короче говоря, «обеспеченцы» - это кровеносный сосуд армии. Без них мы подохли бы без пищи и сгнили от отсутствия гигиены. Пока переодевался, услышал разговор трёх парней из роты глубинной разведки. Они обсуждали переброску их подразделения на Донбасс, в связи с тем, что военно-политическая обстановка резко ухудшается. «Что? Какая, блин, обстановка?» - подумал я. Волнение нарастало. «Может, они должны так говорить между собой, вживаясь в некие роли? Может, они должны делать вид, что над нами нависла угроза вооружённого конфликта? Я чего-то не знаю о войсковых учениях? Что это за спектакль?» После бани я быстро вернулся в палатку, где Яшин разговаривал с Верховцевым:
 
Игорь, война будет. Это я тебе точно говорю. Вопрос времени. - подытожил Яшин.
Я всё же надеюсь, что обойдётся. - спокойно, но с некоторой печалью ответил Верховцев.

 Мне хотелось вмешаться в разговор и расспросить Яшина, откуда у него такая уверенность. Но решил этого не делать, сославшись на то, что мужик недалёкий, со своими больными фантазиями и странными представлениями о жизни. Наступила ночь, последовала команда “отбой”.
   Утро началось с того, что я зацепился ногой за какой-то предмет и грохнулся, схватившись левой рукой за верхнюю часть буржуйки, раскалённую плиту. От средней части ладони почти до локтя образовалась линия из ожога с пузырями. Пришлось идти к медикам и бинтовать. До этого Никита Юрьев сломал себе большой палец. Короче говоря, в этот день в медпункт приходили только военные полицейские.

Что у вас там, чёрт вас побрал бы, творится в военной полиции?! - с недоумением спросил медик. - Один явился с пальцем поломанным. У другого жопа болит. Теперь ещё один с ожогом. Разведка ко мне не приходит, сапёры не приходят, зато вся военная полиция сидит. Калеки недоделанные вы, красные шапочки.

  Я сердечно поблагодарил медика и вернулся с перебинтованной рукой в палатку. В этот момент командир вывел взвод на снежную поляну, чтобы провести занятия по рукопашному бою. Я попёрся со своим ожогом из любопытства и решил принять участие в данном мероприятии. Все поупражнялись, наваляли друг другу как следует. После, командир дал добро пойти в палатку и отлежаться со своим ожогом.
  Впервые за всё время пребывания в лагере я расслабился. Лежал на койке, укрывшись пледом, и думал о том, как вернусь домой, увижу сыночка, жену, с которой, правда, дело шло к разводу. Увижу маму с сестрёнкой. Я жутко тосковал по ним. Часто вспоминал свои студенческие гулянки по ночной Москве. Это не просто город. Это - жемчужина среди мировых столиц. Яркая, грациозная, необыкновенная и, главное, моя… Моя Москва. Здесь была первая любовь. Здесь прошли беззаботные дни впечатлительного студента-историка.
  В палатку вошёл Макс Александров. Примечательно, что он перешёл во взвод из отдельного батальона материального обеспечения дивизии, и довольно быстро влился в коллектив. Его дом располагается прямо возле нашей войсковой части, поэтому в любой удобный момент он мог сбегать по надобности к себе. Максим, как и все мы, был со своими странностями, о чём будет сказано дальше. Но главным его хорошим качеством было стремление помочь товарищам в беде. Временами на него нападала жуткая депрессуха. В один момент он мог сделать странный вывод, что никому не нужен, что все его якобы сторонятся. Это была абсолютнейшая глупость, но Александров был убеждён, что всё именно так, как он думает. Возможно, дело было в его возрасте: он самый младший из нас, и ему сопутствовал юношеский максимализм. Как и я, он был большим поклонником вечерних покатушек на машине по Москве. Обожал эту молодёжную романтику, когда мчишь по Киевскому шоссе, горят огни ночного города, медленно-медленно угасает в пальцах сигарета, а в салоне играет «Лето» Виктора Цоя. Я прекрасно понимал желание Александрова хоть на мгновение вернуть эти фрагменты жизни. День пролетел, взвод лёг спать.

