Путеец сценарий

СЦЕНА 1. БОМБАРДИРОВКА.
НАТ. ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ СТАНЦИЯ ДЕРЕВНЯ БАБИНО. ДЕНЬ. В КИЛОМЕТРЕ ОТ СТАНЦИИ

Август 1941 года. На станции стоит горящий эшелон, попавший под бомбёжку. «Юнкерсы» бомбят станцию, «мессершмиты» летают и стреляют из пулемётов по людям. Дым. Разрывы. Крики. По железнодорожному пути, уходящему от деревни, бегут гражданские. Вдоль насыпи — воронки. У воронок — тела. Расстрелянные из пулемёта. Кровь на щебне. Чуть в стороне — убитая женщина с раскинутыми руками, рядом перевёрнутая корзина с рассыпанными вещами. Тикающие ходики, выброшенные из вагона. Детский ботинок. Впереди бежит бабушка — семьдесят лет, в тёмном платке, полная, но быстрая. За ней, врассыпную, — три девочки. Старшая, Рая, двенадцати лет, тонкая, испуганная, несла на руках грудного ребёнка, завёрнутого в одеяло. Средней, Маше, было шесть — босая, подол намок в росе. Младшей, Наде, — пять, она едва поспевала, спотыкаясь о шпалы.

РАЯ
Бабушка! Бабушка, беги зигзагом!

За спинами — рёв мотора. Бреющий полёт. «Мессершмитт» вышел из-за деревьев низко, почти задирая крылом верхушки елей. В открытой кабине — немецкий лётчик, молодой, загорелый, в очках. Улыбается. Широко, по-детски радостно. Как будто играет. Пулемётная строчка легла по насыпи — фонтанчики щебня. Мимо людей. Не попал. Лётчик пролетает над головами, делает ленивый вираж и уходит обратно на запад. Бабушка падает. Девочки добегают до неё. Старшая с трудом опускается на колени, прижимая ребёнка.

БАБУШКА
Ой, вой-вонюшки… Да что же это… Ой, вой- вонюшки…

РАЯ
Бабушка, вставай! Вставай, бабушка!

Старшая передаёт младшей ребёнка. Надя держит свёрток неуклюже, но крепко — руки мельче одеяла, а хватка как у взрослой. Старшая и средняя поднимают бабушку с двух сторон. Бабушка кряхтит, морщится.

БАБУШКА
Ногу… Ногу подорвала…

Они уходят с насыпи в лес. Железнодорожный путь остался пустым. Тишина. Потом — далёкий разрыв. Птицы взлетели. Под елями сыро. Девочки усаживают бабушку на поваленную берёзу, Рая подсовывает ей под ногу свой платок. Бабушка держится за колено обеими руками и раскачивается.

БАБУШКА
Куда ж я, старая… Куда ж я теперь…

Надя стоит с ребёнком на руках и не сводит глаз со старшей: держать она его держала, а что делать дальше, не знает.

РАЯ ЗАБИРАЕТ СВЁРТОК С РЕБЁНКОМ
Дай сюда.

Маша садится на землю, подтягивает ноги под подол, прижимается к бабушкиному плечу. С насыпи доносится ещё один разрыв, глуше прежних. Все оборачиваются. Над станцией Бабино, где стоял поезд, идущий в сторону Ленинграда, стоит дым, чёрный, плотный, и в нём изредка мигает красное.

МАША
Мамка там, мамка и папка. И Ванька.

РАЯ
(тихо)
Молчи. Сиди. И смотри мне на лес, а не назад.

Бабушка крестится и плачет без звука.

СЦЕНА 2. ПУТЕЕЦ.
НАТ. ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ СТАНЦИЯ ДЕРЕВНЯ БАБИНО. УТРО.

Конец августа. Деревня Бабино — небольшая станция на Октябрьской дороге: ряд пристанционных построек, деревянный вокзальчик с обломанным углом, за станцией — железнодорожный мост через неглубокую речку в осоке. Одна из построек догорает. Огонь ползёт по стропилам, лопаются доски. Чёрный дым стелится над путями, не поднимаясь, и в нём плавают хлопья сажи. По путям от станции к мосту идёт человек. Высокий, черноволосый, худой. Иван Дмитриев, сорока лет. Путевой обходчик. Скорее жилистый, чем крепкий, из тех, кто не отъестся, а перетерпит. На нём потёртая телогрейка, фуражка с кокардой путейца, сапоги, разбитые на сгибах. Через плечо брезентовая сумка с инструментом. В руке путейский молоток, тяжёлый, с рукоятью, обмотанной кожей, потемневшей от ладони. Он идёт вдоль пути и постукивает молотком по рельсу. Прислушивается к звуку, как к голосу. Наклоняется, щупает стык пальцами. Выпрямился. Поворачивается лицом к мосту. За мостом лежит просёлочная дорога, и над ней оседает пыль.
Едут два мотоцикла с колясками. БМВ, с белыми крестами на бортах. На одном установлен пулемёт MG, ствол смотрит в небо. Иван стоит не двигаясь. Молоток в опущенной руке. Мотоциклы въезжают на мост. Останавливаются. Радиаторы тикают. С ближнего мотоцикла слезает немецкий солдат, второй остался в коляске. Один — Вязкий, постарше, унтер, с карабином на ремне. Другой — Рыжий, молодой, который остался в коляске, закинул ноги на борт, и закурил. Вязкий вскидывает карабин, не целясь, но направленно на Ивана, и кричит:

ВЯЗКИЙ
Эй! Рус! Кам мир!

Путеец смотрел. Потом пошёл к ним. Медленно. Руки на виду.

ВЯЗКИЙ
Wir… Мы где? Как место? Рус?

ТИТР-ПЕРЕВОД: «Мы… Где мы? Какое место? Русские?»

ИВАН
Бабино.

Вязкий улыбается, широко, показывая зубы в табачных подтёках.

ВЯЗКИЙ УВЕРЕННО ПОКАЗЫВАЕТ НА СЕВЕР
Карашо! Большевик — паф-паф! — марш Ленинград!

ВЯЗКИЙ
Я — камараде, да?

Путеец молчит. Смотрел на карабин, потом на немца. Ветер шевелил ему ворот телогрейки.

ИВАН
Зубы побереги до Ленинграда — там тебе их поправят.

Вязкий не понял. Повернулся к Рыжему.

ВЯЗКИЙ
Was hat er gesagt?

ТИТР-ПЕРЕВОД: «Что он сказал?»

Рыжий затягивается, выпускает дым, и дым идёт вверх, тонкий, сизый.

РЫЖИЙ
Keine Ahnung. Frag ihn nach der Bahn.

ТИТР-ПЕРЕВОД: «Без понятия. Спроси его про железную дорогу.»

Вязкий снова к путейцу. Тычет пальцем в рельсы, в самое пятно ржавчины на головке:

ВЯЗКИЙ
Бан! Бан — куда? Ленинград — да? Там Ленинград.

Иван кивает на север.

ИВАН
А там — никуда уже.

Вязкий достаёт карту, большую, сложенную вчетверо, с потёртыми до белизны сгибами, разворачивает на капоте мотоцикла. Тычет пальцем, ведёт им по линии, будто по своим следам.

ВЯЗКИЙ
Здесь — Бабино? Здесь — Wir? Станция — да? Эшелоны — куда?

ИВАН
Эшелонов нет. Давно нет.

Вязкий смотрит на Рыжего. Тот пожимает плечами, стряхивает пепел на щебень. Снова к путейцу:

ВЯЗКИЙ
Ты — большевик?

ИВАН
Я — путеец.

Пауза. Где-то на станции обваливается балка, и в дым взметнулся сноп искр. Вязкий фыркает. Кладёт карабин на плечо.

ВЯЗКИЙ
Путеец. Гут. Путеец — работайт. Бан — работайт. Большевик — нихт. Понял?

Путеец молчит. Вязкий стучит по рельсу подкованным каблуком, и рельс звенит.

ВЯЗКИЙ
Гут бан. Рус бан — гут. Наш бан — лучше.

Достаёт из коляски фляжку, отвинчивает крышку, глушит. Глотает шумно, с удовольствием, вытирает рот рукавом, и рукав остаётся тёмным. Рыжий бросает окурок на щебень. Втаптывает сапогом.

РЫЖИЙ
Fahren wir. Wir m;ssen melden.

ТИТР-ПЕРЕВОД: «Поехали. Нужно доложить.»

Вязкий кивает. Садится на мотоцикл. Заводит. Обороты нарастают и падают, нарастают и падают. Потом, через плечо, путейцу:

ВЯЗКИЙ ТЫЧЕТ ПАЛЬЦЕМ НА ВОСТОК.
Цурюк коммт.

ВЯЗКИЙ РИСУЕТ МНОГО, ШИРОКО ВССЕЙ ЛАДОНЬЮ.
Ви коммт. Много ви коммт.

Мотоциклы разворачиваются на мосту с тарахтеньем, доски под ними гудят, и уходят на север. Пыль долго висит над дорогой, потом оседает на осоку, на перила, на плечи путейца. Путеец стоит. Смотрит им вслед, пока не пропадает последняя точка. Потом поворачивается к рельсу, который осматривал. Постукивает молотком. Звон металла уходит вдаль по рельсу, высокий, чистый. Одинокий. Металлический.

СЦЕНА 3. ТАНКИ.
НАТ. ДЕРЕВНЯ БАБИНО. ДЕНЬ. АВГУСТ 1941 ГОДА.

По грунтовому шоссе, что проходит через деревню Бабино,мимо указателей на немецком «На Ленинград», «В Чудово», «В Новгород», едут немецкие танки. Впереди «Панцер-II»; за ними «Панцер-III». Гусеницы лязгают по сухой колее, выхлопы дымят, стоит. Танк проходит мимо забора — и забор оседает, раздавленный. Невдалеке от дороги стоят два подбитых БТ. Из одного свисает обгоревший труп танкиста, чёрный, обтянутый по кости, и кисти рук у него похожи детские; второй танк лежит на боку, вдавленный в землю. В окне дома мелькает лицо женщины и сразу пропадает. Штора шевелится, будто в комнате прошёл сквозняк. В другом окне мужчина отодвигает занавеску на сантиметр — и в щели показываются глаза. Танк подъезжает к дому, поворачивает башню, и ствол задевает раму. Стекло трескает и сыпется с сухим щелчком на подоконник, на герань, на пол. Мужчина отдёргивает голову. У забора стоит дед. Восемьдесят лет. Седой, в длинной поддёвке, без шапки. Стоит прямо, как его поставили. Танки грохочут мимо. Он крестится. Медленно, крупно, закладывая руку за плечо. Шепчет губами, слов не разобрать. Танк проходит в двух метрах, выдаёт на него выхлопом. Дед не отступает. Крестится. Мимо него проезжает немецкий мотопехотинец, у него на баке мотоцикла висит шинель; мотоциклист кивает деду и улыбается. Дед не видит. Он молится. Колонна уходит. Пыль стоит над улицей, оседая на крышах, на заборы, на траву. Дед остаётся у забора. Крестится, дочитывает молитву, шевелит губами, и лицо у него мокрое от слёз. Потом кланяется низко, в землю, и уходит в дом, придерживаясь за косяк. Сзади колонны тянется вторая, как змея по дороге, военнопленные под конвоем. По бокам охранение, с карабинами на изготовку. Идут молча, в серых от пыли гимнастёрках, босые и в разбитых ботинках, кто в чём. Кадр переходит на одного долговязого бойца с узковатыми глазами, который заискивающе поглядывает на конвоиров. Он обращается к соседу, плотному, средних лет мужику:

ДОЛГОВЯЗЫЙ
Слышь, Пётр, а может, и ничего? Может, выживем?
Подержат, подержат, разберутся, да домой отпустят?

ПЁТР
Ты дурак? Твой дом ныне канава под кустом, ни земли, ни Родины! И вообще заткнись, стерва! Всю дорогу жужжишь, что немчура — люди!
Глохни, паскуда, иначе прям здесь задавлю!

Долговязый замолкает, отходит от Петра вглубь колонны., втягивает голову в плечи, идёт, глядя под ноги. Колонна пылит дальше, на север.

СЦЕНА 4 ЛЕС У ТРУБНИКОВА БОРА
НАТ. ЛЕС. ЕЛЬНИК

Начало осени 1941 года. Лес мокрый, после дождя. Слышно как чавкает мох под ногами. Где-то за лесом бьёт канонада. По лесу идёт группа. Впереди проводник, лет сорока, худой, черноволосый, в гражданском, с палкой, и палка его находила тропу раньше, чем он успевал посмотреть под ноги. Это Иван Дмитриев, путеец. За ним тянутся цепочкой измученные, истрёпанные советские бойцы. Человек десять. У одного грязные обмотки размотались и волочились по мху. Лица у всех серые, обросшие, глаза ввалились. У другого бойца была винтовка, но штык держится на проволоке, намотанной в несколько оборотов. Кто-то кашляет, сухо, надрывно, и после каждого кашля долго несёт руку ко рту. Идут молча. Иван оборачивается и считает своих, шевеля губами. Вдруг слева, из-за ельника, выходит солдат. Один. Такой же измученный: обмотки разорваны, лицо в копоти, оружия нет. Он стоит и моргает, как человек, которого разбудили.

ВЫШЕДШИЙ БОЕЦ
Братцы… Вы откуда?

Бойцы нехотя поглядели на него и пошли мимо, не сбавляя шага. Солдат схватил за рукав ближайшего.

ВЫШЕДШИЙ БОЕЦ
Там немцы! Не ходите — там немцы! Пошли за мной!

Иван слегка опешил:

ИВАН
Вчера ж не было!

ВЫШЕДШИЙ БОЕЦ
А сейчас есть!

Вышедший боец разворачивается и идёт вбок, через ельник, ломая сучья. Иван смотрит на бойцов. Бойцы смотрят на него. Пауза. Потом все идут за солдатом. Мокрый кустарник хлещет по лицам. Идут гуськом, след в след. Тишина. Из кустов резко:

НЕМЕЦКИЙ ГОЛОС
Hеnde hoch!

ТИТР-ПЕРЕВОД: «Руки вверх!»

Из-за елей, из-за поваленного дерева поднимаются немцы в камуфляже. У двоих автоматы, остальные с карабинами. Шестеро. Седьмой встаёт сзади, с пулемётом на сошках, и ствол его смотрит в спины. Группа застывает. Кто-то рванулся в сторону и тут же падает на четвереньки, кто-то приседает, прижимая винтовку к груди. Автоматчик кричит:

АВТОМАТЧИК
Stehen bleiben! Stehen bleiben!

ТИТР-ПЕРЕВОД: «Стоять! Стоять!»

Выходит старший, фельдфебель, лет сорока пяти, с жёстким лицом и рыжей щетиной, с железным крестом на груди. Рядом встаёт переводчик, маленький, сутулый, в гражданском пальто, и всё поправляет воротник, будто ему мешает. Фельдфебель оглядывает бойцов. Достаёт сигарету, стучит ею о ноготь, закуривает. Затягивается, и дым идёт в холодный воздух медленно, не расходясь. Потом говорит, спокойно, негромко. Переводчик переводит быстро, без выражения, глядя в сторону:

НЕМЕЦ
Солдаты русской армии. Ваша армия разгромлена.
Мы в Ленинграде. Скоро будем в Москве. Сдавайтесь.

Тишина. Бойцы стоят. Один опускает винтовку и держит её двумя пальцами, как будто обжигается.

ПЕРЕВОДЧИК
Кто хочет помогать немецкой армии, получит еду.
Сапоги. Нормальную жизнь.

Бойцы переглядываются. Молодой, лет девятнадцати, медленно поднимает руки. Потом другой. Третий. Винтовки падают на мох с тяжёлым мягким стуком, одна за другой. Иван стоит и рук не поднимает. Лицо у него побелело, палка дрожит в руке. Иван громко говорит твёрдым голосом:

ИВАН
Люди! Опомнитесь! Врут немцы! В лагерь вас загонят —
я сам видел, как наших там держат! Ленинград не взят — воюет!

