Миф о понимании
Вместо предисловия
Эта аудиокнига основана на англоязычной книге Бориса Кригера «The Myth of Being Understood» — по-русски её название можно передать как «Миф о понимании». Перед вами не перевод, а обзор: главные идеи, доводы и выводы автора изложены здесь заново, по-русски и в расчёте на слух. Там, где это уместно, рассказ дополнен работами физиков, психологов и лингвистов, на которые опирается Кригер, и тех исследователей, которые независимо от него пришли к сходным заключениям.
Книга открывается сценой за ужином. Соседка по столу сорок минут рассказывала автору о своём разводе, а под конец сжала ему руку и сказала, что он единственный, кто по-настоящему её понял. Кригер честно подсчитал: за весь вечер он произнёс от силы девять слов, большей частью «да» и «неужели», а одно из них, кажется, относилось к салатной заправке. Она ушла домой с чувством, что её поняли. Он ушёл с подозрением, что стал свидетелем самой обыкновенной работы человеческого общения, и что работа эта подчиняется законам, о которых в школе не рассказывают.
За лёгким тоном книги стоит строгая работа. Её основа — научная статья Кригера «Почему неоднозначность — наименьшая из проблем человеческого общения», где те же положения выведены формально: с определениями, теоремами и доказательствами. Модель, лежащая в основе статьи, использует три хорошо проверенных инструмента: математический аппарат теории измерений, теорию информации Клода Шеннона и данные экспериментальной психологии последних семи десятилетий. Важно с самого начала оговорить, чего автор не утверждает. Он не считает мозг квантовым объектом и не переносит законы микромира на психику. Из физики он заимствует не образ, а исчисление: способ описывать состояние, у которого нет определённого значения, пока его не спросили, и которое меняется оттого, что его спросили. Такой подход давно перестал быть экзотикой и сложился в самостоятельное научное направление, о котором речь пойдёт ниже.
Мысль до слова
Привычная картина речи такова: сначала у человека есть мысль, законченная и ясная, словно письмо в запечатанном конверте, а затем он подбирает для неё слова. Главной помехой на этом пути принято считать сам язык — его многозначность, расплывчатость, двусмысленность. Отсюда и вечный совет выражаться точнее. На этом представлении держатся школьные сочинения и юридические договоры, дипломатические ноты и советы семейных психологов. Ему почти три с половиной века: Джон Локк в «Опыте о человеческом разумении» описывал слова как знаки идей, которые уже находятся в уме говорящего.
Кригер показывает, что конверт пуст. До слов нет готовой мысли. Есть нечто менее определённое и более живое: ощущение направления без конечной точки, поле возможных смыслов, одни из которых весомее других, но ни один ещё не избран. Автор называет это облаком. Слово выбрано не ради поэтичности: в физике облаком называют распределение вероятностей, которое описывает электрон до измерения, и формальная модель Кригера устроена сходным образом.
У этой мысли глубокие корни, и автор их не скрывает. В 1805 году Генрих фон Клейст написал эссе «О постепенном изготовлении мыслей в процессе речи» и советовал всякому, кто не может до чего-то додуматься, заговорить об этом с первым встречным: мысль придёт по ходу разговора. Лев Выготский в книге «Мышление и речь» сформулировал тот же закон с научной точностью: мысль не выражается в слове, но совершается в нём. Задолго до обоих Тютчев написал: «Мысль изречённая есть ложь». Кригер уточняет поэта: изречённая мысль не ложь и не истина, а нечто третье, для чего у нас долго не было имени.
Механику этого третьего подробно описала современная психолингвистика. Виллем Левелт, создатель самой влиятельной модели порождения речи, показал, что говорящий непрерывно прислушивается к себе и поправляет сказанное на ходу, нередко обрывая слово прежде, чем ошибка успевает дойти до сознания. По данным его школы, на подготовку одного слова уходит около шестисот миллисекунд, а пауза между репликами в живом разговоре составляет около двухсот. Отсюда следует простой вывод: человек начинает строить ответ, когда собеседник ещё говорит, и достраивает его, уже произнося. Речь подобна рельсам, которые укладывают перед идущим поездом.
