Формула спокойствия

— Волнуешься — не пей. Пьёшь — так не волнуйся, — философски изрёк Збигнев, опрокидывая в себя очередную порцию «Нейро-Коньяка». Жидкость с радужным отливом булькнула и исчезла в глотке.

Его собеседник, инспектор Межгалактической Службы Психической Гигиены, поморщился. От инспектора пахло тёмной материей, регламентом и плохо скрываемым отчаянием.

— Гражданин, я к вам по делу. У вас зафиксирована критическая амплитуда когнитивного диссонанса. Вы нарушаете Третий закон термодинамики разума.

— А я вам говорю, инспектор, — Збигнев икнул, и изо рта у него вылетел крошечный мыльный пузырь в форме Эйфелевой башни, — всё дело в бармене. Он мне вчера неправильно смешал «Квантовую отраду». Вместо экзистенциальной безмятежности на дне бокала оказался первобытный ужас. Я его выпил, и теперь мой внутренний ребёнок плачет, а внутренний налоговый инспектор требует аудита.

Инспектор заглянул в планшет.

— Согласно пункту 4-Бис, гражданин обязан поддерживать уровень тревожности в пределах 0,7 «шекли». У вас же сейчас 14,2. Вы что, с ума сошли?

— Я абсолютно нормален! — возмутился Збигнев, пытаясь встать. Ноги его не послушались, так как в данный момент они вели самостоятельные переговоры с гравитацией о выходе из Союза. — Смотрите! Я волнуюсь? Ничуть. Я просто пытаюсь синхронизировать свои полушария. Левое хочет написать симфонию, а правое — ограбить банк. Я, как разумный человек, ищу компромисс. Давайте выпьем за компромисс!

Он потянулся к бутылке, но инспектор перехватил его руку с ловкостью кибернетического осьминога.

— Стоп. Причина вашего состояния?

— Причина? — Збигнев хитро прищурился. — Причина в том, что Вселенная — это бар, а мы в ней — коктейли. Меня смешали в спешке. Лёд растаял, лемон высох, а вишенку уронили на дно . Вот я и расстроился. А когда я кисну, я пью. А когда пью, успокаиваюсь, и система считает, что я в норме. Поэтому отключает подачу антидепрессантов в воздух. И я снова начинаю волноваться. Это замкнутый круг, инспектор. Порочный, но чертовски привлекательный.

Инспектор вздохнул. Он видел такое уже сотню раз. Очередной клерк с Проксимы Центавра, перегоревший на работе по поимке нейтрино.

— Ладно, — сдался инспектор. — У меня есть с собой «Абсолютный Пофигизм». Двойная доза. Выпейте. По инструкции, через три минуты вы впадёте в состояние нирваны. Никаких волнений. Никаких желаний. Идеальный гражданин.

Збигнев подозрительно посмотрел на протянутый ему одноразовый стаканчик с переливающейся синей жидкостью.

— А  это пить-то можно? А то вы сами сказали: волнуешься — не пей...

— В вашем случае, — устало ответил инспектор, — это производственная необходимость. Пейте.

Збигнев зажмурился и выпил. Секунду ничего не происходило. Затем его глаза стали абсолютно пустыми и круглыми, как у глубоководной рыбы. Лицо разгладилось. Он медленно поставил стакан на стол.

— Ну как? — с надеждой спросил инспектор. — Полегчало?

Збигнев посмотрел на инспектора. Потом на свои руки. Потом на бутылку «Нейро-Коньяка». На его лице отразилась сложнейшая работа мысли.

— Инспектор, — сказал он вдруг совершенно трезвым, ледяным голосом. — А вы не находите, что фраза «Волнуешься — не пей, пьёшь — не волнуйся» содержит в себе логическую ошибку?

Инспектор замер.

— Какую ещё ошибку?

— Если я не пью, я волнуюсь. Следовательно, чтобы не волноваться, я должен пить. Но если я пью, я не должен волноваться. Но если я не волнуюсь, зачем мне пить? А если я не пью, я начинаю волноваться... Получается, чтобы соблюсти оба условия, я должен одновременно пить и не пить. А это, согласно уставу вашего ведомства, является шизофренией.

Збигнев улыбнулся. Улыбка была страшной.

— Поздравляю, инспектор. Я неизлечимый псих. А у вас, ребята наверное, план по отчётности горит. Так что... — он потянулся к бутылке, — не мешайте профессионалу работать. У меня через час приступ экзистенциальной паники, а я ещё не похмелился.

Инспектор молча убрал планшет. Он достал из кармана форменного плаща бланк, поставил галочку в графе «Безнадёжен» и шагнул прямо в стену, которая с чавканьем приняла его в свои объятия.

Збигнев налил себе ещё.

— Вот и поговорили, — сказал он в пустоту. — Волнуешься — не пей. А я, знаете ли, очень не хочу волноваться.


Рецензии