Тишина. Бойцы застыли с поднятыми руками, глаза в землю. Фельдфебель смотрит на Ивана, и лицо у него не изменилось. Он медленно достаёт из кобуры «люгер». Затвор. Щелчок. Выстрел. Иван, зажмурившийся в момент выстрела и уже готовый умереть, открывает глаза. Падает переводчик. Не он, переводчик. Пуля в голову. Тело оседает медленно, пальто задралось, ботинки чертили по грязи. Фельдфебель убирает «люгер» в кобуру. Смотрит на бойцов. Те стоят с поднятыми руками и не двигаются. Один плачет беззвучно, и по серому лицу текут слёзы. Фельдфебель одобрительно кивает. Автоматчики заходят с боков пленных, мимо Ивана, как будто не замечают. Приклады тыкаются в спины, в рёбра. Не сильно, но точно, чтобы человек понял. Уводят. Бойцы идут в окружении немцев в камуфляже, вглубь леса. Иван остаётся стоять. Один. Среди брошенных винтовок. Переводчик лежит у его ног, глаза открыты, и тёмная густая кровь впитывается в мох, оставляя по краям бурое кольцо. Иван смотрит вниз. Потом поднимает глаза в ту сторону, куда увели бойцов. Тишина. Потом далёкий выстрел. Потом ещё один. Потом тишина.

СЦЕНА 5. АБВЕР И КАРАТЕЛИ.
ТИТР:

Абвергруппа-312. Двадцать восьмой армейский корпус. Группа армий «Север». С конца сорок первого года — резидентура «Тулинов», позывной «Шмеленг». Деревня Трубников Бор. Затем Лысые Мухи. Затем Латвия. Контрразведка против партизан. Вербовка агентов из военнопленных.

Резидентура «Цезарь» — тринадцать агентов, с апреля сорок второго — Трубников Бор, позднее станция Слудица.
Резидентура «Волков» — пятнадцать агентов, с начала сорок второго — Сенная Кересть, позднее деревня Апраксин Бор близ Чудово.

Особая команда — тридцать-сорок военнопленных, завербованных в лагерях Ленинградской области.

ТИТР:

Антипартизанские акции.
ГФП-520 — карательный отряд из советских граждан. Бывших красноармейцев. Командир — Виноградов, пятнадцать лет, лишён звания «капитан». Каратели Морозов и Ляпченко — расстрел, исполнен. Строганов и Самаренков — по пятнадцать лет.

Лжепартизанский отряд Мартыновского и Решетникова — создан абвергруппой для проникновения и уничтожения настоящих партизан. При встрече погибла разведгруппа Румянцева и командир разведки Константин Фиш.

ТИТР:

По материалам: Сергей Чуев, «Спецслужбы Третьего Рейха».Рассекреченные следственные дела. ЦГАИПД Санкт-Петербурга. ЦГА Санкт-Петербурга.

СЦЕНА 6. КАЗНИ. НАЧАЛО.
ЗАКАДРОВЫЙ ТЕКСТ:

Они шли по деревням — как мор, как засуха, как наводнение. Ничего личного — так работала машина.

ТИТР:

Деревня Горка, Трубникоборский сельсовет. 15 ноября 1941 года.

Пастух Абрамов повешен — за гильзу от немецкого патрона, из которой сделал мундштук.
Деревня Дубовик, 18 ноября: три красноармейца повешены на проволоке, протянутой через горло.

Деревня Ирвина Лука: пятеро — на проволоке через горло, среди них — четырнадцатилетний мальчик.

Деревня Житовичи: восемь человек, из них три девушки.Деревня сожжена.

Шапки, три километра от Трубникова Бора: братья Финберги — владельцы хутора, на котором разместился штаб СС-карательного отряда, — повешены. Фёдоров, председатель сельсовета, — расстрелян, не выдал сейф со списками жителей. Бурма, участковый милиционер, — отрублены нос, уши, пальцы. Расстрелян у берёзы.

Тосно, 15–23 октября: сто пятьдесят шесть человек казнены. Тринадцать заложников расстреляны.

ТИТР:

По материалам Тосненского района:
порядка четырёхсот семидесяти местных жителей и около тысячи военнопленных — повешены или расстреляны.

ТИТР:

Источники: ЦГА Санкт-Петербурга, фонд Р-9421, опись 1, дело 239. Протокол допроса Дмитровой. Заявление Цветковой. Сборник Воениздата, 1942 год

СЦЕНА 7. ЛАГЕРЬ ВОЕННОПЛЕННЫХ. ГЛИСТА.
НАТ.ПОСЁЛОК ЛЮБАНЬ. ЛАГЕРЬ ДЛЯ ВОЕННОПЛЕННЫХ НА ПУСТЫРЕ ПО ДОРОГЕ К ВОКЗАЛУ

Сентябрь 1941 года. Дорога от шоссе к вокзалу станции Любань. Грязь. Ивана высаживают с подводы, он благодарит возницу. Иван идёт молча, сумка с инструментом через плечо. Справа от дороги временный лагерь военнопленных. Открытый пустырь, обнесённый колючей проволокой в три ряда, на кривых столбах, с провисшими нитями. За проволокой стоят люди. Много. Измотанные, голодные, оборванные красноармейцы, в шинелях и без, в гимнастёрках, расползшихся по швам. Многие лежат на холодной земле. Кто-то уже был мёртв.. Иван замедляет шаг. Смотрит через проволоку. Лицо у него было каменное. Двигаются только глаза.
ИВАН ВСЛУХ СЕБЕ ПОД НОС.
Господи…

Со стороны здания комендатуры вдоль забора идёт штурмфюрер СС, в чёрной форме, в фуражке, в перчатках, и перчатки у него были блестящие, чистые. За ним конвой: четыре солдата с карабинами. Впереди два полицая, подталкивая прикладами винтовок, вели того самого долговязого худого бойца с раскосыми глазами из колонны военнопленных. Худой как глиста. Оборванная гимнастёрка, ноги в обутках, лицо серое, глаза узкими щёлками. Идёт медленно, вглядываясь в лица за колючей проволокой. Ищет. Выбирает. Глиста остановился. Пальцем через колючку показывает на двоих.

ПОЛИЦАЙ
Встать! Всем встать!

Пленные поднимаются, кто мог. Кто не мог, тех поднимают товарищи, подхватывая под руки. Через ворота врываются взвод охранников. Хватают двоих, выдирая из толпы, которая пытается сжаться вокруг них, закрыть собой. Тащат к выходу, и сапоги волокутся по грязи, оставляя две борозды. Ещё пять минут, и у ворот стоят десять человек. В разорванных гимнастёрках. Кто босой вовсе. На всех них идёт и показывает Глиста. Медленно, внимательно, как на сортировке. Иван стоит у дороги. Не уходит. Штурмфюрер подходит к воротам. Улыбается. Широко, по-волчьи.

ШТУРМФЮРЕР
Хорошо служишь, как собачка. Скажи ав-ав!

Глиста оглядывается. Не понимает.

ШТУРМФЮРЕР ГРОМЧЕ.
Скажи ав-ав!

ГЛИСТА ВИЗГЛИВО
Вав-Ва-Вав!

Глиста лает, и голос у него срывается на второй раз. Штурмфюрер хохочет. Конвой хохочет. Полицаи хохочет, запрокидывая головы. Преданные пленные молчат. Потом полетели плевки. Через колючку. В лицо Глисте. Немцы смеются долго. Штурмфюрер указывает на пленных у ворот, потом на машину.

ШТУРМФЮРЕР
В машину! Собачка — со мной! Нет. Сначала — так.

Он подходит к Глисте. Снимает с пустой конуры у ворот ржавую собачью цепь. Надевает Глисте на шею. Цепь тяжёлая, грязная, с прилипшей соломой.

ШТУРМФЮРЕР
Теперь — всё. Машина!

Глиста стоит с цепью на шее. Не поднимает глаз. Плевки на гимнастёрке, на щеке. Тихо. Иван стоит у дороги. Сжимает рукоять молотка в сумке, сквозь брезент. Костяшки белеют. Тем временем охрана выкидывает за проволоку чёрствый хлеб. Кусок падает на утоптанную землю, подняв пыль, и толпа пленных медленно, медленно сужается вокруг. Вдруг кто-то не выдерживает и с криком «Аааа!» кидается на хлеб. Остальные кидаются на него. Безумные, голодные, локти, ногти, зубы. Кто-то с яростью. Когда все расходятся, на земле остаётся лежать чуть вздрагивающее в предсмертных конвульсиях тело того безумца.

СЦЕНА 8. БРАТСКАЯ МОГИЛА.
НАТ. ПОЛЕ ЗА ЛЕСОМ. РЯДОМ С ТРУБНИКОВЫМ БОРОМ. МЕСТО РАССТРЕЛОВ, У ВЫРЫТОЙ ЯМЫ.

Та же осень. Серое небо, голые берёзы. Просёлочная дорога, развилка. За перелеском широкая яма, выкопанная заранее. Земля по краям свежая, тёмная, влажная изнутри. У дороги три машины. Впереди бронетранспортёр «Ганомаг» с покатым лбом, в нём штурмфюрер. За ним грузовик с десятью пленными, борт откинут. Следующая с полицаями и охранниками, мотор ещё работает, и из трубы тянет сизый дым. Пленных выгружают. Строят у ямы. Двое раненых: одного несут на руках, другой хромает, опираясь на товарища, и волочит ногу, оставляя по пыли кривую полосу. Третий был больной, не держится на ногах. Его тоже несут, и голова у него качается, как у спящего. Пленных заставляют прыгать в яму. Прыгают по одному. Раненых и больного опускают на руках, бережно, будто в погреб. Яма по макушку глубиной. На дне грязь и вода. Штурмфюрер выходит из «Ганомага». Расстегивает пуговицу кителя. Закуривает и выдыхает дым вверх, и дым идёт к берёзам, тонкий, ровный.

ШТУРМФЮРЕР
Вы тайно спрятались под солдат, но вы командиры Красной Армии.
Это — не хорошо. Ещё вы — коммунисты.

Пауза. Затягивается. Огонёк сигареты разгорается и гаснет.

ШТУРМФЮРЕР
Если есть кто хочет быть собачкой и делать «ав- ав» у ворот…
сторожить тех, кто хочет сбежать — я подарю ему цепь,
косточку и маленький домик с дыркой. Если влезет!
Как у вас говорят? Не сможешь — поможем?! Да?!

Немцы смеются. Полицаи смеются. Офицер не смеётся, он улыбается одними губами. Глиста стоит рядом. Цепь на шее, звенья лежат на ключицах. Лицо серое, мокрое от пота или от слёз, не разобрать. Он смотрит в землю. Штурмфюрер берёт за конец цепи и тянет Глисту к яме. Тот идёт, спотыкаясь, мелкими шагами, и цепь натягивается, как поводок.

ШТУРМФЮРЕР
Ты — моя злая собака. Возьми лопату и бросай землю туда.

Глиста судорожно сглотнул. Кадык дёрнулся.

ГЛИСТА
Живых? Закапывать? Ну да.

ШТУРМФЮРЕР КИВАЯ НА ЯМУ
Или тебе там нравится?

Глиста берёт лопату. Стоит над ямой, черенок ходит в руках. Смотрит вниз. Десять пар глаз смотрят на него снизу вверх, исподлобья, молча. Он зачерпывает землю. Бросает в яму. Комья падают на плечи, на головы, осыпаются за воротники. Пленные не двигаются. Офицер смотрит и видит: Глиста скорее сдохнет у лопаты, чем накопает. Даёт команду по-немецки, коротко, как обрезал. Десять немцев с карабинами встают вокруг ямы. Остальные берут лопаты. Начали закапывать. Камера показывает как земля летит в яму, тяжёлая, комковатая, и шуршит. Тишина. Только звук лопат. Земля падает. Потом голос. Один. Из ямы. Хриплый, слабый, но ровный:

ПЛЕННЫЙ БОЕЦ
Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…

Второй голос подхватил. Третий. Все.

ВСЕ ПЛЕННЫЕ
С фашистской силой тёмною, с проклятою ордой…

Земля летит в яму. Голоса становились глуше. Но не замолкают.

ВСЕ ПЛЕННЫЕ
Пусть ярость благородная вскипает, как волна…

Камера поворачивается на лопаты. Лопаты работают быстрее. Немцы копают молча. Полицай Ляпченко напевает частушку, не слыша себя.

ВСЕ ПЛЕННЫЕ
Идёт война народная, священная война…

Совсем глухо. Из-под земли. Машины уезжают. Впереди «Ганомаг», за ним остальные. Развилка пустеет. Земля ещё шевелится. Или казалось. Из-под земли последний, едва слышный звук. Не слово. Просто выдох. Ветер. Тишина.

СЦЕНА 9. ВСТРЕЧА НА СТАНЦИИ.
НАТ. СТАНЦИЯ ЛЮБАНЬ. МЕЖПУТЬЕ МЕЖДУ СОСТАВАМИ

Железнодорожная станция Любань. Пути — три, четыре, пять. Между составами узкие проходы, щебень, масло на балласте, чёрное, густое, и в нём тонул свет. Стоят товарные вагоны, с крестами, с маркировкой и без. На одном, ближнем, дыры от осколков — рваные края обшивки отогнуты наружу, и через них видно пустоту. Между путей идёт железнодорожник. Это Иван, тот самый путеец из деревни Бабино. Сумка инструментов через плечо. Навстречу, между путей, другой железнодорожник, постарше, с бородкой. Они сближаются, не останавливаясь, идут навстречу, как два поезда на одном пути. Над ними возник рёв, и по щебню проходит тень. Три «Ю-88» идут низко, на восток, и гул закладывал уши. От ближайшего паровоза ударило шипение, струя белая, густая, встала между ними стеной. На секунду они оказались в облаке и перестают видеть друг друга. Потом пар рассеялся, и стало видно мокрые бока вагонов.

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИК
Иван!

ИВАН
Что?

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИК
Завтра! В шесть! В будке обходчика! Встречаемся!
Будь осторожен, у нас — стукач!

ИВАН
Хорошо.

Идут дальше. Мимо, как будто не встречались. Иван, не оборачиваясь, поднимает руку. Не машет, просто поднимает. Опускает. В отдалении стоит немецкий караул, четверо солдат у будки. Винтовки приставлены к стене, но две на ремнях. Один курит, опираясь на карабин, и дым у него идёт вниз, под козырёк. Другой задумался, подбородок на грудь, и каска съехала на глаза. Третий смотрит вслед Ивану, лениво, без интереса, и отворачивается, сплёвывая сквозь зубы. Иван идёт дальше. Между путей, мимо вагонов, мимо струек пара. Рельсы блестят, мокрые от прошедшего недавно дождя, и в них отражалось низкое небо. Уходит.

СЦЕНА 10. ДОПРОС.
НАТ. ЗДАНИЕ КОМЕНДАТУРЫ.ВНУТРЕННИЕ ПОМЕЩЕНИЯ

Здание комендатуры в Любани. Двухэтажное, кирпичное, с выбитыми стёклами на втором этаже, и в рваных рамах гулял ветер, шевеля обрывки занавески. На двери табличка по-немецки, аккуратная, с ровными буквами, привинченная к старому дереву. Рядом флаг со свастикой, грязный, обвисший, прибитый гвоздями к стене, и по красному полотну ползла тень от провода. Внутри, в комнате на первом этаже, стоял старый канцелярский стол, дореволюционный, с зелёным сукном, протёртым до основы, и на нём чернильница с засохшим дном. На полу валялась упавшая табуретка. У стены шкаф, дверца приоткрыта, внутри пустые бутылки и бумага, и от шкафа тянуло кислым. У стола стоял подросток, лет пятнадцати. Худой, остриженный коротко, в рваной рубахе. Руки связаны за спиной верёвкой, и верёвка врезалась в запястья. Лицо в крови, скула разбита, кровь запеклась у угла рта тёмной коркой. Над ним полицай, тридцати пяти лет, в белой косоворотке, в помятом сером пиджаке, с нарукавной повязкой. Лицо мясистое, потное, волосы зачёсаны назад и блестят от жира. В руке деревянная палка, короткая, толстая, как ножка от стула.

ПОЛИЦАЙ
Говори, твою мать!
Кто подпольщик ещё?! Кто?!

Бьёт палкой по руке. По предплечью. Хруст, короткий и мокрый. Подросток кричит тонко, по-звериному. Рука обвисла. Плечо вывернулось неестественно, вывих или хуже. Слёзы текут не от боли, а от бессилия. Рот открыт, дышит часто, всхлипывает.

ПОЛИЦАЙ
Ты мне тут не реви! Имена! Имена называй!
Кто старший? Сколько вас? Кого знаешь?

Бьёт по спине. Палка ложится поперёк лопаток. Мокрый, тяжёлый звук, как по сырому мясу. Подросток падает лицом в пол. Тело на боку, рука за спиной вывернута, ноги поджаты.

ПОЛИЦАЙ
Встань! Встань, я сказал!