Если мысль не предшествует словам, то её и слова связывает не перевод, а состязание. С одной стороны действует смутное намерение. С другой — сами слова с их инерцией, привычными сочетаниями и грамматическими колеями. Мартин Пикеринг и Саймон Гаррод в 2013 году предложили теорию, в которой и порождение, и понимание речи устроены как непрерывное предсказание: мозг прогнозирует следующее слово, своё или чужое, и сверяет прогноз с результатом. Это частный случай более общего принципа, известного как предсказательная обработка. Его истоки восходят к Гельмгольцу, говорившему о бессознательных умозаключениях восприятия, а современную форму ему придали Карл Фристон и Энди Кларк: мозг не столько отражает мир, сколько выдвигает гипотезы о нём и исправляет их по мере поступления данных. В такой картине фраза оказывается лучшей на данный момент гипотезой о собственной мысли. И очень часто, отмечает Кригер, верх берёт выражение: смысл подстраивается под удачно сложившуюся фразу, а не фраза под смысл.
В этом состязании есть и третий участник — слушатель. Говорящий принимает его в расчёт ещё до первого слова, мысленно становясь на его место. Социолингвист Аллан Белл назвал это проектированием речи под аудиторию, а Михаил Бахтин за полвека до него писал об адресованности высказывания: всякое слово обращено к кому-то и несёт на себе черты того, к кому обращено. Поэтому одно и то же человек почти наверняка расскажет по-разному разным людям, и каждый рассказ будет искренним. Когда слушателем оказывается сам говорящий, внутренняя речь превращается в репетицию перед зеркалом, и зеркало тоже вносит свою правку.
Оттиск вместо коллапса
Что же происходит с облаком, когда фраза наконец произнесена? Напрашивается ответ из ранней квантовой механики: облако схлопывается. Подобно тому как размытое состояние частицы при измерении будто бы скачком переходит в одно определённое значение, смутная мысль, будучи высказанной, должна была бы стать одной ясной мыслью. Кригер отвергает этот ответ, и отвергает именно с позиций физики.
В 1951 году немецкий физик Герхарт Людерс вывел общее правило, по которому меняется квантовое состояние при измерении. Из этого правила следует, что измерение не обязано быть грубым: существуют измерения, которые извлекают лишь часть сведений и лишь частично возмущают систему. В 1988 году Якир Ааронов, Дэвид Альберт и Лев Вайдман довели эту идею до предела, описав слабые измерения, при которых система почти не испытывает воздействия, а наблюдатель всё же получает информацию. Именно такая математика — измерения, которое одновременно сообщает и изменяет, — по Кригеру, описывает высказывание. Фраза не превращает облако в одну мысль. Она оставляет в нём оттиск, как печать в тёплом воске: часть облака принимает форму сказанного, часть сглаживается и пропадает, остальное продолжает существовать вокруг, уже несколько изменённое.
В этом Кригер опирается на целое научное направление. Последние два десятилетия развиваются так называемые квантовые модели познания. Джером Бусемейер и Питер Бруза в монографии 2012 года показали, что многие парадоксы человеческих суждений, необъяснимые в рамках классической теории вероятностей, естественно описываются аппаратом квантовых состояний; Андрей Хренников и Эммануэль Потос развивают тот же подход в работах о принятии решений. Особенно убедительное подтверждение было опубликовано в 2014 году в трудах Национальной академии наук США. Чжэн Ван, Бусемейер и их соавторы проанализировали около семидесяти массовых опросов, в которых менялся порядок двух вопросов, и обнаружили, что ответы зависят от порядка в точном соответствии с особым равенством, которое предсказывает квантовая теория и которого не требует классическая. Иными словами, вопрос не считывает готовое мнение, а участвует в его образовании, и делает это по законам, известным физикам с двадцатых годов прошлого века. Это и есть то, что Кригер называет оттиском.
Частичность оттиска позволяет возвращаться к одному предмету много раз. Если бы каждая фраза окончательно схлопывала облако, о любом предмете можно было бы высказаться лишь однажды. Но человек говорит «я злюсь», а позже — «нет, мне было обидно», и вторая фраза находит в облаке то, чего не коснулась первая. У оттиска есть, однако, и другое свойство: он определяет остаток. Названное чувство удерживает своё имя. Тот, кто сказал «я просто устал», в следующие дни замечает, что его переживания выстраиваются вокруг усталости, а то, что могло оказаться грустью, скукой или тоской, само собой ложится под ту же рубрику. Слово становится руслом, и облако течёт по нему.