  Наутро Верховцева вызвали на построение командиров. Некоторые из нас рассчитывали, что старлей вернётся с хорошей новостью об окончании учений. Наивности хоть отбавляй. Но всё же сладкая надежда никогда меня не покидала. Есть такой психолог Михаил Литвак, который в своих книгах писал, что надежда не должна умирать последней - её нужно убить первой. Таким образом, человек с невротическим расстройством (Литвак занимался неврозами) не усугубляет своё состояние разочарованиями. Если ты не рассчитываешь на выгодный для тебя исход, то и разочаровываться нечем. Звучит этот тезис предельно логично, но эмоционально я не готов его принять. Что значит «убить надежду первой»? Как вообще можно жить с этим принципом? Попытаться стать холодной машиной, которая делает всё возможное для реализации своих целей, а если ничего от тебя не зависит - расслабиться. Увы, у меня так не получалось. Я долго пытался стать эдаким стоиком, который мужественно и гордо принимает жизненные испытания и с холодной головой их преодолевает. Но срывы неизбежно приходили. Я не показывал сослуживцам страха, волнения перед грозной неизвестностью. Но в моих глазах легко было увидеть глубокую тоску. Это чувствовал Рома Коваль и пытался меня поддерживать.
 Как можно было убить в себе надежду на скорый отъезд, если в голову неизбежно приходили мысли об осенних прогулках в Хамовниках? Об аромате утреннего кофе на Никольской. О полноценной жизни с работой, досугом, вечерних встречах с друзьями. Эти мысли сжирали меня изнутри. Бесконечный запах костра за несколько дней успел страшно надоесть.
    Командир прибыл с новостью о том, что взвод по приказу командования полка меняет дислокацию. Это означало, что нужно сворачивать палатку, разбирать койки, грузить ящики с патронами в Урал. Кто служил - знает, какой это адский труд. Больше всего раздражало, что потом, на новом месте, от нас могли потребовать снова собирать палатку.
   Пока грузились, Славик получил по башке от командира за то, что выступил с дурацкой инициативой по быстрому сворачиванию палатки, а по итогу запутался в ткани, которая натягивалась внутри помещения. Вещей в кузове было так много, что встал вопрос, как личному составу поместиться. Еле-еле мы все влезли. Кто-то сидел на ящиках с патронами, кто-то на кольях от палатки, кто-то на товарищах. По стандартной схеме за рулём был Александров, а в кабине вместе с ним сидели Верховцев и Юрьев. Грузовик тронулся.
   Ехали мы примерно часа три. Куда? Зачем? Впрочем, вопросы эти я уже откинул, поскольку обстановка немного разрядилась, товарищи много шутили, пели. Урал часто нарывался на глубокие ямы, а нас трясло и подбрасывало. Кто-то даже прилетел на лицо Тупикова. Возможно, это одни из тех тёплых воспоминаний перед грядущей катастрофой. Рядом были близкие мне друзья, а я прекрасно понимал, что мы вместе проходим тяготы службы, что когда-нибудь это всё закончится и будут другие времена. По ходу учёбы в универе я часто думал о том, почему ребята, отслужившие в армии, нередко с улыбкой на лице вспоминали службу. Несмотря на неимоверные тяготы и бессонные ночи в нарядах. Несмотря на всё это я начал понимать их.

  Вечером Урал прибыл к месту назначения. Верховцев приказал оставаться на своих местах, сам же отправился на очередное построение командиров, которых строил подполковник Моржов, командовавший нашей частью. Кто-то уснул, кто-то продолжал чесать языком. Я сидел на ящике с краской, опираясь спиной на ноги Расула, который в свою очередь лежал то ли на каких-то мешках, то ли на Рутикове.
  Примерно через минут 40 вернулся командир и дал команду взводу строиться у лесополосы. Я спрыгнул с Урала, увидев огромное количество техники на поле. Солдаты и офицеры ускоренно к чему-то готовились. Ни один военнослужащий не стоял в стороне наедине со своими мыслями. Вся эта обстановка напоминала большой муравейник, где каждый муравьишка чётко знал свои обязанности и усердно их исполнял. Верховцев встал перед строем и приготовился выступать с речью.
 