Поднимает ногу, бьёт сапогом в бок. Подросток стонет и не встаёт. Дверь открывается. Входит штурмфюрер, чистый, выбритый, в чёрной форме с петлицами. Спокойный. Заходит и стоит в дверях, держа руки за спиной. Смотрит.

ШТУРМФЮРЕР
Halt. Genug.

ТИТР-ПЕРЕВОД: «Стой. Довольно.»

Пауза. Полицай опускает палку. Дыхание тяжёлое, через нос, с хрипом. Вытирает лоб рукавом.

ШТУРМФЮРЕР
Хватит. Достаточно.

Штурмфюрер подходит к подростку. Смотрит сверху вниз, и начищенные сапоги его стоят в двух ладонях от разбитого лица. Подросток лежит, дышит, глаза открыты и смотрят в пол.

ШТУРМФЮРЕР
В камеру. Завтра — продолжим.

Полицай хватает подростка за шиворот, тянет, ставит на ноги. Подросток качается. Рука висит плетью. Полицай ведёт его к двери, в коридор, и подросток спотыкается о порог, едва не падая.

ШТУРМФЮРЕР ПОЛИЦАЮ ТИХО. ВСЛЕД
Ты мне должен найти всех.

Дверь закрывается. Штурмфюрер стоит один. Смотрит на палку на полу. Ногу от табуретки. Подбирает. Кладёт на стол. Садится. Достаёт сигарету. Закуривает.

ДЕСЯТЬ МИНУТ СПУСТЯ. НАТ. СОСЕДНИЙ КАБИНЕТ

Тот же этаж. Другая дверь. За дверью кабинет, окно зашторено плотной чёрной тканью, наглухо, и по краю её пробивается белая полоска света. Свет в комнате был тусклый, от настольной лампы. Лампа без абажура, голая лампочка на проводе, и провод покачивался, отбрасывая на стену тень. За столом сидит штурмфюрер, слева от него стоит чёрный телефон. Он курит, и дым идёт в полосе света медленно, пластами. Пепел лежит на столе, на бумагах, на краю пепельницы. Лицо в тени, и виден только профиль, нос и неподвижная челюсть.
Напротив сидит мужчина. В гражданском: пальто, кепка, воротник поднят. Сидит спиной к двери. Лица не видно. Только затылок, плечи, руки на коленях, и пальцы у него были сцеплены так, что побелели костяшки. Тишина. Только тикали настенные часы, стенные, с гирями, и гири тянули вниз, роняя время в комнату по капле.

ШТУРМФЮРЕР
Ты точно уверен?

Мужчина не шевелился. Говорил негромко, ровно, как заученное:

МУЖЧИНА
Да. Только сегодня не было никого. Они время и место встречи поменяли.
Должны быть в депо. Я там остался колёсную пару менять. А их нет.

ШТУРМФЮРЕР
Дальше.

МУЖЧИНА
Их много. Есть связь с партизанской группой. Командир Григорьев.
Там сейчас дисциплину налаживают. Попасть к нему трудно.
Проверяют. Своих не знают, чужого сразу заметят.

ШТУРСФЮРЕР
Что готовят?

МУЖЧИНА
Не знаю. Но что-то готовят. Сходятся по ночам.
Разведчики приходят из-за линии фронта. Потом уходят.
Железную дорогу, я слышал, хотят рвать, про склад говорили.

Штурмфюрер затянулся. Выпустил дым медленно, через нос. Сигарета почти у фильтра, и он потушил её об стол, оставив на дереве тёмную точку.

ШТУРМФЮРЕР
Так узнай.

Пауза. Лампа гудела чуть слышно.

ШТУРМФЮРЕР
Мы не зря тебя из лагеря вытащили. Работай дальше.
Иначе обратно пойдёшь. Выживешь ли —
после того как комиссара сдал и сам повесил?

Мужчина молчал. Потом медленно кивает, не оборачиваясь. Встаёт. Идёт к двери, и идёт спиной, не поворачиваясь лицом к столу. Дверь открывается, за ней был коридор, свет из окна, длинный силуэт на полу. Дверь закрывается.
Штурмфюрер остаётся один. Лампа. Дым. Часы тикают, и гири опускались ниже.
Он делает записи на бумаге, быстро, ровными строчками. Звонит телефон. Он смотрит на него, не отрывая карандаша. Телефон звонит, звонок резкий, дребезжащий. Он берёт трубку и подносит к уху.

ШТУРМФЮРЕР
Sturmf;hrer Ulrich am Apparat! Jawohl! Heil Hitler! Ich h;re, Herr Oberst! So. Alles zu Ihren Diensten.

                ТИТРЫ «Штурмфюрер Ульрих у телефона! Яволь! Хайль Гитлер!
                Слушаю, господин полковник! Так. Весь во внимании.»

На другом конце провода, из штаба в Тосно, говорят быстро, и голос был сухой, как план:

ПОЛКОВНИК
Ulrich, wir haben den Befehl von Lindemann erhalten. Er betrifft auch dich.
     Die F;lle von Flucht der Bev;lkerung und Hilfe f;r die Partisanen haben zugenommen.
                W;rtlich der Befehl an den SD und die 285. Infanterie-Division:
              D;rfer, deren Einwohner in die W;lder gefl;chtet sind — niederbrennen.
             Bei Widerstand — bis zu zehn Prozent der Einwohner als Geiseln erschie;en.
                Verlassene D;rfer — vernichten. Zivilpersonen au;erhalb bewohnter D;rfer —
                der Feldgendarmerie oder dem SD ;bergeben. Ist dir der Sinn klar, Ulrich?

ТИТРЫ «Ульрих, получен приказ Линдеманна. Это касается тебя тоже.
Участились случаи бегства населения и помощи партизанам.
Дословно приказ по СД и двести восемьдесят пятой дивизии:
деревни, жители которых бежали в леса — сжечь.
При сопротивлении — расстреливать до
десяти процентов жителей как заложников.
Покинутые деревни — уничтожать. Гражданские лица
вне обитаемых деревень — передавать в полевую жандармерию или СД.
Вам ясен смысл, Ульрих?»

ШТУРМФЮРЕР
Jawohl, Herr Oberst, verstanden. Auf Wiederh;ren, Herr Oberst.

ТИТРЫ «Да, я понял, господин полковник.
Всего хорошего, господин полковник.»

Кладёт трубку. Выдыхает через зубы. Грязно ругается по-немецки, и слова в тишине кабинета звучат слишком громко. Война на Востоке для него стала приобретать страшные перспективы: либо после её окончания стать сумасшедшим, либо в лучшем случае быть убитым партизанами, в худшем — висеть с верёвкой на шее. Ни то, ни другое Ульриху не подходило.

СЦЕНА 11. МОСТ.
ТИТР:

О руководителях городского подполья и его участниках из числа любанских железнодорожников сообщает жительница Любани Максимова Мария Анисимовна:
«В начальный период немецкой оккупации в Любани существовало подполье. Его организаторами были Бабкин и Матвеев Александр. В это подполье входил и мой брат — Соловьёв Дмитрий Анисимович. Члены подполья были в основном работники железной дороги. Их выдал немцам близкий товарищ руководителя группы Матвеева. В одну из ночей в Любани произошли аресты. Было арестовано 130 человек…»

НАТ.Ж.Д. МОСТ ЧЕРЕЗ РЕКУ ТИГОДА.

На железнодорожном мосту Утро. Серое, низкое небо, и над рекой стоит туман. Мост целый, с ремонтными подпорками, и на перилах ещё держится краска. У моста толпа. Местное население: женщины, старики, дети. Несколько железнодорожников, в том числе и Иван. Немцы, солдаты с винтовками, стоят оцеплением, и приклады у них были прижаты к бокам. Полицаи в разношерстной одежде, с повязками, расталкивают людей, выстраивают в ряд. Тишина стоит тяжёлая, боязливая, и в ней отдельно идёт шёпот, короткий, обрывающийся. На мосту стоит штурмфюрер. Тот самый. Стоит у перил, руки за спиной. Чистый, выбритый, и воротник кителя лежал ровно, будто его только что отутюжили. Рядом переводчик в форме полицая, с бумагой в руках, и бумага подрагивает на ветру. Несколько полицейских по бокам. И подросток. Тот самый, избитый. Анатолий Полин, четырнадцать лет. Его держат под руки двое полицаев. Стоять он не мог, ноги подломлены, голова висит. Рука, сломанная палкой, обвисла и вывернулась неестественно. Лицо в засохшей крови, губы разбиты, один глаз заплыл совсем. Штурмфюрер оглядывает толпу. Медленно. Лицо спокойное, равнодушное, как у человека, который ждёт трамвая. Кивает, едва заметно, подбородком вниз. Переводчик достаёт из папки бумагу. Читает громко, монотонно, с казённой интонацией:

ПЕРЕВОДЧИК
Приказ комендатуры. За содействие подпольщикам и партизанам,
нанесённый ущерб немецкой армии — Анатолий Полин,
четырнадцать лет, приговаривается к смерти. Приговор привести в исполнение.

Тишина. Потом в толпе запричитали. Женский голос, тонкий, надрывный:

ЖЕНЩИНА ТИХО
Господи… Господи, помилуй… Ребёнка-то…

МУЖСКОЙ ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ
Тише… Тише, мать…

Полицай, тот самый, что избивал, подходит к мосту. Достаёт из ящика тонкий железный трос, ржавый, свитый в кольцо. Привязывает один конец к рельсу, обматывает, крепит, дёргает для верности. Другой конец складывает петлёй. Подходит к мальчишке. Набрасывает петлю на шею, закручивает сзади, продевает конец в полученную петлю. Сомкнул, криво, и петля легла набок.

ПОЛИЦАЙ
Это чтобы ты не сорвался.

Полицай кивает двоим, что держали парня. Те ведут его к мосту. Подросток не идёт, ноги волочились по настилу. Его тащат. Поднимают за руки, за ноги и ставят на парапет. Он качается. Глаза полуприкрыты. Не понимает. Или понимает. Полицай медленно отпускает. Тело повисло. Трос натянулся с тонким скрипучим звуком. Мальчишка дёргается. Ноги бьют в воздухе, ищут. Руки, сломанная и здоровая, пытаются подняться к горлу. Не достают. Пальцы скребут по груди. Он пытается дышать. Рот открыт. Хрип, клокочущий, мокрый. По штанам поползла тёмная струйка, потянулась вниз, по штанине, по босой ноге, и капала в воду. Толпа стоит. Кто-то отвернулся. Кто-то закрыл глаза. Старуха крестится, мелко и быстро. Мужчина в переднем ряду смотрит и не отворачивается, лицо у него было белое. Иван сзади, и желваки у него ходят ходуном. Он узнал этого парнишку. Толпа молчит. Немцы молчат. Полицай закуривает, и спичка гаснет у него между пальцами, он чиркает второй раз. Штурмфюрер смотрит. Потом разворачивается. Идёт с моста. За спиной висит тело. Маленькое, лёгкое. Тень на воде.

СЦЕНА 12. ПАРТИЗАНЫ.
ТИТР:

Отряд Григорьева. Истребительный батальон №93. Любань, Трубников Бор, Бабино, Ушаки.
Отряд №249, командир Алексеенко — взрыв артиллерийского склада. Отряд Бороусова — Любань, окрестности.

Отряды №155 и №156 — Тосненский район и окрестности Любани.

Отряд Евстафьева — Тигода, Огорелье.

Объединённый отряд Крючина — весь Тосненский район.

Отряд Доронина — Тосненский район.

ТИТР:

Ответ карателей на действия партизан:

Червинная Лука. Шесть километров от Трубникова Бора. Пятеро повешены за отказ выдать партизан: Зеленова Евдокия, её сын Владимир, Андреев Виктор, Михеева Евдокия, Леонов Николай. Шестьдесят три трупа найдены после освобождения — расстреляны из пулемётов.

Любань. Анатолий Полин, 14 лет — повешен на железнодорожном мосту. Труп висел две недели. Женя Маслова — партизанка-разведчица, схвачена, пытана, казнена. Анна Фёдорова — подпольщица, погибла после пыток, никого не выдала.

Смердыня. Пионеры Маркс Кротов, Альберт Купша, Николай Рыжов — расстреляны и повешены. Выданы провокатором.

Сустье-Конец. Партизаны подорвали немецкую машину. Карательный отряд согнал население в часовню. Двоих расстреляли.

ТИТР:

Источники: ЦГАИПД Санкт-Петербурга. ЦГА Санкт-Петербурга, фонд Р-9421. Сборник «Зверства немецко-фашистских захватчиков». Воениздат, 1942 год.

СЦЕНА 13. БОЛОТО.
НАТ. ЛЕС. ПОЗДНЯЯ ОСЕНЬ.

Лес. Сырой, мёртвый. Берёзы голые, стволы чёрные от низу до середины, и на коре белые пятна, как чужое дыхание. Мох тёмно-зелёный, мокрый, пружинил под ногой, отпуская воду. Ветра не было. Тишина: не слышно ни птицы, ни сучка. По лесу шли. Впереди дед, лет семидесяти пяти. Седой, в длинной поддёвке, без шапки, и полы поддёвки он придерживал рукой. Идёт медленно, спотыкаясь, оглядывается на преследователей. Дышит тяжело, свистяще, и на каждом выдохе у него вздувались жилы на шее. За ним группа. Четверо. Каратели из абверкоманды. Не в немецкой форме, в камуфляже поверх советских гимнастёрок, с немецкими карабинами. Один в гражданском, с винтовкой Мосина, и держит он её неловко, как держат инструмент, к которому не привыкли. Старший, лет сорока, с бритой головой и шрамом на щеке, в кожаной куртке под камуфляжем. Бывший военнопленный, из тех, кого завербовали. Группа гонит деда. Не торопясь. Лениво. Как гонят скотину на убой, без злости, без спешки. Кто-то из карателей посмеивается вполголоса. Дед доходит до края. Дальше болото. Тёмная вода, кочки, мох, ряска, и вода под ней чёрная, маслянистая, с редкими пузырями. Каратели окружают деда. Сзади, с боков. Дед стоит на кочке, смотрит на болото, и кочка проседает под ним, набирая воду.

СТАРШИЙ КАРАТЕЛЬ
Иди, дед. Через болото. Выйдешь — будешь жить. Ты же проводник, да?

Дед не двигается. Смотрит на воду.

СТАРШИЙ КАРАТЕЛЬ
Иди, иди. Может, партизаны помогут.

Старший наводит на деда карабин. Не целясь, просто в его сторону. Дед повернулся к нему. Лицо старое, морщинистое, спокойное. Не страх, усталость.

ДЕД
Ироды… Креста на вас нет. Погибель моя.
Да и вам не жить, ироды! Будь вы прокляты!

Крестится. Медленно, но голова наклонилась к плечу, как могла. Встаёт одной ногой в болото. Нога уходит по щиколотку. Трясина разошлась с густым влажным чавканьем. Сделал шаг. Второй. По колено. По пояс. Трясина засасывает медленно. Дед пытается вылезти, дёргается, упирается локтями в мох, и мох рвался у него под руками. По грудь. По шею. Дед захлёбывается, тёмная вода шла в рот, в нос. Глаза выпучены.

ДЕД
А-а-а…

Бульканье. Пузыри. Ряска смыкается. Тишина. Старший опустил карабин. Смотрел на болото. Улыбнулся тонко, криво:
СТАРШИЙ КАРАТЕЛЬ
Не дошёл.

Он обернулся к спутникам:

СТАРШИЙ КАРАТЕЛЬ
Идём к Горке. Всех, кто спрятался в лесу, гоним к деревне.
 Там жандармерия разберётся сама.
Те, кто побежит-проводим до места как деда.

Группа развернулась. Идут обратно, по тропе, через лес. Камуфляж мелькает между стволов, и вскоре пропадает. Болото. Ряска. Пузыри, которые ещё чуть вздрагивают, и затихают.