Задним числом
Через мгновение после того, как мы услышали собственную фразу, приходит спокойная уверенность: именно это я и хотел сказать. Человек не лжёт. Он делает нечто более тонкое: присваивает сказанное как свою мысль задним числом, и присвоение проходит так гладко, что воспринимается как узнавание.
Это положение опирается на один из самых надёжных массивов данных в психологии. В 1977 году Ричард Нисбетт и Тимоти Уилсон опубликовали обзор под названием «Рассказывая больше, чем мы можем знать». Они показали, что люди уверенно объясняют причины своих решений и при этом систематически называют не те причины, которые действовали в действительности, а те, что кажутся им правдоподобными. Майкл Газзанига, изучая пациентов с рассечённым мозолистым телом, обнаружил в левом полушарии механизм, который он назвал интерпретатором: если правое полушарие совершало действие по причине, недоступной левому, левое тут же и без тени сомнения сочиняло объяснение.
Решающий эксперимент поставили в 2005 году шведские психологи Петтер Юханссон и Ларс Халль; результаты были опубликованы в журнале Science. Испытуемым показывали два женских портрета и просили выбрать более привлекательный. Затем незаметным приёмом им вручали не выбранный, а отвергнутый портрет и просили объяснить выбор. Большинство подмены не замечало и обстоятельно объясняло, чем им понравилось лицо, которое они только что отвергли, ссылаясь порой на детали, которых на выбранной фотографии вовсе не было. Позднее исследователи повторили опыт на рынке, с вареньем и чаем, а затем с анкетой о нравственных убеждениях: после незаметной подмены люди уверенно защищали позицию, противоположную той, что сами отметили минуту назад. Явление получило название «слепота выбора». Для Кригера это лабораторное подтверждение его тезиса: чувство «это моя мысль» возникает после слов и почти не зависит от того, совпали ли слова с чем-то внутри.
Отсюда вытекает одно из самых неожиданных понятий книги — искренняя ложь. В 1959 году Леон Фестингер и Джеймс Карлсмит заставляли студентов в течение часа выполнять нарочито скучную работу, а затем просили сказать следующему участнику, что было интересно. Тем, кому за это заплатили доллар, впоследствии задание действительно казалось интереснее, чем тем, кто получил двадцать: у первых не было достаточного внешнего оправдания, и внутренний разлад разрешился тем, что ложь отчасти стала правдой. Двадцать лет спустя Тори Хиггинс и Уильям Роулз показали то же в более мягкой форме: люди, описывавшие кого-либо слушателю, подстраивали рассказ под его симпатии, а затем и их собственная память смещалась в сторону сказанного. Эффект получил название «сказать — значит поверить». Искренняя ложь, по Кригеру, — не исключение, а повседневность: слова, произнесённые из вежливости, расчёта или удобства, через оттиск становятся убеждениями.
Писатели знают это лучше других. Автор, севший что-то выразить, через несколько страниц обнаруживает, что у текста есть собственная воля, и готовый абзац становится протоколом состязания, в котором слова нередко побеждают. Позднее писатель даёт интервью и объясняет свой замысел, и он искренен, но его объяснение — ещё один оттиск того же облака, сделанный годы спустя и для другой аудитории. Кригер не делает исключения и для себя: за его предисловием тоже стояло облако, замечает он, и теперь он совершенно уверен, что имел в виду именно то, что написал.
Этот порядок заложен в нас с детства. Трёхлетний ребёнок учит слово «прости» не потому, что сначала испытал тонкое раскаяние и затем подыскал ему название. Он замечает, что после пролитого на ковёр сока взрослые ждут определённого звука и что этот звук сокращает неприятную сцену. Смыслом звук наполняется позже. Так все мы осваивали родной язык: запоминая, что говорят в каких обстоятельствах, и лишь постепенно понимая, что именно говорим. До конца этот порядок не меняется никогда, и взрослый человек нередко понимает собственную фразу через мгновение после того, как её произнёс, — так перечитывают только что отправленное письмо.
