Обратная сторона карты
Я согласился на встречу, хотя ещё не понимал, почему этот разговор так меня задел. В нём было что-то, не укладывавшееся в обычную последовательность событий, как будто звонок оказался первым узлом в сети, которая уже существовала, но до сих пор оставалась вне моего поля зрения.
В Болонье, четыре года спустя, под сводами старейшего университета Европы, Боб Артиджиан упомянул термин, который я запомнил надолго: когнитивная карта. Он говорил о том, как общество объясняет себе собственное устройство и как исторический рассказ складывается из отобранных событий, которые затем начинают казаться единственно возможной последовательностью. Но за этим рассказом, утверждал Боб, всегда остаётся другой слой — миф. Не выдумка, которой прикрывают незнание, а способ переживать мир, более древний, чем его объяснения. История рассказывает, что с нами произошло; миф определяет, что в нас продолжает происходить.
Я слушал его и смотрел на слайды, которые показывал Вилмош Чаньи. На экране были схемы лабиринтов и результаты опытов с крысами. Животные, научившись находить приманку по знакомому маршруту, могли менять поведение, когда привычный проход оказывался закрыт. Они не просто перебирали запомненные повороты, пытаясь восстановить прежнюю последовательность. Иногда крыса останавливалась, меняла направление, находила обходной путь. Казалось, она переставала воспринимать лабиринт как цепочку коридоров и начинала учитывать всю его конструкцию.
Я почувствовал, как кресло упирается в позвоночник, а колени невольно прижимаются к переднему сиденью. Это было не интеллектуальное озарение. Я вдруг ощутил, что пространство, которое животное способно охватить изнутри, больше пространства, в котором оно движется. Лабиринт не исчерпывался коридором перед крысой, а знакомая последовательность поворотов ничего не говорила о его устройстве в целом. Где-то существовала другая точка зрения, из которой стены складывались в единую фигуру.
Мы с Бобом вышли на площадь. Итальянская ночь была душной, и мы долго шли, продолжая разговор. Заговорили о парусных каноэ полинезийцев, пересекавших сотни миль открытого океана без привычных для европейца карт и приборов. Томас Глэдвин описывал их навигацию как целостное восприятие пространства: направление волн, движение ветра, положение звёзд, изменение течений не существовали для мореплавателя по отдельности. Всё это складывалось в одну непрерывно меняющуюся картину, связанную с движением самого каноэ.
Океан не был для них бесконечной водной пустыней, которую требовалось преодолеть. Они ориентировались в нём, оставаясь частью его движения. Положение судна определялось не только тем, куда оно направлялось, но и тем, что происходило вокруг него. Мне запомнилось это различие. Каноэ не столько двигалось по нанесённому на карту пространству, сколько участвовало в пространстве, которое менялось вместе с ним.
Я вернулся в Калифорнию с ощущением, что Болонья осталась во мне не мыслью, а нарушением зрения. Я начал замечать то, чего прежде не видел, и постепенно утратил способность просто читать. За любым текстом мне виделось, как настоящее отбирает в прошлом подходящие ему свидетельства, как наши нынешние страхи меняют расположение старых фактов, а надежды заставляют по-новому истолковывать события, от которых нас отделяют столетия. История казалась мне бесконечным пересмотром уже написанного, в котором каждая эпоха заново расставляет предметы, не замечая, что меняет не прошлое, а собственное положение перед ним.
Постепенно это стало происходить и в моей жизни. За завтраком жена рассказывала о головной боли, жаловалась на соседей, вспоминала предстоящие дела, а я ловил себя на том, что не слышу содержания её слов. Я следил за тем, как меняется выражение её лица, как она ставит чашку, как поворачивает голову, и всё это превращалось для меня в последовательность знаков, которые я привычно связывал между собой. Я мог объяснить, как её настроение влияет на моё, какие привычки удерживают наш брак, какие обстоятельства делают его устойчивым или, напротив, подталкивают к распаду. Но всё реже мог вспомнить, когда в последний раз просто слушал её.
Однажды ночью я проснулся оттого, что моя рука, лежавшая на её бедре, сжалась. Пальцы двигались словно сами по себе, и на мгновение мне показалось, что это не моя рука, а животное, нашедшее выход из тесного прохода. Пальцы впились ей в кожу. Она вскрикнула и оттолкнула мою руку.