ГЛАВА 14. МЁРЗЛАЯ КАРТОШКА.
НАТ. ПОЛЕ.ЗА ДЕРЕВНЕЙ ГОРКА

Глубокая осень 1941 года. Поле, бывшее колхозное, заброшенное с лета. Земля твёрдая, как камень, корка мёрзлой грязи. Кочки, сухая трава, припорошённая первым снегом, и снег лежал не сплошь, а полосами, как седина. По полю идут дети. Трое. Старшая, Рая, лет четырнадцати. В телогрейке, перетянутой верёвкой, в платке, концы которого завязаны под подбородком. Рядом девочка помладше, Маша, семи лет. И совсем маленькая, Надя, пяти лет, в чужом пальто, слишком большом: рукава закатаны, подол волочился по грязи. За ними долговязый черноволосый мальчик Иван. Высокий не по годам, худой, плечи острые, как палки. В старом пиджаке, рукава коротки, кисти торчат из них красными мёрзлыми ладонями. В руке палка, которой он ковырял землю и пытался поддеть мёрзлый ком. Дети идут медленно, не торопясь. Опускаются на колени и скребут мёрзлую землю пальцами, ногтями, палками. Ищут картошку.
РАЯ
Вань… А что батя такой смурной приходит с работы?
Мамка молчит, да всё по деревням за краюхами ходит…

Иван копал. Палка звенела о камень, коротко, как по рельсу. Он отбрасывал комок земли и смотрел на Раю не сердито, а устало.

ИВАН
Не знаю, Рая… Витька мал, его кормить надо.
Вон как с голодухи опух, орёт каждый день.
У бати друзей забрали с работы.
Да полицаи каждый день нас проверяют…
Мать по деревням побираться ходит.
Да толку! Все с голодухи пухнем…

Рая опускает голову. Продолжает скрести землю. Пальцы красные, обветренные, на костяшках ссадины, и в бороздках ногтей темнела земля. Маленькая Надя сидит на корточках, прижимает к себе край пальто и дрожит мелкой дрожью. Маша поднимает голову, смотрит по сторонам. Поле пустое. Ни души.
 
МАША
А вчера повезло… Гнездо картошки откопали… Да…
Хоть на один день на всех деток деревни хватило…

Все замолчали. Снова копают.

СЦЕНА 15. ДОМ. ЕГОР.
НАТ, ДОМ. ВНУТРЕННЕЕ ПОМЕЩЕНИЕ ИЗБЫ

Деревня Горка. Бревенчатая изба, потемневшая от дождей. Окна маленькие, рамы рассохлись, и в щели поддувало. На крыльце снег, тонкий слой, как соль, и на нём отпечатались следы, кто-то прошёл утром. Внутри горница. Темно, только свет из окна и от печки. В углу люлька, подвешенная на верёвке к матице. Витька, годовалый, у матери на руках, и лицо у него было отекшее, чужое. Кричит тонко, надрывно, без передышки. Иван в исподнем сидит на лавке, на плечах потрёпанная куртка железнодорожника. Перед ним сапог. Старый, прохудившийся, подошва отходила и задиралась, как губа. Иван держит дратву, тянет, морщился: пальцы не гнулись от холода, и дратва шла туго, с визгом. Чинит. Татьяна, высокая, худая, ходит по избе и качает Витьку. Лицо у неё было белое, ни кровинки, со следом неувядающей гордой красоты, малютинская кровь, и рядом с этой белизной особенно заметны были красные от недосыпа глаза и серые тени под ними. Она шагает от печки к окну и обратно, и половицы скрипят по очереди.

ТАТЬЯНА
Тише, тише, родной… Ну что ты… Ну что…

Витька не слушается. Кричит. Татьяна качает сильнее. Потом останавливается, смотрит на Ивана. Тот тянет дратву. Нитка рвётся, и он тихо ругается. Дверь резко распахивается, и в избу врывантся холод. В проёме полицай Егор. В шинели, в руках немецкий карабин. На лице ухмылка, широкая, почти весёлая. Вваливается, не снимая шапки, и от него пахнет морозом и самогоном.

ЕГОР
Здорово, Иван! Что не на работе? Всё друзьям из леса ходишь помогаешь?
Смотри, Иван, доходишь. Давненько за тобой смотрю. Что-то уж больно
зачастил ты по перегону-то ходить. Вроде и работу делаешь, а вроде и нет.

Иван не поднимал глаз. Продолжал тянуть дратву.

ИВАН
Я сегодня выходной. Завтра смена.
Закрой дверь, ребёнка застудишь.

Егор не двигается. Стоит, смотрит, и пар от него идёт в холодный воздух. Потом хохочет, грубо, громко, так что в люльке качнулось одеяло.

ЕГОР
Ладно. Пойду я. А то ежели тебя не было,
пришлось бы в лесу вылавливать, как партизана!
Вы же, Дмитриевы, ещё с девятьсот пятого в революциях!
Погодите ещё, каюк вам скоро, большевички хреновы!

Снова хохочет. Стукает дверью нарочно сильно. Дверь хлопает, и в избе тонко зазвенело стекло. Витька вздрогнул и закричал ещё громче. Тишина. Только крик Витьки. Иван кладёт сапог. Смотрит на жену. Татьяна стоит у люльки. Не качает. Просто стоит и смотрит на мужа.

ТАТЬЯНА ШЁПОТОМ, ГОЛОС ДРОЖИТ
Ваня… Береги себя. Видишь, ироды… Совести нет.
Своих же на смерть отправляют… Откуда столько зверья в них?

Иван встаёт. Подходит к ней. Не обнимает, не до объятий было. Просто встаёт рядом, плечом к плечу. Смотрит в глаза.

ИВАН
Это ты мне, Танюха… Обещай себя да детей сберечь.
А за меня не бойся! Я беспартийным числюсь, да и на железке не последний.
А с этими Егорами мы разберёмся. Сколько всякой швали война высветила,
сколько гнили в людях! Недавно в Любани в лагере наши пленные
бойцы за корки хлеба и гнилую картошку насмерть бились,
а немчура стояла смеялась. Один, говорят, боец мимо строя шёл и пальцем
на коммунистов и комсомольцев показывал. После полудни уже
с палкой как злая собака на других бросался. Говорят, к вечеру
в выгребной яме его нашли с этой самой палкой в заднице.
Всё-таки людей больше осталось —
раз не дали этому гаду жить на белом свете. Значит,
победим мы, Танька. Несмотря ни на что — победим!
И вот ещё что...Завтра я уйду на день, наши двоим побег
из лагеря устроили-надо их вывести.

ТАТЬЯНА
Иван, ты же обещал!

ИВАН
Таня, надо, понимаешь, надо. Мы-не Егоры и не немцы!
Это наши люди. Они за нас воюют. И не их вина, что в плен попали.
А представь, что выйдет этот боец к нашим, возьмёт винтовку,
да с накопленной злостью как начнёт фашиста бить!

ТАТЬЯНА
Фантазёр ты, Ваня.

Они стояли. Смотрели друг другу в глаза. Долго. Без слов. Витька заснул у Татьяны на руках, и дыхание у него стало ровное, тихое. Окно. За окном сумерки, и деревня тонула в темноте, дом за домом, пока не осталось ничего.

СЦЕНА 16. АРЕСТ.

НАТ, ДОМ. ВНУТРЕННЕЕ ПОМЕЩЕНИЕ ИЗБЫ

Осень. Спустя пять дней. Деревня Горка, дом Дмитриевых. Татьяна одевает ватник: нужно было, пока светло, идти к матери в Дритовно, и забрать детей. Она уже взялась за скобу, когда дверь распахивается и в избу влетает Маня-соседка, простоволосая, в одном платке на плечах.

МАНЯ-СОСЕДКА
Таня, Таня, собирай детей, в лес уходи!
Там полицаи едут, староста ребятишек прислал сказать.
А вот ещё, Ваньку твоего взяли. Давай быстрее!

Татьяна садится прямо у порога на чурбак, и лицо у неё стало белым. В сенях уже топали ноги. Появляется Ванька, нёсший Витьку, а за ним девчонки: Рая, Маша и с ней за руку Надя.

ИВАН-МЛАДШИЙ
Мама, что случилось, мама?

У двора останавливаются несколько подвод с полицаями. Скрипели ухабы, и слышно было, как кони переступают и фыркают в холодном воздухе. Полицаи сидят, свесив ноги, оружие на коленях, и подводы ещё покачивались, когда они начали спрыгивать. Один курил. Другой спит, привалившись к борту, и его толкают в бок. Полицаи отталкивают соседку и вваливаются в избу. Первым Егор. Пьяный. Не сильно, но достаточно: глаза мутные, движения развязные. На поясе «люгер» в кобуре, болтается, как игрушка.

ЕГОР
Держите вашего Ваньку! Ни слова не сказал, ссука!
А ведь знал я, что ходит куда-то! Ишь, проводник выискался!
Кого выводил поймали и расстреляли там же,
а если б он немцам попался там бы и остался!

Повернулся к полицаям:

ЕГОР
Заносите!

Двое входят. Между собой, на руках, как мешок, несут тело. Вносят. Бросают на пол. Иван. Синий. Весь: лицо, шея, руки. Рубаха рваная, в бурых пятнах, и на досках под ним расплывалось мокрое. Глаза заплыли, почти не видны, только щели. Рот разбит, губы чёрные, разорванные. Дышит едва, и на каждом вдохе в груди что—то хрипело и останавливалось. Стонет тихо, тонко, как животное. Тело лежит на полу, на старых досках, на грязи, принесённой с улицы. Не шевелится. Татьяна стоит в углу. Прижала руки к груди. Не кричит. Не бросается. Не плачет. Стоит и смотрит. Лицо белое, как бумага. Глаза большие, чёрные, неподвижные. Смотрит на мужа, на то, что от него осталось. Дети в углу. Старший, Ванька, черноволосый, стоит, прижавшись к стене. Рая рядом, держит за руку младшую. Витька в люльке молчит. Полицай, тот, что нёс за плечи, вытирает руки о штаны. Смотрит на Ивана. Сплёвывает на пол. Другой уже стоит у двери. Егор оглядел комнату, кивает сам себе, будто дело сделано.

ЕГОР
Лечите. Если сможете.

Полицай поворачивается к выходу. Егор за ним. Дверь хлопает. За окном голоса, мат, ржание лошадей. Тишина. Дети молчат. Рая прижимает к себе младшую. Ванька смотрит на отца, на синее лицо, на руки, которые не шевелились. Машка, семи лет, восьмой год пошёл, выходит из угла. Подходит к матери. Трогает за подол.

МАША
Мамка… А папка живой? Что с ним? Мамка?

Татьяна молчит. Не отвечает. Не отводит глаз от мужа. Стоит и смотрит, как будто мысленно прощается. Как будто уже всё решила. Как будто уже всё знала. Машка трогает её за руку. Татьяна не шевелится. Машка отступает. Встаёт рядом. Тоже смотрит на отца. Соседка закрывает платком глаза и выбегает.

СЕНА 17. ЧЕРЕЗ ЧАС.
НАТ, ДОМ. ВНУТРЕННЕЕ ПОМЕЩЕНИЕ ИЗБЫ

Час. Или больше. Свет в окне изменился, стал косым, и тени вытянулись через всю горницу, легли на пол, на лавку, на неподвижное тело. Дверь снова распахивается. Вваливается Егор, ещё пьянее, и придерживается за косяк, чтобы не качнуться. За ним двое полицаев. Другие, не те, что возили.

ЕГОР
Я за ним! Герр офицер его не всё спросил!

Полицай подходит к Ивану. Нагибается. Берёт за плечи. Поднимает рывком. Иван не стоит. Ноги не держали. Тело было как пустое, и голова запрокинулась назад. Полицай отпускает. Иван падает на пол, мягко и тяжело, как мешок, и под ним скрипнули доски. Егор наклонился. Близко. Смотрит в лицо, в глаза, заплывшие и тёмные от синяков. Глаза не мигают, не фокусируют, ничего не видят. Егор выпрямляется. Усмехается криво, гнилым ртом:
ЕГОР
Ну что ж… Провожу тебя, гад, в последний путь!

Повернулся к полицаям:

ЕГОР ПОЛИЦАЮ У ДВЕРЕЙ
Хватай его!

Полицай берёт Ивана за ноги, за щиколотки, и тащит. По полу к двери, через порог, на крыльцо, во двор. Голова стукнулась о порог, глухо, как о дерево стукнуло полено. Тело волочится по земле, по пыли, по заснеженной траве, и трава пригибалась и потом медленно выпрямлялась. Татьяна стоит. Молча. За ней дети. Машка за руку с матерью. Ванька- младший сзади. Рая последняя, держит Витьку на руках, прижав к груди. Из соседних домов выходят люди. Оставшиеся жители деревни. Старики, женщины, дети. Молча. Без слов. Смотрят, как полицаи волокут тело Ивана по земле, и никто не двингается с места. Полицай тащит Ивана до канавы у края деревни, у обочины. Канава неглубокая, сухая, с бурьяном, и бурьян стоял выше человеческого роста. Бросает. Тело легло в канаву на бок, лицом в землю. Сзади стояла подвода. На телеге лежал труп. Молодой парень, лет двадцати. Лежал неестественно вывернутый, руки за спиной, скрученные, ноги согнуты под неправильным углом, как у сломанной куклы. Лицо спокойное. Глаза открыты и смотрели в небо. Полицай на подводе пнул труп сапогом. Тело сползло с телеги и упало в канаву, рядом с Иваном. Два тела.

ПОЛИЦАЙ
Весёлая компания!

Егор поворачивается к жителям. Пауза. Смотрит на стоящих вдалеке, по лицам. Женщины, старики, дети. Все молчат. Никто не отворачивается. Все смотрят.

ЕГОР
Так будет с теми, кто с партизанами якшается!

Полицай с лопатой прыгает в канаву. Быстро, привычно. Засыпает. Земля на тела, комья, пыль, бурьян, и сухой шуршащий звук, будто ссыпали зерно. Полицай работает споро, без брезгливости, как будто закапывал мусор. Рядом ещё один, закапывает с другой стороны. Егор стоит, руки в боки. Смотрит. Курит. Закопали. Насыпают небольшой холмик. Приминают сапогами, и земля, уже мёрзлая, под подошвами легла плотно. Полицай вылезает из канавы, отряхивается, хлопнув себя по бокам. Садятся на подводу. Егор рядом. Лошадь тронулась. Скрип колёс. Подвода уехала по дороге, в пыли, и пыль за ней стояла ещё долго. Татьяна стоит у окна, с детьми. Машка держала за подол. Ванька-младший рядом, молча, сжав кулаки. Рая сзади, с Витькой на руках. Витька. Жители деревни стояли у своих домов. Молчали. Никто не уходил. Просто стояли. Татьяна стояла долго. Не плакала. Руки не двигались. Глаза смотрели в сторону, куда уволокли мужа, который теперь под землёй, рядом с незнакомым мальчишкой, где-то в канаве у обочины. Деревня: три дома, землянки, и где-то на околице зарытые полицаями тела мужа и избитого на смерть парня.

СЦЕНА 18. НА РАССТРЕЛ. РАБОТА. ИВАНА-МЛАДШЕГО         УГНАЛИ В ГЕРМАНИЮ.
НАТ. СТАНЦИЯ БАБИНО. КОНЕЦ НОЯБРЯ

Спустя день Татьяну вместе с детьми приводят в Бабино к станции. На станции стояло несколько машин, охранная жандармерия, толпа полицаев, оставшиеся жители деревни Бабино. Переводчик зачитывал новый приказ о том, что всё местное население должно работать на восстановлении железной дороги, и голос у него срывается на каждой третьей фразе. Татьяну отводят в сторону, где под конвоем уже стояло человек тридцать с детьми. Немцы ходили среди толпы и вместе с полицаями выдёргивали молодых парней и девок. Тех, кто от четырнадцати и до двадцати. Ставили отдельно, у машин. Иван-младший, черноволосый мальчик, сын железнодорожника, стоит рядом с матерью. Высокий, худой, плечи острые. Лицо серьёзное, не детское. Ему пятнадцать, но выглядел он на все восемнадцать. Лейтенант проходит мимо, останавливается. Смотрит. Тыкает пальцем:

ЛЕЙТЕНАНТ
Du. Raus.

ТИТР-ПЕРЕВОД: «Ты. Выйти.»

Полицай хватает за плечо, выталкивает. Иван-младший рванулся, оборачивается к матери. Татьяна берёт его за руку. Держит. Пальцы белые, сжатые так, что ногти вошли в ладонь.

ТАТЬЯНА
Ваня… Тише… Тише, сынок…

Полицай рванул. Рука Татьяны разжалась. Иван-младший оказался в группе молодёжи. Стоит. Не оборачивается. Потому что если обернётся, не выдержит. Полицаи отводят их и тут же загоняют в стоявшие в тупике теплушки. Парни, девчата лезут, помогают друг другу, подсаживают. Иван-младший забирается наверх и помогает залезть другим, подавая руку. Стоит, сжимая кулаки. Смотрит на мать, на сестёр, на братца на руках у Раи. Смотрит и не отводил глаз. Повсюду крики, пьяный мат полицаев, лязг буферов. Вдали, из Любани, показался паровоз. К месту, где стояла Татьяна и другие местные, не спеша подходит штурмфюрер, без переводчика. Окинул людей взглядом, и взгляд у него был хозяйский, как у человека, который осматривает двор. Говорил медленно, нарочито обращаясь к Татьяне:

ШТУРМФЮРЕР
Вы есть заложники. Согласно приказа все те,
кто помогают партизанам, скрываются в лесах,
не работают, не помогают немецкой армии, подлежат расстрелу.
Ещё в ваших семьях были сообщники партизан и подпольщиков.
Экзекуцию будут проводить не мы, слышишь, матка, а ваши.
Но мне сказали, что здесь есть железнодорожники.

