Гротвинский эксперимент. Книга 2. Глава 17
Выйдя утром из дома, Ольга Воронина села в свою машину и направилась на привокзальную площадь Верпухова. Утро выдалось липким от наступающей жары: воздух был мутным от обилия выхлопных газов, а облака висели так низко, будто хотели раздавить крыши домов. Ольга страдала в синтетическом платье, чувствуя, как капельки пота текут где-то между лопаток. В голове крутились обрывки ночных мыслей — она плохо спала, ей снились длинные коридоры без дверей и чей-то голос, повторявший одну и ту же фразу, которую она никак не могла разобрать.
Привокзальная площадь жила привычной суетливой жизнью. С одной стороны тянулась длинная автобусная остановка с облупившейся краской и расписанием, где половина рейсов была зачёркнута. С другой — стоянка такси, где водители кучковались у машин, переговариваясь хриплыми голосами и время от времени поглядывая на пешеходов, словно оценивая, кто из них готов заплатить за поездку. В центре площади, как остров в этом море суеты, стояли в ряд несколько павильонов, и среди них — небольшой магазинчик Ольги и её компаньонки Мелконян. Витрина была украшена дешёвыми сувенирными магнитами и выцветшими картами, а над входом висела табличка с грязными от времени буквами. Внутри, за стеклом, угадывались полки с товарами для туристов: открытки с видами реки, миниатюрные копии старых зданий, шоколадные батончики и бутылки воды.
Ольга открыла магазин своим ключом, и дверь скрипнула так, будто протестовала против раннего вторжения. Едва переступив порог, она едва не упала, споткнувшись о коробки, небрежно сваленные друг на друга: углы торчали в разные стороны, как сломанные рёбра. Ольга чертыхнулась, и звук ругательства прозвучал в помещении неожиданно громко, будто сам магазин подслушивал и повторял каждое слово. Конечно, в их маленьком предприятии не все дни были такими, но сейчас утро определённо не складывалось.
Она посмотрела на часы — стрелки ползли медленно, словно сопротивлялись наступлению нового дня. Ольга открыла двери настежь, впуская внутрь уличный шум и запах бензина, затем принялась раскладывать товар из коробок, вешая ценники и поглядывая на привокзальную площадь. Её взгляд скользил по прохожим, по стоянке такси, по междугородной остановке и по воздушному пешеходному переходу, ведущему к перрону. Каждый человек казался ей либо потенциальным клиентом, либо случайным свидетелем чего-то важного, что вот-вот должно было произойти. Ольга не представляла, с кем ей нужно встретиться и как человек поймёт, что это она, если никогда её не видел. Оставалось надеяться, что Мелконян дала заказчику подробные инструкции, и он вряд ли заблудится, ведь их магазин для туристов на площади был один. Но в груди у Ольги всё равно шевелилось неприятное чувство, похожее на предчувствие: ей казалось, что сегодня кто-то придёт не просто за сувениром или картой.
С чёрного хода, заставив Ольгу вздрогнуть, с извинениями появилась продавщица — молодая полная девушка с криво уложенными волосами и слишком ярким макияжем, который выглядел нелепо в утреннем полумраке. В своё оправдание она сказала, что на сегодняшнее число в Верпуховском районе назначен «конец проклятого света», и поэтому она решила выспаться и заскочить в парикмахерскую, чтобы в соответствующую минуту выглядеть свежей и красивой. Ольга тяжело вздохнула и не стала ничего говорить. Найти продавщицу было нелегко: молодёжь на маленькую зарплату работать не хотела, а большой работы в Верпухове не имелось. Неудивительно, что от нечего делать в аморфной, праздношатающейся среде горожан постоянно возникали слухи — то о кометах, то о солнечных выбросах, то о подземных толчках, грозящих Верпухову неминуемой гибелью. Самой популярной, конечно, являлась конспирологическая теория о смертельных секретах БГК, и продавщица отчаянно желала услышать от Ворониной историю об её отце.