Как думаешь, о чём будет говорить? - спросил Расул.
Ей-Богу, не знаю, братишка. - ответил я.
Тишина в строю! - крикнул Юрьев, вставший сбоку от линии взвода.
Мужчины! - начал свою речь командир. - Я знаю, что у нас с вами отношения складывались по-разному. Кто-то до сих пор чувствует обиду на меня или на Юрьева. Но сейчас пришло время, когда мы должны забыть о своих разногласиях! Сзади меня вы видите огромное количество военнослужащих. Все эти парни в скором времени отправятся на войну.
Твою ж мать… - тихо в сторонке произнёс Валера.
Каждый из вас! - продолжил командир. - Повторюсь: каждый! Является частью нашей маленькой армейской семьи, нашего скромного воинского коллектива. Раньше я мог много себе позволить сказать в ваш адрес. Да и между собой у вас бывали разного рода трения. Теперь же я призываю вас сплотиться, стать мощным крепким ядром. Многие из тех солдат, которых вы знаете, которых вы видите сзади меня - погибнут в нелёгких боях. В боях с теми, кто когда-то считался нам славянским братом, а оказался в стане наших врагов! В боях с теми, кто запрещал своим согражданам говорить на родном русском языке, кто нещадно накрывал города Донбасса бомбами, лишая простых людей достойного будущего!

 Речь Верховцева была сильной. Вообще оратор из него вышел блестящий. Сказать, что парни были в шоке от слов - это не сказать ничего. У Валеры снова началась истерика, он отошёл в сторонку и что-то про себя бубнел. Ромка подошёл ко мне и спросил, как я себя чувствую. На что я ответил в духе: «Порядок». Внешне я не показывал волнения, а внутри было не то волнение, не то чувство непонимания, как всё это возможно. В пользу военного конфликта говорило многое: новости о напряжённости на границе, которые мы читали в поезде; слова разведчиков о переброске их на Донбасс; масштабы техники, наблюдаемой нами. В конце концов, речь командира должна была поставить точку в этом вопросе. Но даже после его сильной речи я продолжал настойчиво думать, что грядущий военный конфликт с Киевом - это чушь.
  Взвод разбился по группам, а мы сели на бревне с командиром, Расулом и Ильёй поедать сухпай.

Не переживайте, парни. - твёрдо сказал командир. -  Главное - не тупить, а чётко выполнять мои указания, и всё будет отлично.
Товарищ старший лейтенант, Вы реально думаете, что всё это будет? - спросил Расул.
Не знаю, Расул. Не знаю…