Тут же подбежал полицай из охранения, показал на Татьяну и ещё нескольких человек и торопливо заверещал:

ПОЛИЦАЙ
Они, ваше благородие, из этих, ненадёжные.
У энтой муж путеец был, так с партизанами якшался…

Штурмфюрер повернулся к нему:

ШТУРМФЮРЕР
Мне лучше знать! Тогда ты будешь работать,
партизаны будут гонять тебя по рельсам, пиф- паф!

ПОЛИЦАЙ
Нет-нет, я не подумавши!

ШТУРМФЮРЕР ОБРАЩАЯСЬ К ТАТЬЯНЕ
Матка, будешь работать? Тогда иди в Трубниково,
будете жить в будка и чинить дорога! Да?

С белым лицом, гордая, прижав детей к себе, она кивнула:

ТАТЬЯНА
Да, я буду работать. Но не для вас, а для детей.

Штурмфюрер, усмехнувшись, подозвал лебезившего перед ним полицая, показал на Татьяну и указанных полицаем ещё нескольких человек:

ШТУРМФЮРЕР
Этих под конвоем в Трубников. За работу отвечаешь ты.
Нет работы — стреляй, сначала детей, по одному в день. Понял?

СЦЕНА 19. РЕЛЬСЫ.
НАТ. ПОЛУСТАНОК ТРУБНИКОВО. РЯДОМ С БУДКОЙ ОБХОДЧИКА

Утро следующего дня. Платформа Трубников Бор. Пути разбитые, рельсы искорёжены, шпалы гнилые, расщеплённые, и на изломе дерево было трухлявым, как хлебный мякиш. Воронки на насыпи, полные воды, и в замёрзшей воде щепки. Щебень перемешан с землёй, с мусором, с осколками. Морозно, и изо рта шёл пар. У будки обходчика идёт Татьяна. В телогрейке, в сапогах мужа, больших, тяжёлых, и она намотала на голенища тряпки, чтобы не спадали. В руках путейский молоток. Тяжёлый, железный. Тот самый, которым стучал её муж. Она идёт по путям. Наклоняется, щупает стык как Иван. Ставила костыль. Била. Один удар. Второй. Третий. Костыль входил в шпалу медленно, со скрипом, и шпала отзывалась глухо.

ЧЕРЕЗ ДВА ЧАСА. ТАМ ЖЕ. ТАТЬЯНА С ЧЕТЫРЬМЯ ЖЕНЩИНАМИ

Днём меняли шпалы. Татьяна с четырьмя такими же работницами. Женщины худые, измождённые, в рваном, и на всех висели чужие, не по росту, вещи. Берут шпалу, старую, гнилую, и тянут. Вытаскивают из-под рельса. Волокут по насыпи, по щебню, и шпала оставляла за собой полосу. Кладут новую, тяжёлую, пропитанную креозотом. Подсовывают под рельс. Забивают костыли. Пот на лицах, грязь на руках, спины гнулись. Тянут. Толкают. Сверху ударил рёв моторов. Советские самолёты, Ил-2, штурмовики, идут низко, над самыми деревьями. Тень прошла по путям, будто кто-то накрыл их рукой. Рёв закладывал уши. Немецкая ПВО била. Зенитки, трассеры в небе, чёрные облачка разрывов, и они распускались одно за другим. Осколки сыпались как град. Стучали по рельсам, по крыше будки, по каскам. Женщины не разбегаются. Продолжают работать. Татьяна бьёт молотком. Костыль входит. Удар. Удар. Удар. В глазах одна мысль. Не страх, не усталость, не боль. Витька сидит в будке на старом одеяле, на полу. Рая рядом, кормит его: хлеб, размоченный в воде, из кружки. Машка сидит у двери, смотрит на мать, на пути, на молоток в её руках. Татьяна выпрямилась. Посмотрела на небо, на самолёты, на разрывы. Потом на пути, на шпалу. Наклонилась. Взяла костыль. Бьёт.

СЦЕНА 20. ИВАН-МЛАДШИЙ.
ТИТР:

Иван Иванович Дмитриев, младший, вернётся из немецкого рабства спустя годы после окончания войны. Но так никогда и никому не расскажет о пережитом.

СЦЕНА 21. ЗИМА. ЗЕМЛЯНКА. ЧЕРВИНСКАЯ ЛУКА.
ТИТР:

Зима 1942 года. Началась Любанская операция по деблокаде Ленинграда, и фронт полз по лесам, как огонь по сухой траве. Немецкое командование разогнало местное население из мест боёв, превратив каждый уцелевший дом и постройку в оборонительное сооружение: в подвалах стояли пулемёты, в печах держали гранаты, а в стенах пробивали бойницы. В ответ на действия партизан карательные меры против населения ужесточились. По Ленинградской области той зимой действовали партизанские отряды.
Отряд Григорьева и истребительный батальон №93 под Любанью. Отряд №249 под командованием Алексеенко взорвал артиллерийский склад, и огонь стоял над лесом полдня.
Отряд Бороусова. Отряды №155 и №156 в Тосненском районе. Объединённый отряд Крючина, ходивший по всему району.

НАТ. ЛЕС. У ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ. ПАРТИЗАНЫ УХОДЯТ ПОСЛЕ НАПАДЕНИЯ

Отряд Доронина. Лес, глубокий снег, лыжня, узкая, как шов. Партизаны в тулупах, с автоматами, на лыжах, и пар от них поднимался над кустами. Взрыв где-то в лесу: столб огня и дыма, и снег с ветвей осыпался от ударной волны. Немецкая колонна на лесной дороге горела, и в морозном воздухе треск от неё был слышен далеко. Среди леса проходит железная дорога Ленинград — Москва. Рядом со станцией Трубников Бор рванул немецкий склад, и взрывы рвущихся снарядов шли один за другим, как гром, который никак не кончится. Слышны были крики немцев, выстрелы, и цепочка партизан уходила в лес, оставляя на снегу глубокий след.

НАТ. ЗЕМЛЯНКА В СТАРЫХ ОКОПАХ. СПУСТЯ ЧЕТЫРЕ ЧАСА

Недалеко от деревни Червинская Лука. В овраге землянки, окопные, от боёв сорок первого года, наспех углублённые, накрытые брёвнами, дёрном, тряпьём. Из земляных труб поднимался дым, и в морозе он стоял столбом, не расходясь. Внутри землянки низкий потолок из жердей, земляные стены, на полу солома, слежавшаяся, сырая. Тесно. Десять человек: женщины, старики, дети. Мужчин нет, всех забрали на работы. Стол наспех сбит из ящиков, скамьи из чурбаков и досок. Свет от гильзы, в которой коптит фитилёк, макнутый в чьё-то раздобытое масло. Тусклый, дрожащий, и тени от людей ходили по стенам. Кто-то дремлет, привалившись к стене. Старуха нянчит ребёнка, качает, тихо напевает, и голос у неё был без слов. Девочка лет пяти спит, свернувшись, как щенок. Глухой далёкий гул. Канонада. Все поднимают головы. Прислушиваются.

СТАРУХА
Наступают… Наши… Спаси их и сохрани, Господи!

Канонада нарастает. Земля дрожала, и с потолка сыпалась земля.

НАТ. ДЕРЕВНЯ ЧЕРВИНСКАЯ ЛУКА

Канонада издалека идёт глухо, как сердцебиение. Деревня Червинская Лука. Зимнее утро. Снег глубокий, белый, и на нём ни следа, кроме птичьих крестиков у околицы. Дома деревянные, с печными трубами, и дым из труб поднимался ровно, по-хозяйски: топили, значит, жили. Тихо. Слишком тихо. Потом крики. Выстрелы. Не канонада, а одиночные, частые, сухие, и они били со стороны деревни, как будто кто-то ломал сучья.
Деревня. Снег истоптан, перемешан с грязью, с углём, и в нём  следы сапог, широкие, тяжёлые. Дым. Горящие дома, чёрный дым в белом небе, и в этом дыму летели искры и садились на снег чёрными точками. Группа полицаев и карателей из абверкоманды гонит людей. Стариков, женщин, детей. Загоняют к сараю, к краю деревни, прикладами, пинками, и валенки скользили по накатанной дороге. Крики, плач, визг. Рядом немцы из охранной дивизии, эсэсовцы из Полицейской дивизии СС. И эстонцы. В советской форме, в ушанках, с винтовками Мосина, на ком-то советские каски с закрашенными звёздами. Между собой говорят по- эстонски. Смеются. Немцы с полицаями поджигают дома. Факелы к дверям, к крышам. Треск. Дым. Один дом уже горит. У входа полицай толкает бабушку в дверь. Она упирается, хватается за косяк, и пальцы у неё были белые, сухие, как корень. Полицай ткнул её ногой в спину. Бабушка падает внутрь. Полицай подпёр дверь жердью, потом доской, придавил коленом и отходит. Дом горит. Изнутри шёл крик, тонкий, долгий. Потом тише. Потом ничего. Только треск огня. Эстонцы гогочут. Один эсэсовец стоит рядом с кинокамерой и снимает, и камера у него ходит ходуном, потому что он тоже был пьян. Двух молодых женщин свалили на снег. Высокий эстонец сорвал с одной одежду, и ткань порвалась с сухим треском. Женщины кричат и бьются, а другой держит их, придавив коленом. Было слышно, как хрипят, как рычат, как мокро скрипит снег под телами. Женщины больше не кричат. Молчат. Одна смотрит в небо, и глаза у неё были пустые, мёртвые. Из толпы полицай вытаскивает женщину. Варя, лет двадцати пяти. Беременная, на большом сроке: живот тёмный, тяжёлый, выпирал из-под одежды и мешал ей идти. Она упирается, кричит. Эстонцы схватили, потащили. Раздели. Привязали к берёзе, руки за ствол, проволокой, и проволока сразу врезалась в запястья. Эстонцы галдят, хохочут, тыкают пальцами. Полицай, тот самый, с гнилой ухмылкой, который казнил мальчишку на мосту в Любани, встал перед ней, руки в боки:

ПОЛИЦАЙ
Что, Варька? Весело за командира красного, муженька, отвечать?

Варя молчит. Смотрит не на него, сквозь него. Лицо белое, губы синие от холода. Из-за спин выходит эсэсовец-эстонец. Пьяный, качается, улыбка мокрая, бессмысленная. Достаёт нож, длинный, штыковой, и лезвие блеснуло. Увидел Варю. Подошёл. Ткнул ножом в живот, не резал, тыкал, как пальцем, дразнил. Варя закричала. Кричала тонко, не переставая, как сирена. Эсэсовец смеётся. Эстонцы гогочут. Он повёл ножом под грудью. Резал медленно, как на скотобойне. Кровь пошла тёмная, густая, и падала на снег, прожигая в нём ямки. Одна грудь отделилась и повисла. Варя кричала, захлёбываясь, как зверь в капкане. Эсэсовец не останавливается. Повёл нож ниже, к животу, и вспорол одним движением, снизу вверх. Брюшина разошлась. Из раны вывалилось тёмное, мокрое, живое. Плод. На снег. На белое. Варя кричала. Кричала. Кричала. Потом захлебнулась и замолчала. Голова упала на грудь. Глаза открыты. Тишина была секунду. Потом эстонцы снова захохотали. Полицаи, чтобы выслужиться, стали выхватывать из толпы детей. Из рук матерей. Маленьких, трёх, четырёх, пяти лет. Матери кричали, хватались, бились, и полицай отталкивал их, бил прикладом. Детей тащили к дереву. Привязывали колючей проволокой: руки, тела к стволу, одного за другим, и проволока впивалась и резала. Дети кричали тонко, страшно, не по-детски. Тут же выхватили несколько женщин и подростков, кто-то уже притащил верёвки и смастерил петли. Их повесили на деревьях, и пьяный полицай под хохот остальных пинал ещё дёргающиеся тела сапогом, чтобы они качались, приговаривая:

ПОЛИЦАЙ
Хороши качели-петли вам надели!

Штурмфюрер, стоявший рядом, на секунду отрезвел. Озирается. Смотрит на часы на руке.

ШТУРМФЮРЕР
Schnell! Schnell! Wir haben noch zwei D;rfer!

ТИТР-ПЕРЕВОД: «Быстрее! Быстрее! У нас ещё две деревни!»

Садится в бронетранспортёр. Несколько абверовцев за ним. Машина рычит, разворачивается, уходит, и гусеницы оставили в снегу след, перемешанный с грязью и кровью. Остались полицаи, эстонцы, несколько немцев. Насилие и убийства продолжались. Крики. Выстрелы одиночные, в дома, в спины. Потом выживших загоняют в сарай. Всех: стариков, женщин, тех, кто ещё ходил. Затолкали, забили дверь. К сараю подъехал «Ганомаг» с пулемётом. Немец встаёт за пулемёт. Ствол смотрит на сарай. Очередь. Длинная. Деревянные стены полетели щепками, в них открылись дыры. Изнутри крики, стоны, тишина. Эстонцы ходили вокруг и добивали из пистолетов, прикладами, штыками. В тех, кто шевелился. В тех, кто выполз. Снег красный. Чёрный. Деревня догорает.

НАТ.ЗЕМЛЯНКА. ТИШИНА

Землянка. Те же лица. Те же люди. Тишина, но другая. Не тихая, мёртвая. Канонада прекратилась. Крики прекратились. Только далёкий рёв моторов: машины уходили. Одна из молчавших женщин приподняла голову, прислушалась, и лицо у неё было острое, жилистое, обветренное.

ЖЕНЩИНА
В Апраксин Бор, никак…

Она слушала ещё немного. Потом повернулась к мальчишкам. Двое, старшие, лет пятнадцати. Худые, в больших шапках, в чужих телогрейках, сидели у стены, и колени у них были острые, как доски.

ЖЕНЩИНА
Так, сынки… Ну-ка, шустро в Червинскую Луку сбегайте.
Может, кто выжил. Помощь нужна.

Мальчишки посмотрели на неё. Кивнули. Встали. Одевались молча: шапки, телогрейки, валенки, всё чужое, большое, и валенки хлопали по полу. Вышли. Кусок брезента на двери откинулся, впустил белый свет, и упал обратно. Тишина. Женщины ждут. Старуха качает ребёнка беззвучно, губы у неё шевелились, а голоса не было.

НАТ, ЗЕМЛЯНКА ЧЕРЕЗ ДВА ЧАСА.

Огонёк мигает, почти погас. Подливают масло из бутылочки, капля за каплей, и от этого запах в землянке становился жирнее и горше. Шаги. Снаружи. Брезент откидывается. Холод. Пар. Снег на пороге, и на снегу кровь. Мальчишки входят. Двое. Сняли шапки. Волосы белые. Совсем. Как у стариков. Сели на чурбак. Молчат. Долго. Никто не спрашивает. Все смотрят. Женщина, та, что послала, подошла. Села рядом.

ЖЕНЩИНА ТИХО
Никого?

Мальчишка, тот, что повыше, кивнул. Медленно. Не смотрел на неё. Смотрел в пол. Тишина. В землянке никто не издаёт звука. Ребёнок на руках у старухи тоже молчит. Женщина смотрит на мальчишек. На белые волосы. На руки на коленях, сжатые в кулаки. На лица — пустые, мёртвые, стариковские. Потом она выпрямилась и сказала уже обычным голосом, будто стирая с него всё лишнее:

ЖЕНЩИНА
Всё. С утра уходим. Тут нам не быть.
В Апраксин Бор пойдём, там лес, там наши.

Никто не спросил, кто такие наши и где их искать. Старуха перекрестилась и поднесла ребёнка к огоньку, погреть. Огонёк упал и погас. В темноте стало слышно дыхание — десяти человек сразу. И кто-то тихо, одними губами, попросил:

СТАРУХА
Спаси, Господи.