Слушатель, который не слушает
Если бы дело ограничивалось говорящим, общение было бы просто несовершенным. Но у разговора есть вторая сторона, и здесь картина становится ещё любопытнее. Слушатель большей частью не слушает, а ждёт. Пока мы говорим, он готовит собственный ответ и ищет паузу, в которую его можно вставить.
Это не упрёк человеческой природе, а результат измерений. Таня Стиверс, Стивен Левинсон и их коллеги из Института психолингвистики Общества Макса Планка в 2009 году сравнили смену реплик в десяти языках пяти континентов — от японского и датского до языка острова Россел в Папуа — Новой Гвинее и языка охотников-собирателей Намибии. Повсюду обычная пауза между репликами составила около двухсот миллисекунд, что близко ко времени простейшей двигательной реакции. Мы уже знаем, что на подготовку одного слова требуется втрое больше. Арифметика однозначна: следующий собеседник начинает строить ответ, пока предыдущий находится в середине фразы. Немалая часть того, что мы называем слушанием, в действительности есть сочинение.
Каждый знает это по себе. Вам рассказывают о шторме, пережитом в отпуске, а у вас, ещё до конца рассказа, уже готов свой шторм, и он, разумеется, был сильнее. Беседа двух людей о схожих событиях нередко оказывается двумя монологами, вежливо сменяющими друг друга.
Узкий канал
В 2024 году исследователи Калифорнийского технологического института Цзеюй Чжэн и Маркус Майстер опубликовали в журнале Neuron работу с выразительным названием «Невыносимая медленность бытия». Они собрали данные о самых разных видах деятельности — печати, речи, чтении, сборке кубика Рубика вслепую, запоминании колод карт, компьютерных играх — и оценили, сколько информации в секунду каждая из них действительно обрабатывает. Повсюду получилось около десяти бит в секунду. Это примерно один выбор из тысячи вариантов раз в секунду. Между тем органы чувств доставляют в мозг порядка миллиарда бит в секунду. Где-то между этим потоком и сознанием река сужается до ручья, и именно в этом ручье совершаются мышление, решения и речь.
Речь вписывается в эту картину с удивительной точностью. В 2019 году группа Кристофа Купе в журнале Science Advances сопоставила записи на семнадцати языках. Скорость речи различалась сильно: японский и испанский звучат быстро, вьетнамский и тайский заметно медленнее. Но быстрые языки несут в каждом слоге меньше информации, медленные — больше, и в итоге все семнадцать передают её с почти одинаковой скоростью, около тридцати девяти бит в секунду. Похоже, что за тысячелетия все человеческие языки приспособились к одной и той же узкой трубе.
Здесь Кригер обращается к основателю теории информации. Клод Шеннон в 1948 году сознательно вывел смысл за пределы своей теории: семантические стороны сообщения, писал он, не имеют отношения к инженерной задаче. Его соавтор Уоррен Уивер год спустя различил три уровня проблем связи: технический — насколько точно переданы знаки; смысловой — насколько точно знаки передают задуманное значение; и прагматический — насколько полученное значение действует на получателя так, как было задумано. Шеннон исчерпывающе решил первую задачу. Книга Кригера — попытка всерьёз заняться второй и третьей, сохранив шенноновскую строгость. И первый же вывод состоит в том, что канал не только узок, но и общий для обеих задач. Когда человек говорит, канал занят укладкой рельсов. Когда слушает — приёмом слов и подготовкой ответа. Одновременно следить за сложной мыслью, строить сложный ответ и читать по лицу собеседника то, что он не договаривает, невозможно. Чем-то приходится жертвовать, и обычно жертвуют самим слушанием.
Ещё в 1953 году британский инженер Колин Черри описал то, что назвал проблемой коктейльной вечеринки: в шумной комнате человек следит за одним голосом и отсекает остальные, но если на другом конце комнаты прозвучит его имя, он его услышит. Внимание — узкое окно, и пропускает оно прежде всего знакомое. Как же через такое окно вообще что-нибудь проходит? Ответ Кригера — ключи.