Но Ольга по понятным причинам избегала этой темы и вообще всего, не связанного с работой магазина. Сейчас она демонстративно отошла к витринному окну и, молча, но достаточно злобно «стрельнув» глазами в сторону продавщицы, в который раз осмотрела привокзальную площадь в поисках долгожданного клиента. Продавщица замолчала, мысленно обозвав Ольгу «мымрой», и занялась обязанностями. Её движения были резкими, нервными: она пыталась доказать, что работает, хотя на самом деле просто перекладывала одни и те же товары с места на место.
А Ольга неожиданно обратила внимание на высокого человека, идущего по пешеходному мосту вместе с другими людьми, вышедшими из только что подъехавшей электрички. Мужчина выделялся дорогой одеждой, определённо сшитой на Западе по индивидуальному заказу: пальто сидело на нём так, будто было частью его тела, а ткань казалась слишком благородной для этого серого города. Его походка была неторопливой, уверенной, и в ней Ольге почудилось что-то неуловимо знакомое, будто она видела этот силуэт раньше, но не могла вспомнить, где и когда. Мужчина с высоты осмотрел площадь, затем спустился и, не глядя по сторонам, словно он тут всё не раз видел, сразу направился к туристическому магазину. Ольга подумала: похоже, это к ней, и день, несмотря на тяжёлое начало, будет удачным — иностранцы всегда хорошо платили.
Надо сказать, что жители Верпухова были очень консервативны: если у них в голове укоренялись намерения, они считали это частью культуры и уже никогда с ними не расставались, считая чем-то вроде инстинкта. Речь о намерении любой ценой уехать на Запад — мысли, преследующей не одно поколение горожан, сколько они себя помнили. Поэтому продавщица, увидев иностранца, тут же принялась приводить себя в порядок, поправляя причёску и репетируя кокетливую улыбку. Пальцы её дрожали, а в глазах мелькало что-то жадное, почти хищное.
Но иностранец при приближении производил жуткое впечатление. Казалось, он только что сыграл в зарубежном фильме короля вампиров и, как был, в гриме, отправился в Верпухов. Помимо специфического худого лица с обвисшей кожей и глубокими морщинами, у него были большие, по-старчески выцветшие глаза с красными прожилками, смотревшие настолько пронзительно, что создавалось впечатление: иностранец видит человека со всеми анатомическими подробностями. Образ дополняла широкополая шляпа, отбрасывавшая тень на лицо и делавшая черты ещё более размытыми и загадочными. Представить, что такому человеку может оказать внимание молодая девушка, было невозможно — но продавщица показала себя бедовой: выдвинулась вперёд и, демонстрируя всю глубину декольте, пролепетала в качестве приветствия что-то на непонятном языке, видимо, ею только что придуманном.
Ольга скользнула взглядом по дешёвой блузке с катышками, по обгрызенным ногтям девушки — и больно толкнула её в бок локтем, желая привести в чувство. Ольга ненавидела местное низкопоклонство перед иностранцами, да и вообще не любила Запад во всех проявлениях, за исключением, разумеется, денег. Продавщица ойкнула, посмотрела неприязненно, но отошла назад, пряча обиду за деланной занятостью.
Ольга спросила у осматривающегося в магазине иностранца, чем могут ему помочь, справедливо полагая: раз он как-то один добрался до их города на электричке, значит, с ним можно разговаривать на родном языке. Иностранец извлёк из кармана золотую карту известного западного банка и жестом показал на холодильник с водой. Ольга достала бутылку и протянула её. Поражая длинными, белыми, будто без единой кровиночки, пальцами, иностранец взял воду и повёл глазами. Увидев лежащую на прилавке открывалку, привязанную грязной верёвкой, он свободной рукой взял её и, явно брезгуя её видом, открыл бутылку. У Ольги в душе что-то шевельнулось — давнее воспоминание. Она уже видела этот жест, профессионально-вычурный, таким пользовались официанты, желая показать свой высокий класс. Ольга внимательно посмотрела на иностранца, выискивая знакомые черты, желая понять, верна ли догадка и насколько можно доверять глазам и чутью.