Когда я включил свет, она сидела у изголовья, прижавшись к стене. Я смотрел на неё и пытался что-то сказать, но всякое объяснение казалось мне неверным. Она смотрела на меня, ожидая ответа. Я не смог его дать.
Через несколько недель я ушёл из дома, оставил университет и купил билет в один конец до тихоокеанских островов. Я летел над Тихим океаном и смотрел вниз через редкие просветы между облаками. Я больше не был антропологом. Я чувствовал себя человеком, который слишком долго изучал строение клетки и однажды обнаружил, что дверь всё это время была открыта.
На деревянной палубе узкого каноэ старый навигатор передал мне рулевое весло. Он сидел у носа, немного подавшись вперёд, и время от времени опускал ладонь за борт, проверяя температуру воды. Луны не было, небо затянули облака, и берег исчез задолго до того, как я успел привыкнуть к темноте.
— Куда мы плывём? — спросил я, стараясь перекричать свист ветра.
Он не обернулся. Я видел только его плечи и руку, лежавшую на борту.
— Мы не плывём, — сказал он. — Мы разворачиваем себя.
Я посмотрел на весло. Вода толкала его снизу, затем отводила в сторону; давление менялось, хотя я не мог определить, откуда приходила волна. Старик коснулся моей кисти и слегка повернул её. Каноэ изменило курс. Я не сразу заметил это, только почувствовал, что весло перестало сопротивляться воде так, как сопротивлялось прежде.
Я снова попытался определить направление, но смотреть было не на что. Не было звёзд, не было видимого берега, не было ни одного ориентира, который можно было бы удержать в памяти. Тогда я перестал искать подтверждение своему движению и стал следить за тем, что происходило с веслом, с бортом, с корпусом под ногами. Вода несла каноэ, ветер менял положение паруса, и каждое изменение отзывалось в следующем. Мне казалось, что я начинаю различать не отдельные сигналы, а их общее движение.
Постепенно исчезла необходимость называть происходящее. Я уже не пытался отделить движение весла от движения каноэ, а каноэ — от воды, которая поддерживала его и одновременно определяла направление. Порыв ветра ударил в парус, корпус накренился, и я ощутил этот наклон всем телом, словно он начинался где-то внутри грудной клетки. То, что прежде я воспринимал как внешнее воздействие, теперь неотделимо было от самого движения. Вода не приближалась ко мне и не отступала: она проходила через каждое усилие, которым я удерживал весло.
Я не знал, сколько это продолжалось. Мой разум всё ещё пытался подобрать названия, но они приходили с опозданием. Экстаз, океаническое чувство, растворение, единство — я знал эти слова, однако теперь каждое из них словно отодвигало меня от происходящего. Я не испытывал желания объяснить своё состояние. Впервые за долгое время мне не требовалось занимать позицию наблюдателя, чтобы удостовериться в том, что я существую.
Старик на носу вдруг запел. Я не разобрал слов и не понял, был ли это знакомый ему напев или песня, которую он сочинял на ходу. Голос не поднимался над шумом воды и ветра, но я ощущал его вместе с вибрацией корпуса, с ударами волн о деревянный борт. Он пел негромко, почти без мелодии, и от этого песня казалась частью движения каноэ, как скрип креплений или натяжение паруса.
Когда на востоке проступила полоса рассвета, я всё ещё держал весло.
Мы подошли к берегу. Старик легко спрыгнул в воду и побрёл к пляжу, не оглядываясь. Я попробовал встать, но затёкшие ноги не удержали меня, и я снова опустился на дно каноэ. Передо мной был остров: песок, волосистые стволы пальм, полоса растительности вдоль берега. Всё выглядело так, как и должно было выглядеть. И всё же я не мог вернуться к прежнему способу смотреть на эти вещи, раздвигать их на отдельные предметы и помещать каждый в отведённое ему место.
Я остался сидеть, удерживая весло поперёк колен. Старик уже поднялся по песку и теперь казался маленькой тёмной фигурой.
Вода тихо покачивала каноэ. Солнце поднималось над берегом, а я смотрел на собственные руки и пытался вспомнить, в какой момент перестал воспринимать их как часть тела, которое принадлежало мне. Но воспоминание не складывалось в последовательность. Оставалось только ощущение весла в ладонях и переменного давления воды на его лопасть.
Свидетельство о публикации №226111802226