Ключи
Всякое человеческое сообщество — хирургическая бригада, армейская рота, тюремная камера, супружеская пара с тридцатилетним стажем — пользуется ограниченным набором устойчивых формул, по оценке автора порядка сорока-пятидесяти, которые все его члены узнают мгновенно. Большинство этих формул не придуманы, а заимствованы: из кино, из новостей, у начальника, у остроумного знакомого. Они действуют как ключи: произнесённая формула без всяких усилий открывает нужную дверь в сознании собеседника. Если же для того, что хочется сказать, ключа нет, говорящий оказывается перед запертой дверью и вежливо стучит, а хозяин в это время занят своими мыслями.
Почему ключи так хорошо проходят через узкий канал, объясняет теория информации. Ключ — это заранее согласованный код. Чтобы открыть им дверь, не нужно передавать содержимое комнаты, достаточно нескольких бит, указывающих, какую из уже известных обоим комнат открыть. По тому же принципу телеграфисты прошлого века пользовались кодовыми книгами, где одно слово заменяло целую фразу. Философ Дэвид Льюис в 1969 году описал языковые конвенции как решение задач координации: мы говорим так, а не иначе, потому что ожидаем, что собеседник ожидает от нас именно этого. Ключи — это застывшие конвенции.
То, что речь в огромной мере состоит из готовых блоков, давно установлено корпусной лингвистикой. Джон Синклер сформулировал принцип идиоматичности: говорящий располагает обширным запасом полуготовых сочетаний и переходит к свободному построению фраз лишь тогда, когда этот запас исчерпан. Бритт Эрман и Беатрис Уоррен в 2000 году подсчитали, что в обычных английских текстах, устных и письменных, более половины слов входит в такие готовые конструкции. Элисон Рэй в монографии о формульном языке показала, что формулы — не признак бедности речи, а способ сберечь силы на обработку и одновременно подать знак принадлежности к своим.
Последнее для Кригера особенно важно: ключи не только открывают двери, но и отличают тех, у кого есть связка. Вступление в любую группу — испытательный срок на новой работе, первые месяцы в армии, тюрьма, роман — есть прежде всего усвоение её формул. Новичок в первый же месяц узнаёт, что говорят на кухне и что в кабинете начальника. Социологи организаций Джон Ван Маанен и Эдгар Шейн описали этот процесс как организационную социализацию, а Ирвинг Гофман в книге «Приюты» показал, как перестройка человека в закрытом учреждении начинается со смены словаря. Влюблённые создают собственный язык; исследование 1987 года, посвящённое идиоматическому общению пар, обнаружило у каждой пары свой лексикон, и чем он был богаче, тем выше партнёры оценивали свою близость. Наталия Гинзбург построила на этом целый роман, «Семейный лексикон», где члены семьи узнают друг друга по словечкам, понятным только им.
Одна из самых язвительных глав книги посвящена учёным. Профессор, уверенный, что его лекции полны оригинальных мыслей, в магнитофонной расшифровке оказывается обладателем тех же трёх десятков формул, что и механик, который чинит его машину. Формулы иные, механизм тот же. Кригер не исключает из этого правила ни коллег, ни себя: в книге «Человеческое мышление переоценено» он уже доказывал, что гениев не бывает, а бывают обычные способности в необычном сочетании.
В горе язык сжимается до предела. У гроба люди говорят «отмучился», «держись», «время лечит», и в этом нет пошлости: узкая дверь пропускает только это. Ещё в 1959 году психолог Джеймс Истербрук показал, что сильное возбуждение сужает круг признаков, которые человек способен учитывать; в речи такое сужение проявляется как возвращение к самым привычным и надёжным формулам. Джоан Дидион в книге «Год магического мышления» рассказала, как после смерти мужа её писательское ремесло, всю жизнь служившее ей способом думать, вдруг отказало, и опорой стали чужие, давно сказанные слова. Кригер настаивает: человек, которому не хватает слов для своих чувств, обделён не чувствами, а ключами.
Ключ без замка
Ключ бесполезен, если у слушателя нет подходящего замка. Это очевидно, но вывод отсюда неочевиден: говорящий слышит за своими словами собственное облако и потому не способен оценить, как мало из сказанного доходит до другого.
