КиД Совсем другая история

Дед ушёл тихо, без анонсов и афиш.

Эрика увидела его первой. Он сидел в кресле, на коленях — ноутбук. Строчка романа не дописана: слово оборвалось, не закончив мысль.

Ноябрьская ночь стала для него последней. Эрика пришла позвать деда на завтрак, а, увидев его спокойное лицо, сразу всё поняла. Смерть меняет человека — как-то сразу становится понятно, что он не спит, а его уже нет.

Даже для Эрики, которая пережила за последнее время столько испытаний, это стало ударом. Она подошла к нему, встала перед креслом на колени, а потом разрыдалась. Как будто плотину, которая сдерживала её чувства, накопившиеся за последние месяцы, прорвало. Она уронила голову на колени деда и дала волю эмоциям.

Ей было горько, душила безысходность. Вместе с дедом ушла его эпоха — что-то бесконечно дорогое, то, что больше не вернётся. И ещё ей было обидно: он ушёл, бросив их одних в этом мире, который он создал.

Сколько времени она там провела, трудно сказать. Когда спустилась в бар, Алекс уже знал. Пустым взглядом смотрел в стену и вытирал, вытирал, вытирал стакан — как будто хотел стереть то, что уже не изменить.

Похорон не было — он так хотел. Прах развеяли над городом.

«Мне понадобилась целая жизнь, чтобы создать этот мир, и я хочу остаться с ним после того, как всё закончится».

Эти слова были эпиграфом ненаписанного романа.

А на следующий день пошёл снег.

Это был необычный снег, потому что на снежинках читались слова, а на особо крупных можно было даже рассмотреть целые строчки из того самого недописанного романа.

Дед решил обхитрить даже саму даму с косой, чтобы дописать своё произведение.

А жизнь продолжалась. Дети играли в снежки, слепленные из необычного снега, водители ворчали, сметая тяжёлый снег с крыш автомобилей, дворники матерились себе под нос.

Алекс выходил на улицу, ловил снежинки и пытался записать слова, которые были на этих снежинках, но они таяли быстрее, чем он записывал. И Алекс понял, что он не Дед — ему не удастся закончить роман. А Дед смог. Пусть так — пусть отдельными словами и раскиданными по всему городу строчками.

Миллер, взяв подмышку коробку виски, на неделю закрылся в своей комнате. А однажды ночью, когда все уже спали — кроме Алекса, конечно, ведь бар никогда не закрывается, — Миллер вышел со скрипкой в руках и исполнил реквием, который писал всю неделю. Эта мелодия заставляла душу сжиматься, и слёзы выступали на глазах у всех, кто слышал эту музыку. Женщины плакали, мужчины сдерживались, но тоже с трудом.

Миллер доиграл, взял бутылку водки и опять заперся в комнате.

Кошка тоже страдала. Она перестала есть, вообще не выходила в сеть, даже от пепси-колы отказалась. Три дня она, свернувшись, спала в кресле Деда.

На четвёртый день она как ни в чём не бывало вышла в бар и, позёвывая, поинтересовалась, будет ли её кто-нибудь кормить: сама она не может — у неё лапки. Все немного ошалели от такой перемены. На что кошка ответила:

— Дед не умер, он разнесся. Умер — это когда не стало, а разнесся — когда просто изменил агрегатное состояние.

После этого она вылакала пол-литра пепси и, совершенно счастливая, забралась на спинку дивана, а через минуту уже храпела.

Алиса не расстраивалась вовсе. Она, как и раньше, носилась по коридорам, задирала Алиску и приходила спать к Эрике. Однажды Эрика спросила, не скучает ли она по деду.

— Мы каждый вторник играем в шахматы, и он даже иногда проигрывает. Правда, вторник один и тот же, но это уже детали.

Вот ведь хитрый дед: казалось бы, умер — а вот и нет.


Рецензии