   Пацаны подкрепились и начали грузиться в Урал. Впереди нас ждала новая точка дислокации. Грузовик медленно преодолевал ямы на дорогах, а я довольно быстро погрузился в глубокий сон.
  Утро мы встретили уже в не в Курской, а в Белгородской области. Наш Урал, как и вся боевая техника дивизии встал на краю леса. Спереди возвышался большой холм, за которым, как нам казалось, находилась граница с Украиной. Позже выяснилось, что граница находится от нас в 15-20 километрах. Командиру сверху пришла команда нанести определённые знаки на технику личного состава. На крыше нужно было нанести белый круг, а сбоку нарисовать красную рамку и в ней чёрной краской номер нашей дивизии.
   В тот же день командир и Рома провели нам небольшой ликбез, как работать парами в условиях боевых действий, особенно, в городе. Вроде бы мы должны будем охранять штаб, но мало ли, вдруг понадобится. Верховцев начал распределять личный состав по парам. Я надеялся встать либо с Расулом, либо с Ильёй. Появилось много желающих встать в паре с Ромой, как с человеком, знающим о боевой обстановке не понаслышке. Как странно: до пресловутых учений многие не верили в то, что Рома опытный боец, а теперь, когда стало ощущаться приближение войны, сразу поверили. Мне по жестокой иронии в пару поставили дядю Жору. «Твою ж мать … Очередная подстава. Дядя Жора и себя и меня подставит под пули» - думал я. Такое распределение вывело меня из себя. Верный путь сдохнуть в бою - стоять в паре с Жорой, который обязательно о чём-то задумается, что-то прозевает, затупит. Раньше по службе многие знали, что дядя Жора человек крайне невнимательный, у себя на уме. А теперь он будет в паре со мной. «Полнейший идиотизм!»
   На следующий день поступил приказ вновь передислоцироваться: ещё ближе к границе. Новое место показалось мне очень живописным: высокие холмы, покрытые снегом, переливались лучиками зимнего солнца. Недалеко от нас располагалась территория какого-то фермера. А чуть дальше в ряд стояли домики какой-то белгородской деревушки, давно лишённой присутствия молодёжи. В разных местах стояли танки, боевые машины пехоты, бронетранспортёры. Вглядываясь в лица солдат, я не увидел людей из родного полка. Выяснилось, что наш взвод вместе с третьим батальоном передали под командование начальника нижегородской мотострелковой дивизии. Я окончательно запутался. Причём здесь чужая дивизия, которая прибыла сюда аж с Поволжья? Что за зачуханный хутор? Вот так спектакль нам устроили. Это было 23 февраля…
   Перед тем как добраться сюда, мы еле приволокли свою колымагу под названием «Урал». Тормоза были неисправны, фары не работали. Пусть читатель считает меня сказочником, но уверяю, что для освещения дороги командир доставал карманный фонарик и указывал путь Александрову, дабы наш грузовик не впечатался в какой-нибудь белгородский тополь. Представьте себе картину: худощавый Верховцев, словно Синдбад на своём пиратском корабле, навстречу ветру указывает путь своим карманным фонариком, который, не дай Бог, вот-вот разрядится к чертям собачьим. Очевидно, что если взвод военной полиции не доедет до места назначения на своём раздроченном грузовике, то весь фронт с НАТО-вскими чародеями, да бандеровскими гадюками, просто не выдержит. Вся надежда только на взвод военной полиции.
    Недалеко от хутора мы разожгли костёр и всем взводом расселись поедать сухпайки, а также обсуждать темы житейские. Мало, кому хотелось мусолить грядущие события, да и стопроцентной уверенности не было в том, что конфликт с Украиной таки случится. Но один человек всё же никак не мог отойти от шока и потрясения. Это был Валера. Он сидел в метрах ста от нашей компашки и сосредоточенно думал. Многих раздражало то, что Валера нередко старался привлечь внимание всех к своей персоне. Хотя, возможно, в этот раз ему было плевать на внимание, он очень сильно страдал. Я подошёл к нему и пытался как-то успокоить.

Слушай, ну нельзя так! Нельзя! Ещё ничего не случилось, а ты уже духом поник. Я всё понимаю, но себя так мучить. - говорил я. - Пусть хоть сто раз скажут о войне, о землетрясении или ещё о чём-то. Валера, ты сам-то веришь в это? Успокойся.
Верю ли я?! Сань, оглянись вокруг! - крикнул Ванисов. - Оглянись! Какие к херам учения? Мы стоим возле сраной границы! Завтра будет война! Война!!! Ты можешь это понять?! У вас с пацанами хихоньки-хахоньки, за костром сидите, всякую бредятину обсуждаете! Я же …
Валер..

Что, Валер? Ну что?! Что ты мне скажешь?!! Что я в истерику впадаю?! Да! Потому что не хотел я служить в этой долбанной армии! Хотел работать себе дальше на заводе и пружины делать! Семью обеспечивать и, главное, жить! Жить! Жить! Понимаешь, чёрт подери?! - лицо сослуживца покраснело, в глазах чувствовались одновременно страх, ненависть, усталость.
 
  Армия вроде не терпит слабости, а мужчина должен держать себя в руках. Однако, слова Валеры обрушились на меня словно холодный тропический дождь. Я не мог понять, почему я до сих пор не верю в вероятность вооружённого конфликта. Может, все эти мои рассуждения являлись своеобразным иммунитетом от того, чтобы не поехать кукухой. Свихнуться на фоне полевых выходов довольно легко. Ещё легче - когда смотришь в неизвестность. В грозную, страшную неизвестность, будто знаешь, что идёшь ночью по огромному полю, а впереди - упасть в бездну.
  Каждому из нас было страшно. Каждому. Кто-то старался избавить себя от излишней тревоги с помощью юмора или общения с товарищами, а кто-то - замыкался в себе, будто ожидая своей неизбежной участи. 23 февраля не был днём праздничным. Я и не помню, чтобы мы поздравляли друг друга, хотя возможно и было такое. А 24 февраля началась новая эпоха. И для всего мира, и для нашего взвода…


Рецензии