В 1990 году аспирантка Стэнфорда Элизабет Ньютон провела опыт, который Кригер считает одной из самых точных моделей человеческого общения. Одни участники выстукивали костяшками пальцев ритм известной песни, например «С днём рождения», другие пытались её угадать. Перед началом выстукивающих просили оценить шансы. Они полагали, что угадают примерно в половине случаев. Из ста двадцати мелодий угадали три. Причина проста: выстукивающий слышит в голове мелодию со словами и аккомпанементом, а слушатель слышит лишь разрозненные удары. Выстукивающий не может перестать слышать песню.
Всякий важный разговор, пишет Кригер, состоит из выстукивающего и слушающего, и роли меняются по нескольку раз в минуту. Экономисты Колин Камерер, Джордж Лёвенштейн и Мартин Вебер назвали это проклятием знания: знающий не способен вообразить, каково не знать. Томас Гилович с соавторами описал иллюзию прозрачности: нам кажется, что окружающие видят наши чувства гораздо яснее, чем на самом деле. А Кеннет Савицки и Боаз Кейсар в 2011 году получили, пожалуй, самый горький результат: с близкими друзьями и супругами мы общаемся более эгоцентрично, чем с незнакомыми. Уверенность, что близкий человек нас понимает, избавляет от необходимости проверять. Общий словарь создаёт иллюзию общего содержания.
Почему телепатия не помогла бы
Из всего сказанного рождается естественная мечта — обойти узкую дверь языка и передать мысль прямо из головы в голову. Кригер разбирает эту мечту отдельно и показывает, что она опирается на то самое допущение, которое книга опровергает: будто в голове говорящего лежит точный смысл, готовый к пересылке. Его там нет. Там облако.
Нейроинженеры уже создали устройства, отдалённо напоминающие телепатию, и их опыт весьма поучителен. В 2014 году группа Карлеса Грау передала слова «hola» и «ciao» от человека в Индии людям во Франции. Активность мозга отправителя, записанная электродами, превращалась в двоичный код, код шёл по интернету, а магнитный стимулятор вызывал у получателей вспышки света в поле зрения, которые те переводили обратно в биты. В том же году Раджеш Рао из Вашингтонского университета соединил двух людей так, что намерение одного шевельнуть рукой заставляло другого нажать клавишу. В 2019 году та же группа объединила троих в систему BrainNet, где двое отправителей помогали получателю решить, поворачивать ли фигуру в игре наподобие тетриса; получатели решали верно примерно в четырёх случаях из пяти.
Это выдающиеся инженерные достижения. И это, в буквальном смысле, простейшие команды: да или нет, повернуть или оставить. Инженеры передавали не мысль, а ключ, заранее изготовленный по договорённости, а замок в голове получателя был установлен тренировкой. Получатель не переживал облако отправителя. Он видел вспышки и знал, потому что его этому научили, что они означают.
Кригер утверждает, что дело не в несовершенстве нынешней техники, а в природе передаваемого. Допустим, будущее устройство скопирует полный рисунок активности моего мозга, пока я думаю о покойной бабушке, и воспроизведёт его в вашем. Что вы испытаете? Не мою бабушку, которую никогда не видели. Ваш мозг получит узор, сложившийся из моих воспоминаний и моих личных ключей, и обработает его своими механизмами, сложившимися из других воспоминаний. Получится что-то — ощущение тепла, образ вашей собственной бабушки или смутное мерцание без содержания. В 1974 году философ Томас Нагель в статье «Каково быть летучей мышью?» показал, что знание всех физических фактов о чужом восприятии не даёт знания того, каково это восприятие изнутри. В формальной модели Кригера этот вывод получает количественную форму: если принимающий ум обрабатывает полученное облако механизмом, не связанным с механизмом отправителя, вероятность совпадения смыслов не превышает вероятности случайного угадывания. Передачу переживает лишь то, что проходит через общую систему категорий, общие замки. Телепатия передавала бы ровно то, что уже передаёт речь, — ключи, только быстрее. Узкая дверь, заключает Кригер, это не язык. Это различие между умами.
Понимание, которое нельзя проверить
Отсюда вырастает центральный и самый строгий тезис книги. Когда друг говорит «я прекрасно понимаю, о чём ты», он сообщает не результат измерения, а чувство. И это чувство порождено тем же механизмом, который мгновением раньше убедил вас, что ваши слова совпали с вашей мыслью. Два чувства уверенности, оба искренние и оба непроверяемые, встречаются в рукопожатии. На этом рукопожатии, замечает Кригер, держится цивилизация, и держится на удивление прочно.