СЦЕНА 22. КОМИССАР ЗУЕВ. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ.
НАТ.СТАНЦИЯ БАБИНО.В ДВУХ КИЛОМЕТРАХ ОТ СТАНЦИИ НА Ж.Д. ПУТЯХ, СПРАВА ПОЛУРАЗРУШЕННЫЕ КАЗАРМЫ

Лето 1942 года. Июль. Тот же перегон, между станцией Бабино и Торфяное. Сто третий километр Октябрьской железной дороги. Рядом с путями кирпичные казармы, одноэтажные, длинные, для рабочих-путейцев. Одну разбило снарядом: стена проломлена, кирпич рассыпан, крыша провалена, окна без стёкол, и в проёмах ходил ветер. У порога разрослась крапива, высокая, жгучая, и на её листьях лежала серая пыль.

ТИТР:

Из воспоминаний выжившего бойца:
«Человек 600–700. Все двинулись через Долину смерти. Впереди шёл Зуев. Многие тогда погибли от жестокого огня противника, остальные рассеялись по лесу. Уцелело нас человек 180. Больше я комиссара не видел». Зуев трижды выводил группы из окружения, и всего через «Долину смерти» прошло за ним свыше тысячи человек. Каждый раз возвращался за новыми бойцами. 25 июня 1942 года немецкие войска окончательно захлопнули горловину. Последний бой — 17 июля 1942 года, 103-й километр, перегон Бабино — Торфяное.

НАТ.ПЕРЕГОН У СТАНЦИИ БАБИНО

На путях работают. Группа железнодорожников, человек пять, в телогрейках и фуражках, с молотками, лопатами и костылями. Чинили путь: рельсы, шпалы, щебень. Старший, бригадир Ковригин, пятидесяти лет, плотный, рыжеватый, с усами, в сапогах и ремне, командует, тычет пальцем и покрикивает. Рядом помощник Сейц, тридцати пяти лет, худой, сутулый, в очках, возится с костылями, и очки у него сползали на нос. За путями лес. Сосны, ельник, кустарник, тёмный, густой, и в нём стояла тишина. Из леса выходит человек. Комиссар Зуев. Дивизионный комиссар, член Военного совета 2-й ударной армии. Тридцать четыре года. Но выглядел на все пятьдесят. Истрёпанная гимнастёрка, сапоги грязные, разорванные, и левый голенищем разошёлся. Лицо чёрное от грязи, пороха и усталости, обросшее. Глаза лихорадочные, яркие, слишком яркие для такого лица. На рукавах гимнастёрки красные звёзды, комиссарские, потускневшие, но видные. Он стоит на краю леса. Тень лежала у него на лице, и только глаза были видны в ней, как два огня под пеплом. Смотрит на пути, на казармы, на людей. Присматривается. Вздрагивает, как человек, который давно не видел своих. И идёт спокойно, прямо, не таясь. К рабочим. Железнодорожники поднимают головы. Молотки замерли в воздухе. Смотрят. Зуев подошёл. Остановился. Голос хриплый, сорванный, но ровный:

ЗУЕВ
Здравствуйте.

Пауза. Рабочие смотрели. Молчали.

ЗУЕВ
Хлеба бы…

Ковригин двинулся было навстречу. Шаг, два. И остановился. Глаза скользнули по рукавам. Красные звёзды. Потом выше. Знаки различия. Кубари. Командир. Ковригин стоит. Лицо не менялось: ни страха, ни удивления. Просто считал.

КОВРИГИН
Сейчас. Хлеба принесу.

Повернулся к Сейцу. Заговорил тихо, не поворачивая головы, одними губами:

КОВРИГИН
Сейц… В Бабино на станцию.
Бегом. Немцев приведи.

Сейц зашаркал. Побежал по путям в Бабино, пригибаясь, мелко перебирая ногами, и очки придерживал рукой. Зуев стоит. Не садится. Ждёт. Смотрит вслед Сейцу. Потом на Ковригина. Ковригин не смотрел на него. Стучит молотком по рельсу, и рельс звенел. Рабочие: кто опустил глаза, кто продолжал стучать. Один, старый, с бородой, смотрел на Зуева долго. Потом отвернулся. Зуев ждал. Минута. Две. Три. Он стоит и качается. Ноги не держали. Но стоял. Со стороны железнодорожного моста из Бабино появились немцы. Взвод, около тридцати человек. Камуфляж, автоматы, карабины, каски. Бегут пригнувшись, рассыпавшись по обеим сторонам путей. Оцепляли. Зуев увидел. Понял. Всё в одно мгновение. Глаза. Не страх, обида. Тяжёлая, последняя. Он бросился. К деревьям. К лесу. К казармам. Ветка хлестнула его по лицу, он не заметил. Автоматы ударили, трассируя. Очереди. Земля вставала фонтанчиками. Кора летела со стволов, ветки падали. Зуев добрался до стены казарм. Достал пистолет. ТТ. Выстрелил в немца, что был ближе. Немец упал. Другие залегли. Очереди пошли по стене, по дверям и окнам, и из пролома сыпалась кирпичная крошка. Зуев стрелял. Считал. Один. Два. Три. Четыре. Немцы ползли, обходили сбоку. Очереди стали чаще. Зуев считал выстрелы, губы шевелились. Палец на спуске. Пять. Шесть. Семь. Тишина на секунду. Немцы прекратили огонь и кричали, что сдавайся, мол, кончился. Зуев за стеной. Пистолет в руке. Последний патрон. Губы шептали. Не молитву, счёт. Выстрел. Немцы вскочили. Побежали к казарме. За стеной Зуев. Лежит на спине. Лицо к небу. Глаза открыты. Пистолет в руке. Висок — дыра, тёмная, мокрая. Немец наклонился, тронул. Мёртв. Из кармана документы. Немец достал, развернул, прочитал. Передал офицеру. Офицер смотрел.

ГЛАВА 23. ПРЕДАТЕЛИ.

ТИТР:

Ковригин (бригадир путейцев) — послал за немцами, затем обыскал тело Зуева и взял окровавленные деньги. После войны получил тюремный срок, отбыл и вернулся в родные места — поселился неподалёку от места гибели комиссара.
Сейц (помощник Ковригина)— привёл немцев, забрал часы из кармана комиссара. После войны отказывался отвечать на вопросы журналистов и поисковиков.
Оба предателя, по имеющимся данным, умерли своей смертью.

СЦЕНА 24. НОЧЬ. 105 КМ.
НАТ. ПЕРЕГОН. ЧУТЬ ОТ МЕСТА ГИБЕЛИ ЗУЕВА. ПЕРЕЛЕСОК У ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ

Ночь. Перегон Бабино — Торфяное. Рельсы уходили в темноту и блестели от росы, две тонкие мокрые полосы. Рядом насыпь, кустарник, старые пни, и кусты были мокрые, обдавали холодом за плечо. Тишина, только далёкий ветер в соснах да редкий крик ночной птицы. На земле лежит тело Зуева. На спине, лицо обращено к небу, глаза закрыты. Гимнастёрка тёмная, пропитанная кровью, и на рукавах красные звёзды, уже не яркие, почти чёрные. Вокруг несколько местных женщин. В центре Татьяна, жена железнодорожника Ивана. Высокая, худая. Лицо не заплаканное, а будто окаменевшее: ни слёз, ни крика, только тяжёлое, упрямое. Женщины копали. Копали тихо, чтобы не было слышно. Каждый удар уходил в землю глухим шёпотом. Кто-то отгребал корни руками. Одна из баб, пожилая, в тёмном платке, с узловатыми руками, останавливалась, вытирала лоб рукавом и слушала ночь. Женщины работали молча. Только земля шуршала, лопаты звякали о камень, дыхание было тяжёлое, и комары звенели над головами. Тело Зуева кладут в яму. Не на доски, досок не было. Просто в землю. Женщины поправляли гимнастёрку, закрывали ему лицо краем ткани: кто-то снял платок, кто-то оторвал кусок от подола. Делали это бережно, как будто он просто уснул. Засыпали. Сначала комьями, потом травой, мхом, ветками. Земля ложилась на ткань глухо, и женщины вздрагивали от каждого стука, а потом замирали и слушали. Сверху трава, чтобы не бросалось в глаза. Маскировали: укладывали валежник, сухие ветки, прошлогоднюю листву, и листва шуршала под ладонями. Когда закончили, женщины стояли вокруг. Никто не крестился, никто не говорил слов, боялись, что услышат. Только Татьяна смотрела на это место. Долго. Потом тихо, одними губами:

ТАТЬЯНА
Прости…

Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Остальные за ней. Рассыпались по темноте, исчезли в кустах, слились с лесом. Через минуту никого. Только могила комиссара под валежником. И рельсы, уходящие в ночь.

СЦЕНА 25. ПАМЯТЬ.

ТИТР:

23 года комиссар Зуев числился пропавшим без вести. В 1965 году школьницы Наташа и Аня Орловы из деревни Коломовка услышали от старушки о заброшенной могиле «комиссара Зуева» возле железной дороги. Они провели самостоятельное расследование — разыскали свидетелей, нашли могилу. Останки были идентифицированы и перезахоронены возле станции Бабино. На 105-м километре перегона Любань — Торфяное установлен памятник-обелиск (восстановлен железнодорожниками Маловишерской дистанции пути ПЧ-7).
Надпись: «Члену Военного Совета 2-й ударной армии Зуеву Ивану Васильевичу, погибшему в боях с немецкими захватчиками в июне 1942 года».

СЦЕНА 26. УГОН. ОСВОБОЖДЕНИЕ.
НАТ. Ж.Д.СТАНЦИЯ ПЛЮССА.НОЧЬ. НАЛЁТ ПАРТИЗАН НА СТАНЦИЮ

Теплушка. Теснота. Татьяна стоит у стены, держит на руках Витьку, и он тяжёлый, как мешок с песком. Рая и Маша рядом, с ними маленькая Надя, прижавшаяся к сестрину локтю. Состав остановился на какой-то станции. Ночь, и в щели ничего не видно. Вдруг взрывы, близко, один за другим, так что вагон дёргается. Выстрелы, автоматные очереди, осколки царапают обшивку. Дверь в вагон открывается, и в проёме человек с автоматом и фонариком.

ПАРТИЗАН
Товарищ командир, здесь женщины и дети! Есть выгружать!
Ну-ка, бабоньки, давайте с детьми на выход! Кончилась ваша неволя!

Переход: к лесу, к дороге, к бегущим фигурам в темноте. Вспышки выстрелов бьют по глазам. Крики. Партизаны в телогрейках, с автоматами, ведут людей по тропе, и под ногами хлюпает мокрая грязь. Татьяна держит Витьку на руках. Рая тянет Машку за рукав. Все бегут, не оглядываясь, и ветки хлещут по лицам. Потом тишина. Рассвет. Лагерь партизан. Костры, и дым от них стоит в холодном воздухе. Люди сидят, дрожат, но улыбаются. Плачут. Обнимаются.

СЦЕНА 27. ДЕРЕВНЯ ГОРКА. 1944 ГОД.
НАТ. СОЖЖЁННАЯ ДЕРЕВНЯ ГОРКА

Деревня Горка. Бывшая. То, что от неё осталось. Остовы домов чёрные, обугленные, и обгоревшие брёвна лежали в золе, как рёбра. Печные трубы стояли, как надгробия, и в них гудел ветер. Земля перепахана, в воронках, в траве, в бурьяне, и бурьян вырос выше окон. Между остовами домов стояли автоматчики НКГБ. В шинелях, в пилотках, с ППШ. Стояли ровно, спокойно, но жёстко, и видно было, что стоять им не тяжело. Диски на автоматах поблёскивали смазкой, шинели подпоясаны туго, и на сапогах налипла рыжая глина. Между ними двое полицаев. Руки за спиной, связаны. Лица серые, пустые. Глаза бегали и не останавливались ни на чём. На жителей боялись смотреть. Напротив выжившие жители деревни. Всего несколько человек. Женщины, дети. Стояли тесно, прижавшись друг к другу, плечо в плечо. Лица усталые, но спокойные, как будто самое страшное уже позади. С ними Татьяна. В телогрейке, в платке, и платок у неё выцвел до белизны. Рядом дети. Машка уже не та маленькая девочка, а подросток, худой, серьёзный, и смотрела она исподлобья, как смотрят люди, которым рано повзрослеть. Рая держала Витьку. Витька уже не малыш, но всё ещё держался за сестру, как держатся за перила. Все смотрели на полицаев. Не с ненавистью: с усталостью, с облегчением, с ожиданием. Рядом советский офицер. Высокий, прямой. Лицо знакомое. Это Фёдор. Брат Ивана. Похож как брат: те же скулы, тот же взгляд, только старше и жёстче, и у рта легла складка, которой у Ивана не было. Говорит спокойно, но твёрдо:

ФЁДОР
Не горюй, Таня. Я их из-под земли достал.
И туда же запрячу, если не найдут.
Я брата просил здесь остаться, подполью помогать.
Не для того, чтобы эти сволочи его жизни лишали.
Для Победы! Знал, что сможет, сделает.
Такого конца я ему не желал!

Татьяна не плакала. Кивнула. Смотрела на Фёдора, и в глазах у неё была благодарность. Не словами, взглядом. Второй офицер, следователь. В кожанке, в очках, держал папку. Листы исписаны, исчерканы, с загнутыми углами. Он ходил перед полицаями и задавал вопросы. Спокойно. Чётко. Без крика.

СЛЕДОВАТЕЛЬ
Фамилия? Имя? Где служили?
Когда прибыли? Кто отдавал приказы?

Полицаи молчали. Один отводил глаза. Другой бормотал:

ПОЛИЦАЙ
Я… я просто выполнял…

СЛЕДОВАТЕЛЬ
Выполнял. Понятно.
А когда людей убивали, тоже выполняли?
Пауза. Полицай молчал, смотрел в землю. Следователь листал папку, и бумага шелестела на ветру. Достал фотографию, чёрно-белую, с белым краем. На ней казнь молодого парня на железнодорожном мосту в Любани. Положил фото перед полицаем.

СЛЕДОВАТЕЛЬ
Это тоже выполняли?

Полицай молчал. Глаза белели. На фото он не смотрел, не мог. Фёдор слушал и смотрел, и лицо у него уже было красное, напряжённое. Видел, как полицаи не хотят сознаваться. Видел: тянут. Тянут время. Тянут жизнь. Фёдор сделал шаг вперёд. Рука к кобуре. Резко. Быстро. Выхватил пистолет. Щёлк, предохранитель. Поднял ствол не на полицая, а рядом, в воздух. Громко. Все вздрогнули. Дети жались к матерям. Татьяна прижала Машку к себе.

ФЁДОР
Хватит! Хватит тянуть! Вы людей жгли!
Детей! Стариков! Говорите! Где моего брата закопали?

Следователь сделал шаг. Спокойно, но быстро. Схватил Фёдора за руку. Держал, не давая выстрелить. Фёдор тяжело дышал, и в тишине слышно было, как у него свистит в груди. Рука дрожала. Потом он опустил пистолет. Убрал в кобуру. Отвернулся. Ушёл. За спиной следователь продолжал. Спокойно. Чётко. Без крика.

ТИТРЫ
Ивана Дмитриева, моего деда так и не нашли. Два дня бывшие полицаи таскали следствие по околице бывшей сгоревшей дотла деревни Горка, но место захоронения найдено не было, а тех, жителей, кто видел где полицаи хоронили трупы, уже не было в живых...

СЦЕНА 28. ЭПИЛОГ.
НАТ.ПЕРЕГОН СТАНЦИЯ БАБИНО

1952 год. Татьяна стоит у будки стрелочника на платформе Трубников Бор в жёлтой сигнальной жилетке. Проходит пассажирский поезд. Татьяна выходит на перегон и идёт в сторону станции Бабино.
Сегодняшний день. 2026 год. Памятник на сто пятом километре. День. Ветер  шевелит цветы. На стелле — табличка. Внизу — венки и гвоздики. Железная дорога, где работают путейцы.