Иностранец сделал несколько глотков, смочив сухое горло, и спросил голосом — пусть и дребезжащим, но интонационно таким же, как сказал бы любой знакомый Ольге горожанин:
— Здравствуйте! Я ищу Воронину Ольгу. Мне Мелконян написала, что я найду её в этом магазине.
Продавщица, сразу сообразив, что иностранец-то, оказывается, «поддельный», разочаровалась в нём и принялась ворошить пустые картонные коробки под ногами. Плечи её опустились, а лицо стало скучным: заинтересовавший её мужчина разом потерял всю привлекательность.
Ольга кивнула:
— Здравствуйте! Это я. Насколько я поняла, вас экскурсия по району интересует? Красивые места у реки, старинные постройки? Могу дать буклет, вы выберете!
Иностранец внимательно посмотрел на неё, словно знал её когда-то, — и это ещё больше укрепило подозрения Ворониной, — и сказал:
— Экскурсия мне без надобности. Вы можете отвезти меня на 51-ю промплощадку БГК? Я не был здесь тридцать лет, и, судя по спутниковым снимкам, всё сильно поменялось. Дороги другие, рельеф местности стал неузнаваем. Думаю, вы тот человек, что может помочь мне.
Ольга смешалась. С той секунды, как мелькнула мысль о том, кого она видит перед собой, она ожидала необычного предложения, но не думала, что оно будет уж совсем таким откровенно-конкретным. Площадка 51, исследованная энтузиастами вдоль и поперёк, хотя была и отработанной легендой, всё равно манила чудаков; но, по мнению Ворониной, никаких скрытых тайн не содержала. Ей не нравилось ехать туда: слишком много неприятных воспоминаний, да и не давала покоя ассоциативная «ниточка», постоянно напоминавшая, что промплощадка всё-таки может быть связана со смертью отца.
Ольга подумала и назвала огромную, по её представлению, сумму, надеясь, что мужчина откажется — и тем самым не подтвердит догадку о его личности. Но мужчина даже глазом не моргнул. У него стал такой вид, будто ему всё равно: он платит в последний раз, и размер оплаты уже не важен. Он приложил карточку к терминалу и небрежно сунул поданный Ольгой чек в карман. Ольга вдруг пожалела, что вообще взяла деньги. Она подумала, что даже бесплатно стоило бы его отвезти. Ведь перед ней стоял не просто человек, а разгадка стольких тайн — тайн, волновавших уже три десятилетия многих людей, не только в стране, но и, без преувеличения, во всём мире!
Ольга заставила себя профессионально улыбнуться и пригласила мужчину к автомобилю, стоявшему на стоянке позади магазина. Когда они вышли на улицу, ветер внезапно усилился, швырнув в лицо горсть пыли и заставив прохожих пригнуть головы. Ольге показалось, что сама погода не хочет, чтобы она уезжала, — пыталась удержать её в привычной городской суете, подальше от промплощадки и всех тех воспоминаний, которые ждали там. Но она шла вперёд, чувствуя на себе взгляд иностранца и понимая, что теперь уже поздно отступать.
Ольга и иностранец уселись в автомобиль. Машина тронулась, и Ольга, желая завязать разговор, но не зная с чего начать, спросила:
— А отчего вы обратились в нашу турфирму? Неужели, если нужна всего одна поездка в определённое место, нельзя было взять такси?
Александр откинулся на сиденье, и ткань дорогого пальто едва слышно скрипнула, словно протестуя против тесноты салона. Он смотрел сквозь лобовое стекло и в его взгляде читалось странное смешение узнавания и отчуждённости — будто город был ему одновременно родным и бесконечно чужим. Каждый поворот, каждый дом, каждый перекрёсток вызывал цепочку воспоминаний, которые он тридцать лет держал закрытыми, как архивную папку, к которой запрещён допуск. Вот аптека на углу — когда-то там было кафе, где они с Ворониным пили отвратительный растворимый кофе и обсуждали последние расчёты. Город не забыл Александра — он, оказывается, забыл его, и эта мысль вызвала лёгкий, но ощутимый укол: словно ребёнок, которого оставили на произвол судьбы, вернулся и обнаружил, что в доме давно живут другие люди.