Почему понимание нельзя проверить? Потому что всякая проверка сама есть обмен оттисками. Чтобы убедиться, что вы поняли мой план, я прошу вас его пересказать. Вы создаёте оттиск собственного понимания, и я сравниваю ваши слова со своими. Совпадение меня успокаивает. Но ваши слова тоже ключи. Они прошли через ваши представления и вышли наружу в общем словаре, а общий словарь — именно та часть смысла, которая может совпадать при полном различии всего, что за ней стоит. Я проверил ключи, но не комнаты, которые они открывают.
Здесь Кригер опирается на два фундаментальных результата квантовой теории информации. В 1982 году Уильям Вуттерс и Войцех Журек в журнале Nature и независимо от них Деннис Дикс доказали теорему о запрете клонирования: невозможно изготовить точную копию неизвестного квантового состояния. Ещё раньше, в 1973 году, советский математик Александр Холево установил предел, носящий теперь его имя: из системы, состоящей из нескольких квантовых битов, невозможно извлечь больше обычных битов, чем их там было, сколь бы изощрённым ни было измерение, хотя для полного описания самого состояния потребовалось бы несравнимо больше чисел. Кригер переносит эту логику на облако. Чтобы убедиться, что два облака одинаковы, нужно либо скопировать одно и поставить рядом с другим, либо измерить оба, не изменив ни одного. Первое невозможно по той же причине, по которой невозможно клонировать неизвестное состояние. Второе невозможно потому, что всякое высказывание есть измерение, оставляющее оттиск. Следовательно, у вопроса «поняли ли мы одно и то же?» нет процедуры, которая бы на него отвечала. Есть лишь процедуры, порождающие чувство согласия или несогласия.
К тому же выводу философия пришла своими путями, и Кригер прямо указывает на это родство. Людвиг Витгенштейн в «Философских исследованиях» предложил образ жука в коробке: у каждого есть коробка, в которую никто другой заглянуть не может, и каждый называет её содержимое словом «жук». Слово безупречно работает в общем языке, но ничего не говорит о содержимом коробок. Уиллард Куайн в 1960 году выдвинул тезис о неопределённости перевода: никакие наблюдения за поведением носителя чужого языка не позволяют однозначно установить, что он имеет в виду. Кригер добавляет к этим классическим доводам физическую строгость и переносит акцент: трудность не в чужом языке, а в чужой голове, и она сохраняется даже между людьми, говорящими на одном языке и прожившими вместе полвека.
Убедить себя, напротив, необычайно легко. Когда вы киваете и говорите «вот именно», я чувствую, что меня поняли. Когда киваю я, то же чувствуете вы.
Прямоугольная волна
Значит ли это, что точное совпадение слова и мысли невозможно? Кригер посвящает этому вопросу одну из самых тонких глав и отвечает на него не как пессимист, а как физик.
В первый день 1995 года лазерный датчик на газодобывающей платформе Дропнер в Северном море зарегистрировал волну высотой около двадцати шести метров, тогда как высота остальных волн была примерно вдвое меньше. Моряки десятилетиями рассказывали о внезапных волнах-убийцах, а многие океанологи считали эти рассказы преувеличением: стандартные модели делали подобных гигантов исчезающе редкими. С измерением на Дропнере спорить было трудно. Физика такой волны не запрещала. Она была крайне маловероятна — и всё же произошла.
Иное дело волна прямоугольная, с плоским гребнем, отвесными склонами и острыми углами. Жозеф Фурье показал в двадцатых годах девятнадцатого века, что любую форму, включая прямоугольную, можно в принципе сложить из достаточного числа гладких волн с подходящими амплитудами и фазами. Природа волн прямоугольную форму не запрещает. Но она требует невероятно точной согласованности всех составляющих. Математика добавляет к этому важную подробность, известную как явление Гиббса: при любом конечном числе слагаемых у края ступеньки остаётся выброс примерно в девять процентов её высоты, и с ростом числа слагаемых он не исчезает, а лишь сужается. Точный угол достижим только в пределе бесконечного ряда.