ПРИЛОЖЕНИЕ ДЛЯ РЕЖИССЁРА:
Архивные источники
ЦГА Санкт-Петербурга, фонд Р-9421, опись 1, дело 239. Протокол допроса Дмитровой. Заявление Цветковой. Сборник Воениздата, 1942 год. ЦГАИПД Санкт-Петербурга — дознание по коллаборационистам (ст. 58-1а). ЛОГАВ (Выборг), фонд Р-740, опись 1, дело 4 (16 листов, оцифрован). archiveslo.ru — свободный доступ.
Сергей Чуев, «Спецслужбы Третьего Рейха» (на основе рассекреченных следственных дел). memory-tosno.ru — воспоминания Васильевой (Дмитриевой Марии Ивановны, 1936 г.р., д. Горка), Соловьёва Н.А. (1936 г.р., Бабино), Белозеровой (Соловьёвой) Н.А. (1934 г.р., Бабино), Рубачёвой (Михайловой) Е.М. (Бабино). victims.rusarchives.ru — «Анатомия зла», документы по Тосненскому району.
Германия (BA-MA Freiburg): RH 23/278–286 — Kor;ck 583, приказы, распоряжения, KTB (1942–1943). RH 20-18/933, 668, 1399 — AOK 18. RH 24-38/109 — XXXVIII АК. RH 26-285/40 — HGr Nord. RW 46/308, 313. Германия (BArch Berlin): R 70-SOWJETUNION/15 — EK 1 СД, отчёты о деятельности, включая Teilkommando Тосно. Германия (IfZ-Archiv, Мюнхен): MA 1564 — приказ Линдеманна от 27.10.1943. США (NARA): T-315 R1906 — 291-я дивизия; T-315 R1879, R1881 — 285-я дивизия. РФ (germandocsinrussia.org): Ф. 500, оп. 12477, д. 993, 994 — карты антипартизанских операций. РФ (docs.historyrussia.org): протоколы допросов Вальтера Оберлендера (25.05.1949), Ганса Бределя (24.04.1946).
Оккупация Тосненского района: цифры
Оккупация: август 1941 — январь 1944. Сожжено: 3 больницы, 2 роддома, 3 амбулатории. Угнано: 70 605 человек. При освобождении: 110 человек. Всего в Тосненском районе казнено: порядка 470 местных жителей и около 1000 военнопленных. В Любани умерло более 1000 военнопленных. В Тосненском районе — 9 концлагерей: 3 в Любани, 2 в Тосно, по одному в Лисино-Корпусе, Шапках, Покровском, Ульяновке.

ВООРУЖЕНИЕ И ОБМУНДИРОВАНИЕ
FELDGENDARMERIE (полевая жандармерия) ---
ФУНКЦИЯ: облавы, контроль беженцев, аресты
ФОРМА:
- Стандартная пехотная feldgrau
- Оранжевая выпушка на погонах
- Горжет (Ringkragen) — металлический щит на цепи вокруг шеи,
с надписью «FELDGENDARMERIE»
- Манжета «Feldgendarmerie» на левом рукаве
- Walther PP или P38 (личное)
- MP 40 (пистолет-пулемёт)
- Kar 98k (винтовка)
- Дубинка (Gummikn;ppel)
EINSATZKOMMANDO 1 СД (Teilkommando Тосно) ---
ФУНКЦИЯ: аресты подпольщиков, казни, «жёсткие допросы»
ФОРМА ШТУРМФЮРЕРА СС:
- Чёрная или полевая серая форма СС
- Петлицы СС: знаки СС + одна серебряная звезда (Untersturmf;hrer)
- Погоны СС
- Если в полевой форме — feldgrau, без горжета
- P08 Luger или Walther P38
- MP 40
- Возможно, Schmeisser MP 28 (для СД характерен)
285-Я ОХРАННАЯ ДИВИЗИЯ
ФУНКЦИЯ: охрана тыла, антипартизанские операции, угон населения
ФОРМА: стандартная пехотная, белый цвет рода войск (Waffenfarbe)
СОСТАВ: 322-й и 113-й полки охраны, 3-й дивизион 207-го артполка
35 Jagdkommandos по ~35 человек
ВООРУЖЕНИЕ: Kar 98k, MG 34/42, миномёты, винтовки
КОМАНДИР: генерал-лейтенант Густав Адольф-Ауфенберг-Комаров
291-Я ПЕХОТНАЯ ДИВИЗИЯ
ФУНКЦИЯ: оборона, штурм, принудительный труд гражданских
ПЕРИОД В БАБИНО: 8 дек 1941 — 28 фев 1942
ФОРМА: стандартная пехотная, золотисто-жёлтый цвет (разведка)
Зимой 1941–42: трофейные советские валенки и ушанки
(подтверждено фотоальбомом Гундлаха)
ВООРУЖЕНИЕ: Kar 98k, MP 40, MG 34, 5-cm GrW 36, 7.5-cm leIG 18
СОСТАВ: 504-й, 505-й, 506-й пехотные полки
ДИВИЗИЯ «ПОЛИЦАЙ» (SS-Polizei-Division)
ФУНКЦИЯ: фронтовые операции, антипартизанские акции
ФОРМА:
- Полицейский орёл на левом рукаве (не вермахтовский)
- Зелёный цвет на погонах
- Манжета «Polizei»
- Штальхельм M35/M40
ВООРУЖЕНИЕ: стандартное + MP 40, MG 34
В ЗОНЕ: Усть-Тосно, зима 1942–43 (фотоальбом найден)
ТЕХНИКА
| Тип | Модель | Назначение |
| Мотоцикл | BMW R12 (с коляской) | Разведка, связь, патруль ж/д |
| Мотоцикл | BMW R75 / Z;ndapp KS 750 | Разведка, связь (позже) |
| Грузовик | Opel Blitz 3.6 (3-тонный) | Перевозка солдат, пленных |
| Грузовик | Ford G917T (трофейный) | Хозяйственные перевозки |
| Лошади | Тяжловозы и крестьянские | ОСНОВНАЯ ТЯГА ЗИМОЙ — сани |
| Винтовка | Karabiner 98k | Стандартное оружие пехоты |
| Пистолет-пулемёт | MP 40 | Офицеры, жандармерия, СД |
| Пулемёт | MG 34 (сошки + станок) | Основной пулемёт |
| Миномёт | 5-cm GrW 36 | Лёгкий миномёт пехотных рот |
| Пушка | 7.5-cm leIG 18 | Лёгкое пехотное орудие |
| Пистолет | Walther P38 / P08 Luger | Личное оружие офицеров |
| Пистолет | Walther PP | Жандармерия, СД |
| Дрезина | Ручная и моторная | Патрулирование ж/д перегонов |
| Сани | Pferdeschlitten | Зимние перевозки |
ВНИМАНИЕ: летом 1941 мотоциклы — BMW R12 (не R75).
R75 и Z;ndapp KS 750 пошли массово с 1942.
Для въезда в Бабино (август 1941) — BMW R
ЭСТОНЦЫ — КОНКРЕТНЫЕ ЧАСТИ
АКТ ЧГК: «каратели-эстонцы и финны» в эпизоде
Макарьевской Пустыни (расстрел 244 инвалидов)
КОНКРЕТНЫЕ ЧАСТИ В ЗОНЕ:
- Schtz.Btl. 33 — переброшен на Ленинградский фронт
в январе 1942 БЕЗ ОБУЧЕНИЯ
- Schtz.Btl. 37, 38, 40 — также на Ленинградском фронте
- Ost-Btl. (estn.) 658 и 660 — патрулировали ж/д
в зоне Ortskommandantur (Килиан, прим. 37:
«три Hundertschaften estnischer Freiwilliger
entlang der Bahnlinien»)
- Всего: 26 батальонов, 10 400 человек
ВООРУЖЕНИЕ: ТРОФЕЙНОЕ СОВЕТСКОЕ
- Винтовки Мосина (основное)
- Пистолеты ТТ
- ППШ (трофейные)
- Из протокола допроса: «мне была выдана русская
винтовка и 30 шт. боевых патронов»
- Немцы НЕ снабжали коллаборационистов первоклассным оружием
ОБМУНДИРОВАНИЕ:
- Гражданская или трофейная советская форма
- Нарукавный щит «Estnische Polizei» (сине-чёрно-белый)
- Повязка «Im Dienst der Deutschen Wehrmacht»
- Советские шлемы СШ-39/40 с ЗАКРАШЕННОЙ ЗВЕЗДОЙ
- НЕ носили немецкую форму!
эстонцы в повести — из Schtz.Btl. 33
(переброшен в январе 1942 без обучения) или из
Ost-Btl. 658/660 (патрулировали ж/д). Трофейное советское
оружие, гражданская форма со щитом.
ПОЛИЦАЙ МЕСТНЫЙ
ФОРМА: ГРАЖДАНСКАЯ ОДЕЖДА
- Повязка «Polizei» на левом рукаве
- Иногда — нарукавный щит (сине-бело-красный, трёхцветный)
- НЕ носил немецкую форму!
ВООРУЖЕНИЕ: винтовка Мосина (трофейная)
ИЗ АКТА ЧГК:
- Староста С. Калистратов (Любань) — ушёл с немцами
- Староста предупреждал жителей: «мы прятались,
когда нам староста говорил» (Рубачёва)
ИНСТРУМЕНТ ПУТЕЙЦА
Путевой обходчик СССР 1940-х — ТОЛЬКО РУЧНОЙ ТРУД.
| Инструмент | Вес/размер | Назначение |
| Костыльный молоток | 5 кг, рукоятка 900 мм| Забивка костылей |
| Лапчатый лом | ~5 кг | Извлечение костылей |
| Кувалда | 8 кг | Забивка костылей (тяжёлая) |
| Кирка (кайло) | ~3 кг | Мёрзлый балласт |
| Подбойка маховая | ~4 кг | Уплотнение щебня под шпалой |
| Керосиновый фонарь | «Фонарь путевого | Обход (ночью) |
| | обходчика», ГОСТ | Три линзы: белая, красная, |
| | 4677-54 | зелёная |
| Шаблон колеи | 1524 мм | Контроль ширины колеи |
| Флажки | Красный, зелёный | Сигнализация |
| Свисток | — | Сигнализация |
| Шарошка | — | Заточка инструмента |
| Мерки | — | Разметка шпал |
| Ведро смоляное | — | Смазка костылей |
| Лопата | — | Расчистка балласта |
| Топор | — | Расчистка пути |

ОДЕЖДА ТАНИ И ЖИТЕЛЕЙ
ТАНЯ — КРЕСТЬЯНКА, НЕ ГОРОДСКАЯ:
ГОЛОВА:
- Платок на голове (ОБЯЗАТЕЛЬНО, замужняя женщина)
- Зимой — пуховый платок или шерстяной
В ОККУПАЦИИ:
- Меняли вещи на еду (Белозерова: «мама на санки
складывала вещи и в Чудово возила»)
- Одежда — затёртая, латаная, перешитая
- Нет новых тканей, нет мыла