— Я жил здесь в девяносто третьем — девяносто четвёртом. Таксисты в Верпухове тогда были сплошь бандиты: торговали водкой, обчищали пассажиров. Не знал, изменилось ли с той поры хоть что-нибудь. Город, во всяком случае, остался прежним, — сказал он.
Ольга бросила на него короткий взгляд, замечая, как солнце, пробиваясь сквозь стекло, высвечивает глубокие морщины на его лице, делая их похожими на трещины в пересохшей земле. Ей стало обидно за страну — не за абстрактную родину, а за конкретных людей: за тех же таксистов, за дорожных рабочих, за учителей, которые каждый день делали своё дело, не требуя признания, и которым тридцать лет назад кто-то вроде этого человека предпочёл чужой берег. Она ответила чуть резче, чем хотела:
— Изменилось, конечно! Такси у нас теперь безопасный вид транспорта — машины и водителей контролирует специальное приложение.
— Ну, я решил не рисковать. Случайно увидел в интернете рекламу городских туристических агентств и хорошо знакомую фамилию — Мелконян. Написал, получил ответ, — и вот имею удовольствие ехать с Ворониной в одной машине. — Он внимательно посмотрел на Ольгу и изобразил подобие улыбки. Глаза при этом оставались холодными, будто улыбка была лишь привычным жестом, не имеющим отношения к настоящим чувствам. Внутри же Александр думал о том, как странно устроена жизнь: тридцать лет он готовился к возвращению, тридцать лет прокручивал возможные сценарии — от официального визита до тайного, под чужим именем, — и вот он здесь, в старых «Мигулях» Ольги Ворониной, едет по улицам, которые помнит лучше, чем собственное отражение, и единственное, что чувствует, — не радость возвращения, а усталость, глубокую, костную усталость человека, который слишком долго нёс то, что не должен был нести в одиночку.
Ольга хотела сказать, что в такси он мог бы ехать с Игорем Синеоковым, но вместо этого, преодолев неловкость первых минут, собралась и спросила:
— Вы ведь Александр Угольков? Я не обозналась? Видела вас в ресторане — заходила туда с отцом, вы обслуживали.
— Да, я помню вас маленькой. И тот день. Я многое помню. Приятно видеть, что вы выросли, состоялись как человек и профессионал своего дела, — ответил Александр.
И это была правда — он помнил. Помнил худенькую девочку с серьёзными глазами, которая сидела за столом в ресторане «Физик» и ела мороженое, пока её отец, Воронин, разговорился с ним о физике. Помнил, как она слушала их разговор с таким вниманием, будто понимала каждое слово, — и, может быть, действительно понимала: Ольга, как он теперь видел, унаследовала от отца не только фамилию, но и ум, и характер. В ресторане он подрабатывал по вечерам: зарплата научного сотрудника ИФМЭ в те годы не покрывала даже продуктовых расходов. Официантская работа казалась ему унизительной ровно до тех пор, пока он не осознал, что унижение — это не работа, а молчание, в котором он жил, молчание, затянувшееся на годы, на десятилетия, ставшее второй натурой.
В машине повисла тишина — неприятная, как перегретый воздух за окном. С того момента, как Александр назвал себя, на его лице держалась торжествующая полуулыбка: он давно ждал возможности вернуть себе настоящее имя и открыто произнести его. Тридцать лет он был Александром Угом — сокращённой, обрезанной фамилией, выбранной не им, а обстоятельствами, — и каждое обращение по этому имени ощущалось как маленькая ежедневная ампутация. Теперь, когда возвращение личности свершилось, он испытывал удовольствие, смешанное с облегчением, какое бывает у человека, сдавшего тяжёлый груз, — но вместе с облегчением пришло и другое: страх, что за тридцать лет тишины он разучился говорить правду и слова, которые он теперь подберёт, окажутся мелкими, неспособными вместить то, что он нёс в себе все эти годы.