ЛАГЕРЬ В ЛЮБАНИ — ТРИ ЛАГЕРЯ
АРХИВНЫЙ ШИФР: ЦГА СПб, оп. 34, д. 764, л. 13
AGSSt 18 (Armee Gefangenen-Sammelstelle 18) —
армейский сборный пункт военнопленных №18,
подчинялся 18-й армии (Kor;ck 583).
Действовал в Любани с 1941 по 1943.
ВСЕГО В ТОСНЕНСКОМ РАЙОНЕ — 9 КОНЦЛАГЕРЕЙ:
3 в Любани, 2 в Тосно, по одному в Лисино-Корпусе,
Шапках, Покровском, Ульяновке.
ТРИ ЛАГЕРЯ В ЛЮБАНИ:
ЛАГЕРЬ — В ДЕПО:
- Есть снимок «Горящий лагерь для военнопленных
в освобожденной Любани» (фотограф В.М. Кофман, 1944,
ЦГАКФД СПб, 1AR-53, ед. хр. 86809)
ЛАГЕРЬ — ПОД ОТКРЫТЫМ НЕБОМ:
- На пустыре, колючая проволока
- Пленные на земле в плащ-палатках и землянках
- Приказ ОКВ (генерал-лейтенант Рейнеке, март 1941):
«лагеря для советских военнопленных рекомендуется
устраивать под открытым небом»
- Зимой — землянки, шалаши из жердей, ямы в земле
ОПИСАНИЕ ИЗ АКТА ЧГК:
«Умерло более 1000 военнопленных» (пункт 7)
Лагерь под открытым небом -на пустыре за депо.
Колючая проволока, плащ-палатки,
землянки. Зимой — ямы в земле. Свидетели: Печникова Е.И.,
Д.Г. Дмитриева, Лисенкова, Панкратова, Васильева.
ВОКЗАЛ БАБИНО
ГОД ПОСТРОЙКИ: 1866 (пассажирский дом / вокзал)
КАПИТАЛЬНЫЙ РЕМОНТ: 1913
ПЛОЩАДЬ: 24,27 кв. саженей
ТИП: МАЛЕНЬКИЙ СТАНЦИОННЫЙ ДЕРЕВЯННЫЙ ВОКЗАЛ
СТАНЦИЯ БАБИНО:
- При реке Равани
- Строений — 8, из них жилых — 6
- Два трактира, мелочная лавка
ЗНАМЕНСКАЯ ЦЕРКОВЬ (статус земского собора) В БАБИНО:
- 1822–1823 гг., каменная, пятиглавая
- Во время войны немцы использовали КАК ГАРАЖ
- После войны — клуб, потом сгорел
- Сейчас — руины
РАССЛЕДОВАНИЕ ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ
--- ЧГК (Чрезвычайная государственная комиссия) ---
АКТ по Тосненскому району — 13 пунктов:
- Свидетели по каждому пункту
- Дмитриева — свидетель из Бабино (п.11)
- Д.Г. Дмитриева — свидетель из Любани (п.7)
- Угнано 70 605 человек, при освобождении — 110
- Сожжено: 3 больницы, 2 роддома, 3 амбулатории
АРХИВНЫЙ ШИФР АКТА:
- ЦГА СПб, ф. Р-9421, оп. 1, д. 239
- ЛОГАВ (Выборг), ф. Р-740, оп. 1, д. 4 (16 листов, оцифрован)
- archiveslo.ru — свободный доступ
НКВД
Расследование по коллаборационистам:
- Статья 58-1а УК РСФСР (измена Родине)
- Дознание, допросы, аресты
- Протоколы допросов свидетелей
ВОЕННЫЕ ТРИБУНАЛЫ
Открытые процессы над коллаборационистами:
- Публичные судебные заседания
- Приговоры — вплоть до высшей меры
ПРОТОКОЛЫ ДОПРОСОВ НЕМЕЦКИХ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ
285-я охранная дивизия:
- Вальтер Оберлендер — допрос 25 мая 1949
- Ганс Бредель — допрос 24 апреля 1946
- docs.historyrussia.org — ЭБИД
ЗАПИСКА ОТ 10 МАРТА 1944
ЛОГАВ (Выборг), ф. Р-1249, оп. 1, д. 169, л. 79–85
Информационная записка о злодеяниях в освобождённых
районах Ленинградской области от 10 марта 1944 г.
Составлена сразу после освобождения Тосненского района.
Возможно — поимённые списки.
ЧГК. Дмитриева даёт показания о расстрелах в Бабино.
НКВД ведёт дознание по полицаям. Военный трибунал.
ФОТОМАТЕРИАЛЫ
НЕМЕЦКИЕ ИСТОЧНИКИ
1. ФОТОАЛЬБОМ ГЕОРГА ГУНДЛАХА — 186 ФОТО
Фотограф 506-го пех. полка 291-й дивизии
Сделал ~4000 фото, минуя цензуру
Альбом «Волховская битва. Документы ужаса: 1941–1942»
VK: vk.ru/album-172930474_259701840
Зона: Бабино, Тигода, Волховский котёл, просека «Эрика»
2. КАРТЫ АНТИПАРТИЗАНСКИХ ОПЕРАЦИЙ 285-Й ДИВИЗИИ
germandocsinrussia.org
Дело 993: Мостки, 15–17 июня 1942
Дело 994: Кречно, 25 июня 1942
Скачать: PDF и ZIP, бесплатно
3. ФОТОАЛЬБОМ ДИВИЗИИ «ПОЛИЦАЙ»
SS-Polizei-Division
Зона: Усть-Тосно, зима 1942–43
Найден в открытом доступе
4. BUNDESARCHIV (ФРГ)
bilda.bundesarchiv.de — фототека
Поиск: «Wolchow», «Tosno», «Ljuban», «291. Infanterie»
5. NARA (США)
catalog.archives.gov — микрофильмы T-315
T-315 R1906 — Бабино, дек 1941 — янв 1942
СОВЕТСКИЕ ИСТОЧНИКИ (фиксация преступлений) ---
1. ЦГАКФД СПб
«Горящий лагерь для военнопленных в освобожденной
Любани» — фотограф В.М. Кофман, 1944
Шифр: 1AR-53, ед. хр. 86809
2. ФОТОДОКУМЕНТАЦИЯ ЧГК
Трупы в Червиной Луке
Трупы в Макарьевской Пустыни
Трупы в Шапках
ЦА МО РФ, РГАКФД (Красногорск)
3. ВОЕННЫЕ КОРРЕСПОНДЕНТЫ
Освобождение Любани — 28 января 1944
Сожжённые деревни Тосненского района
РГАКФД (Красногорск), ЦГАКФД СПб
4. МУЗЕЙ РЖД
Станция Бабино — негатив, 2000 г.
Фотограф М.А. Чиркст
archive.rzd-museum.ru/exhibit/2138
МОТОЦИКЛИСТЫ, ВЪЕХАВШИЕ В БАБИНО
ЧАСТЬ: разведывательный батальон 291-й пехотной дивизии
(Aufkl;rungs-Abteilung 291)
Мотоциклетная рота (Kradsch;tzen-Kompanie)
МОТОЦИКЛ: BMW R12 (с коляской)
ВНИМАНИЕ: в августе 1941 — BMW R12, НЕ R75!
R75 и Z;ndapp KS 750 пошли массово с 1942.
ФОРМА KRADSCH;TZE:
- Штальхельм M35/M40
- Пилотка M35 с золотисто-жёлтым сутажем (разведка)
- Kradschutzmantel — специальная мотоциклетная куртка
(длинная, непромокаемая, с разрезом сзади —
для сидения на мотоцикле)
- Мундир M36/M40 (feldgrau)
- Маршевые сапоги (Steifschaftstiefel)
- Очки (Motorschutzbrille) — против пыли и ветра
- Перчатки кожаные
ВООРУЖЕНИЕ:
- Kar 98k — у водителя и пассажира
- MP 40 — у командира отделения
- MG 34 — на шкворне в коляске (стандартное оснащение)
- Stielhandgranate 24 — гранаты в подседельных сумках
СЦЕНА ВЪЕЗДА В БАБИНО:
- 2–3 мотоцикла с колясками
- В коляске — пулемёт MG 34
- Пыль, шум, сирена (если была)
- Kradschutzmantel развевается
- Очки на шлеме или на глазах
- Первым въезжает командир с MP 40
АРХИВНЫЕ ШИФРЫ — ПОЛНЫЙ ПЕРЕЧЕНЬ
РОССИЯ
ЦГА СПб:
- ф. Р-9421, оп. 1, д. 239 — акт ЧГК по Тосненскому району
- оп. 34, д. 764, л. 13 — лагеря в Любани
ЛОГАВ (Выборг):
- ф. Р-740, оп. 1, д. 4 — акт ЧГК, 16 листов, оцифрован
- ф. Р-1249, оп. 1, д. 169, л. 79–85 — записка от 10.03.1944
ЦА МО РФ:
- ф. 204, оп. 125, д. 7, л. 254–255 — Червинная Лука
(донесение Военного совета Волховского фронта,
6 апреля 1942)
РГАКФД (Красногорск):
- Фотодокументация ЧГК
ЦГАКФД СПб:
- 1AR-53, ед. хр. 86809 — горящий лагерь в Любани, 1944
ЦГАИПД СПб:
- Дознание по коллаборационистам (ст. 58-1а)
RGVA (РГВА, Москва):
- 504K, 1, 8, Bl. 13 — Линдеманн и СД
- 500K, 1, 749, GFP 520, Nr. 4244/42 — GFP 520,
допросы, 13.1.1942
США (NARA)
T-315 R1906 — 291-я дивизия, KTB 4 + Anlagen
(Бабино, дек 1941 — янв 1942)
«use of civilians and prisoners of war as a work force,
road and rail security»
«interrogation summaries»
T-315 R1879 — 285-я дивизия, KTB 2 + Anlagen
(янв–июн 1942)
«liquidation of partisans», «control of refugees»
T-315 R1881 — 285-я дивизия, KTB 3 + Anlagen
(июл–дек 1942)
«execution of partisans», «evacuation of civilian
population», «coercive measures against civilians»
T-315 R1913 — 291-я дивизия, KTB 6
(июн–ноя 1942)
«operations against partisans», охрана тыла
южнее Тосно, западнее Любани
ГЕРМАНИЯ (BA-MA Freiburg)
RH 23/278 — Kor;ck 583, приказы (1942)
RH 23/280 — Kor;ck 583, распоряжения (1942)
RH 23/281 — Kor;ck 583, данные о населении (1943)
RH 23/284 — Kor;ck 583, KTB (1943) — боевой журнал
RH 23/285 — Kor;ck 583, распоряжения (1943)
RH 23/286 — Kor;ck 583, филиал Гатчина, TB (1943)
RH 20-18/933 — AOK 18, строительство администрации (1942)
RH 20-18/1399 — Kor;ck 583, ежедневные сводки (ноя–дек 1943)
RH 20-18/668 — AOK 18, борьба с партизанами (дек 1943)
RH 24-38/109 — XXXVIII АК, TB (июл–дек 1943)
RH 26-285/40 — HGr Nord, возвращение населения (окт 1943)
RW 46/308 — армейский экономический руководитель,
квартальный отчёт (1943)
RW 46/313 — подготовка и проведение отхода (1944)
ГЕРМАНИЯ (BArch Berlin)
R 70-SOWJETUNION/15 — EK 1 СД, отчёты о деятельности,
включая Teilkommando Тосно (1943)
ГЕРМАНИЯ (IfZ-Archiv, Мюнхен)
MA 1564 — приказ Линдеманна от 27.10.1943
--- РФ (germandocsinrussia.org) ---
Ф. 500, оп. 12477, д. 993 — карта антипартизанской операции,
Мостки, 15–17 июня 1942
Ф. 500, оп. 12477, д. 994 — карта антипартизанской операции,
Кречно, 25 июня 1942
--- РФ (docs.historyrussia.org) ---
Протоколы допросов:
- Вальтер Оберлендер, 285-я див., 25 мая 1949
- Ганс Бредель, 285-я див., 24 апреля 1946
--- РФ (archiveslo.ru) ---
ЛОГАВ, ф. Р-740, оп. 1, д. 4 — акт комиссии,
16 листов, оцифрован, свободно
РФ (memory-tosno.ru)
Воспоминания моей матери Васильевой (Дмитриевой Марии Ивановны, 1936 г.р., д. Горка)
Воспоминания Соловьёва Н.А. (1936 г.р., Бабино)
Воспоминания Белозеровой (Соловьёвой) Н.А. (1934 г.р., Бабино)
Воспоминания Рубачёвой (Михайловой) Е.М. (Бабино)
РФ (victims.rusarchives.ru)
«Анатомия зла» — документы по Тосненскому району:
ЦА ФСБ: Ф. К-72, оп. 1, пор. 6, л. 136–152 (разведсводка НКВД)
РГАСПИ: Ф. 69, оп. 1, д. 728, л. 52 (обзорная записка ЦШПД)
ЦА МО РФ: Ф. 32, оп. 11302, д. 58, л. 192–194 (59-я армия)
ЛОГАВ: Ф. Р-1249, оп. 1, д. 169, л. 79–85 (записка Залыгина)
РГАСПИ: Ф. 17, оп. 88, д. 313, л. 126–129 (записка Бумагина)
ГАРФ: Ф. Р-7445, оп. 1, д. 1670 (доклад на Нюрнбергском процессе)
ИСТОЧНИК: J;rgen Kilian, «Wehrmacht, Partisanenkrieg und
R;ckzugsverbrechen an der n;rdlichen Ostfront im Herbst
und Winter 1943», Vierteljahrshefte f;r Zeitgeschichte,
2013, Heft 2 (свободный PDF: ifz-muenchen.de)
«РАБОЧИЕ ДЕРЕВНИ»:
«Гражданское население, большей частью сосредоточенное
в специальных рабочих деревнях (Arbeiterd;rfern) —
около трети всех жителей армейского района — было
по большей части непосредственно занято у вермахта».
(BA-MA, RW 46/308, Bl. 3)
Всего 77 000 человек работали на вермахт.
TEILKOMMANDO ТОСНО:
EK 1 СД имела стационарные подкоманды в Гатчине,
Красном Селе, Оредеже, ТОСНО и Кингисеппе.
(BArch Berlin, R 70-SOWJETUNION/15, Bl. 98–115)
ТЕЗИС 3 — ЛИНДЕМАНН И СД:
«Линдеманн... zur Durchf;hrung einer harten Vernehmung
stets deren ;berstellung an das Einsatzkommando
angeordnet» — для «жёсткого допроса» передавал в СД.
(RGVA, 500K, 1, 749, GFP 520, Nr. 4244/42, 13.1.1942)
ПРИКАЗ 27 ОКТЯБРЯ 1943:
Деревни, жители которых бежали в леса — сжечь.
Заложники — до 10% жителей.
(IfZ-Archiv, MA 1564)
ЭВАКУАЦИЯ ЗАРАНЕЕ:
«за несколько месяцев до собственно отступления»
(BA-MA, RW 31/592)
ЭСКАЛАЦИЯ НАСИЛИЯ:
Убито «партизан и подозрительных» в зоне Kor;ck 583:
- Сентябрь 1943: 31
- Ноябрь 1943: 343
- Декабрь 1943: 648 убитых, 104 пленных
(BA-MA, RH 23/284, KTB; RH 20-18/668)
ТЕЗИС 7 — SCHNEPFE-WILDENTE:
285-я охранная дивизия + Kor;ck 583:
за 7 дней угнано 470 жителей, сожжено 65 деревень.
(BA-MA, RH 23/284)
БЕГСТВО:
«Сельское население массами бежало в леса».
Бегство = «переход на сторону банд».
Жёсткие контрмеры.
ЭСТОНЦЫ:
«Три Hundertschaften estnischer Freiwilliger
entlang der Bahnlinien» — три сотни эстонских
добровольцев патрулировали ж/д.
(BA-MA, RH 20-18/933, Ost-Btl. 658 и 660)
GFP 520:
Тайная полевая полиция 520 — подразделение 583.
Допросы, «жёсткие допросы», передача в СД.
АКТ ЧГК ПО ТОСНЕНСКОМУ РАЙОНУ — 13 ПУНКТОВ
Источник: VK (полный текст), ЦГА СПб, ЛОГАВ
Общие данные:
- Оккупация: август 1941 — январь 1944
- Сожжено: 3 больницы, 2 роддома, 3 амбулатории
- Угнано: 70 605 человек
- При освобождении: 110 человек
ЛИСИНО-КОРПУС:
10 расстреляны, 1 повешён за связь с партизанами.
Расстрелян Герасимов А.К. (27.03.42), Валерий Лазарев.
Женя Михалев — за отказ назвать переводчика
«господином» — тюрьма, концлагерь.
Свидетели: Никитина, Михалева
УШАКИ:
12 жителей расстреляны и повешены за отказ от работы
(Дудров, Котов, Левченко, Филиппов, Царькова,
Федотова, Киркин, Максимов, Васильевы, Савицкий).
Работали 7:00–18:00, 300 г хлеба + 1 л супа.
Свидетели: Филиппов, Сорокин, Серова, Филиппова
ШАПКИ:
Повешены Гливенко Ф., Цветков + 7 чел.
Сентябрь 1942: у Нестеровского озера
расстреляны 12 подростков.
ЧЕРВИННАЯ ЛУКА:
Зимой 1942: 63 жителя — 14 подростков,
42 женщины, 7 стариков.
МАКАРЬЕВСКАЯ ПУСТЫНЬ:
304 инвалида. 60 умерли от голода.
22.12.41 — оставшиеся 244 расстреляны.
Каратели — эстонцы и финны.
КРИВИНО:
20.01.42 — после пыток закопаны живыми
директор школы А.М. Воробьев и нач. лесопункта Матвеев.
ЛЮБАНЬ:
Биржа труда, лагерь военнопленных.
Умерло 1000+. Расстрелян 21 житель, 4 повешены.
До 2.01.44 погибли 130 жителей.
На ул. Красной повешены мальчик и 2 женщины,
на кладбище — глухонемой Фёдор Игнатьев.
Староста — С. Калистратов (ушёл с немцами).
Свидетели: Печникова Е.И., Дмитриева Д.Г.,
Лисенкова, Панкратова, Васильева, Кудрявцева Н.М.
ЛЮБАНЬ (дер.):
Повешены 2 мальчика 12 и 15 лет.
Свидетель: Сарафанов В.Ф.
ТОСНО:
9 повешено (Фокин и др.), 24 расстреляно
(Измайлов, Коновалов и др.),
замучен еврей Цеплаков.
Угнано 7000 чел.
Свидетели: Астафьева Т.К., Скобочкина Е.И., Грушкин К.
НОВОЛИСИНО:
Лагерь 600 военнопленных.
Семья Чугуновых расстреляна за помощь военнопленным.
БАБИНО:
Расстреляны несколько человек за связь с партизанами.
Фомина — за хищение одного пряника.
Свидетель: Дмитриева
БОЛОТО КОВРИГИНА ГЛАДЬ:
28.03.42 — 24 трупа красноармейцев.
КОНДУЯ:
1.04.42 — 5 изуродованных трупов:
Молоков М.И., Зайкин А.А., Кустов Н.В.,
Тиникулов Т., Васильев Ф.В.
ВОСПОМИНАНИЯ СОЛОВЬЁВА И БЕЛОЗЕРОВОЙ
СОЛОВЬЁВ НИКОЛАЙ АРСЕНТЬЕВИЧ (1936 г.р., Бабино)
Источник: memory-tosno.ru
«Я, Соловьев Николай Арсентьевич, родился в 1936 году
в деревне Бабино. Когда началась война, мне было пять лет.»
«Когда немцы уже появились, в Бабино жили постоянно,
магазины были все закрыты. Есть было нечего, денег не было.
Мы ходили побираться к немцам. Где привал у немцев,
они обедают, мы там отирались. Они нам свое недоеденное
отдавали. А потом вагоны разгружались в Бабино.
Вагоны с зерном, картошкой. ОДНОГО РАССТРЕЛЯЛИ.»
Брат Натальи Белозеровой. Мать — Анна Ивановна.
«Одного расстреляли» — единственное прямое свидетельство
очевидца о расстреле в Бабино. Кто — не уточняется.
БЕЛОЗЕРОВА (СОЛОВЬЁВА) НАТАЛЬЯ АРСЕНТЬЕВНА (1934 г.р.)
Источник: memory-tosno.ru (полный текст)
ДО ОККУПАЦИИ:
- Род. 1934, Калининская обл., д. Крапивница
- 1938 — переехали на ст. Бабино
- Жили в КАЗАРМЕ ЗА МОСТОМ от ж/д
- Отец — Арсений Иванович, мобилизован,
отправлен в Свердловск с заключёнными
- «Если бы была одна жена, тогда можно, а так
как трое детей, нельзя!»
- Отец погиб в сентябре 1943 г.
ОККУПАЦИЯ В БАБИНО:
- «В августе месяце к нам уже пришли немцы»
- Немцы бросали листовки: «мирные жители, уходите от станции»
- Ушли в Бабинскую Луку, потом в Дроздово
- Вернулись — «всё разворовали, машинку швейную украли»
- Жили в Бабино до 1943 г. — сначала в казарме,
потом немцы выселили в двухэтажные дома
5 СЕМЕЙ В ОДНОЙ КОМНАТЕ
- «Есть нечего. Мама на санки складывала вещи
и в Чудово возила»
- «МАМА РАБОТАЛА НА ЛИНИИ, НА ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ.
МЕНЯЛИ ШПАЛЫ, РЕЛЬСЫ. РАБОТА БЫЛА ТЯЖЕЛАЯ»
- Сестра умерла во время войны,
похоронена на кладбище в Бабино
УГОН (СЕНТЯБРЬ 1943):
- «Нас согнали всех в Бабино. Там бывшая школа была.
Согнали нас туда и сделали дезинфекцию всем»
- «Немцы подъехали на подводах... нас повезли грузить
в вагоны-телятники»
- Повезли в ЛИТВУ (Таураге), потом в ГЕРМАНИЮ
(Бранденбург) — выращивали спаржу
ВОЗВРАЩЕНИЕ:
- «Бабино сгорело, нам некуда»
- «Проезжаем Георгиевскую — тоже ничего нет, пепелище»
- Попали в Тосно, потом в Нурму
РУБАЧЁВА (МИХАЙЛОВА) ЕКАТЕРИНА МИХАЙЛОВНА ---
Источник: memory-tosno.ru
«МЫ ПРЯТАЛИСЬ, КОГДА НАМ СТАРОСТА ГОВОРИЛ.
Убежим куда-нибудь в кусты, у нас там такая
местность — то гора, то канава, то яма.
Где-нибудь сидим в канаве или яме».


Рецензии