Ольга пыталась уложить в голове всё, что происходило. Внезапное появление Александра, его странные слова, взгляд, в котором было что-то, чему она не могла дать названия. Она знала об Уголькове — кто в Гротвино не знал? История эксперимента, катастрофа, исчезновение людей и последовавший за этим побег одного из ключевых участников — всё это было частью местного фольклора, о чём говорили шёпотом, как о чуме или о войне. И вот теперь человек, который мог бы эту правду рассказать, сидел рядом, пальто его скрипело при каждом повороте, а морщины были глубже, чем у людей вдвое старше него.
Наконец она спросила:
— А где вы были тридцать лет?
— На Западе. Руководил институтом теоретической физики при построенном там БК — большом коллайдере, — ответил Александр, и в голосе его прозвучала едва уловимая гордость, смешанная с усталостью.
Он подумал, что этот ответ — самая простая часть правды. Самая чистая, если можно назвать чистым то, что было куплено ценой предательства — или, как он сам для себя называл, ценой верности приказу. Институт на Западе был хорошим, лаборатории — отличными, коллеги — компетентными, но всё это было чужим, как съёмная квартира, в которой живёшь годами, но не вешаешь ни одной картины на стену, потому что знаешь: однажды придётся уйти.
— Так вы ушли сразу после эксперимента, чтобы уехать на Запад? — спросила Ольга, бросив на Александра неприязненный взгляд, который тот, к счастью, не заметил. Она не любила перебежчиков, и мысль, что кто-то мог покинуть страну в самый трудный момент, вызывала глухое раздражение — тем более сильное, что её отец погиб в том эксперименте. Но как физик, пусть и несостоявшийся, Ольга не могла не испытывать и другого чувства — любопытства, почти болезненного желания узнать, что происходило там, в лабораториях, о которых она знала только из статей и слухов.
Александр не ответил сразу. Не потому, что не хотел, — потому что ответ был сложнее, чем короткий вопрос. Он смотрел на улицы Верпухова, и каждая деталь вызывала в памяти то, от чего он бежал, но что, как выяснилось, бежало вместе с ним, упакованное в чемодан его памяти.
Ольга повторила вопрос:
— Но почему вы ушли? Вы же были так нужны в тот момент в ИФМЭ! Соколовская сошла с ума, от неё не было толку, и только вы могли дать пояснения о случившемся для срочно созданной правительственной комиссии. В конце концов — внести ясность в трагическую кончину погибших, дать утешение родственникам! — голос её дрогнул, и она тут же пожалела об этом: не хотелось показывать эмоции перед незнакомым человеком.
— Я выполнял распоряжение своего непосредственного руководителя — академика Логинова. Без его участия я бы не смог не то, что покинуть страну и обустроиться на Западе — меня бы даже с территории института особисты не выпустили. Но я был его «планом Б» — на случай, если эксперимент закончится плохо. Логинов спланировал все мои шаги заранее. Оттого и охрана выпустила, ни о чём не спрашивая, и страну я покинул по заранее подготовленным документам, — ответил Александр.
Он тридцать лет не имел возможности с кем-либо быть откровенным — и сейчас с видимым удовольствием открывал подробности прошлых, хотя, кажется, для него случившихся вчера событий. Но в этом удовольствии был и риск: он говорил слишком много, и где-то внутри, в той части сознания, которая отвечает за самосохранение, тихо, но настойчиво звенел звоночек. Логинов не любил, когда о нём знали больше, чем он считал нужным. И если академик узнает, что Александр откровенничает с первым встречным — вернее, не с первым, а с дочерью Воронина, — он будет недоволен. Очень недоволен.
Александр подумал о Логинове, и в груди шевельнулось привычное, затёртое чувство — смесь благодарности, страха и жалости к самому себе. Логинов сделал его: вытащил из безвестности, дал тему, дал институт на Западе, дал шанс — и одновременно сломал, лишил выбора, превратил в инструмент, в «план Б», в расходный материал. Тридцать лет Александр жил в тени этого человека, как живёт тень — не имея собственного источника света.
Ольга, несмотря на первоначальную неприязнь, слегка переменила мнение. Люди Севера всегда хорошо относились к тем, кто выполняет приказы начальства вопреки всему. Верность на Севере считалась добродетелью — даже когда она приводила к последствиям, от которых хотелось отвести взгляд. Она прикинула возраст Александра: он был на восемь лет старше её — значит, вряд ли больше пятидесяти. Но выглядел так, словно ему столько же, сколько академику Логинову. Помимо физического измождения, в глазах застыло выражение, которое Ольга видела только у людей, слишком долго живших на грани нервного истощения.
— А зачем Логинов отправил вас на Запад? С какой целью? — спросила она.
Александр помолчал несколько секунд — не раздумывая, а собираясь. Вопрос был простой, но ответ менял всё: то, что он скажет дальше, определит, кем он останется в глазах этой женщины — учёным, выполнявшим приказ, или соучастником, готовившим почву для того, что, по его подозрениям, должно было повториться. Он выбрал первое. Или, вернее, сказал себе, что выбрал первое.
— Логинов понимал, что в случае неудачи здесь уже не получится продолжать полноценные исследования, а без финансирования не удастся поддерживать прежнюю численность научных работников. Он предполагал, что даже достигнутый уровень не удастся удержать, вот и хотел сохранить возможность заниматься наукой, оставаться в «топе» мировых учёных. Ведь сейчас, в век глобальных информационных сетей, возможно всё. Я наладил с ним связь, и мы активно — я и возглавляемый мною институт — работали на него. Причём мои сотрудники об этом не знали: в общем объёме исследований невозможно было отделить темы БК от работы на академика. Но, кстати, это было взаимовыгодное сотрудничество — Логинов подсказал нам очень много идей, затем удачно претворённых в жизнь с помощью моего института, — сказал Александр.
В глазах его мелькнул фанатичный огонёк, который Ольга слишком хорошо знала по старым лекциям о великих учёных — тот самый, что одновременно восхищает и пугает, потому что стирает грань между гением и одержимостью. Она видела этот блеск и в глазах самого Логинова — один раз, давно, когда академик выступал в Гротвино, в актовом зале. Взгляд человека, для которого реальность — материал, а люди — инструменты.
Теперь, слушая Александра, Ольга вдруг отчётливо поняла то, что раньше ощущала лишь интуитивно: Логинов не прекратил работу. Не сдался, не отступил, не смирился с провалом. Он просто перенёс её — работу, эксперимент, одержимость — в другое место, распределил по чужим лабораториям, спрятал за чужими именами и тридцать лет вёл её оттуда, из-за границы, по невидимым каналам, как хирург, который не может оперировать сам, но руководит операцией по видеосвязи. И Александр — не беженец, не перебежчик, не жертва обстоятельств, а часть этой системы, её зарубежный узел, её западное звено, которое тридцать лет передавало данные, получало инструкции и делало вид, что занимается собственной наукой, в то время как на самом деле работало на человека, однажды уже погубившего людей и, по всей видимости, не собиравшегося останавливаться.
Эта мысль испугала Ольгу. Она бросила на Александра ещё один взгляд — быстрый, исподтишка, — и увидела на его лице то, что не заметила раньше: за гордостью, за усталостью, за полуулыбкой облегчения скрывалось ещё одно чувство, которое он, вероятно, не хотел показывать, но которое проступало, как кровь сквозь бинт. Страх. Не страх перед ней, не страх перед разоблачением — страх перед Логиновым. Перед человеком, который тридцать лет держал его на поводке, коротком и крепком, и который, если узнает, что поводок ослаблен, мог затянуть его снова — так туго, что дышать станет невозможно.
Свидетельство о публикации №226111802079