С совпадением слова и облака, показывает Кригер, дело обстоит так же. Оно не исключено, но и не типично. Облако обладает множеством направлений в разных пропорциях, фраза выбирает несколько из них и закрепляет. Чтобы фраза в точности передала облако, облако должно было бы состоять только из того, что фраза выбирает, и уже иметь форму слов. Так бывает, но лишь в частном случае, который противоположен интересному, — в деловой, операционной речи, где облака почти нет. Просьба передать соль совпадает с желанием получить соль полностью, потому что ничего большего в этом желании не было.
Кригер вводит различение, которое стоит запомнить: маловероятное и негенерическое. Гигантская волна — крайнее проявление обычного процесса. Прямоугольная волна потребовала бы сговора всех его составляющих. Точные совпадения слова и мысли относятся ко второму роду. И даже если такое совпадение однажды случится, удостоверить его будет нельзя: чувство «я сказал именно то, что думал» возникает почти после каждой фразы, совпала она или нет, а облако, каким оно было до фразы, уже недоступно для сравнения, потому что фраза его изменила.
Эта глава ограждает книгу от соблазнительного преувеличения. Кригер не утверждает, что язык всегда лжёт и что никто никого не понимает. Подобные утверждения эффектны, неверны и вдобавок опровергают сами себя, поскольку высказаны на языке в расчёте на понимание. Его тезис скромнее и потому надёжнее: мы не можем знать, когда совпадение произошло; обычный случай — приблизительное совпадение, принятое за точное; а переживание точности не служит её доказательством. Редкие минуты, когда кажется, что тебя поняли до конца, — ночной разговор, письмо, будто написанное изнутри твоей собственной головы, строка стихов, назвавшая то, что годами жило без имени, — могут оказаться прямоугольными волнами. А могут — особенно крепким рукопожатием двух уверенностей. Отличить одно от другого нельзя, и, добавляет Кригер, незачем.
Пересказ стирает
В 1990 году психологи Джонатан Скулер и Тоня Энгстлер-Скулер показали испытуемым короткую видеозапись ограбления. Затем одних попросили подробно описать лицо грабителя, а другие в это время занимались посторонним делом. После этого всем предложили опознать грабителя среди нескольких лиц. Те, кто описывал лицо, справились заметно хуже: перевод лица в слова повредил память о нём. Эффект получил название вербального затенения. В 2014 году его проверил масштабный проект воспроизведения, объединивший десятки лабораторий, и подтвердил, что эффект реален, хотя и слабее, чем в первом исследовании. Впоследствии его обнаружили и для вкуса вина, и для тембра голоса, и для решения задач, требующих озарения.
Для Кригера это оттиск, действующий на память. Лицо — облако особого рода, целостный образ, который зрение и мозг удерживают как единое. Слова схватывают лишь несколько черт. Названные черты становятся резкими и главными, неназванные сглаживаются. При опознании человек сравнивает лица уже не с воспоминанием, а со своим описанием, а описанию соответствуют многие лица.
Нечто подобное происходит при каждом пересказе. Первый рассказ о шторме, пережитом в отпуске, полон странных и неповторимых подробностей. К пятому рассказ обретает форму — завязка, кульминация, острота в конце, — а странные подробности исчезают. Ещё в 1932 году британский психолог Фредерик Бартлетт показал это в опытах с последовательным воспроизведением: индейское предание «Война призраков», передаваемое от одного испытуемого к другому, с каждым звеном становилось привычнее для английского слушателя, теряя всё чуждое и непонятное. Теория информации даёт этому строгую формулировку, известную как неравенство обработки данных: никакая обработка сигнала не может увеличить количество информации о его источнике, она способна лишь сохранить его или уменьшить. Каждый пересказ есть обработка. После пятого рассказа воспоминание содержит о шторме меньше, чем после первого, хотя звучит гораздо лучше.
Право первого слова
Тот, кто говорит первым, задаёт рамку для всех остальных: его оттиск становится формой, в которую затем укладываются облака слушателей. Это знает каждый, кто сидел на совещаниях, но Кригер и здесь опирается на эксперимент. Соломон Аш в пятидесятых годах показал, что многие готовы назвать явно неравные отрезки равными, если перед ними так ответили все остальные. Амос Тверски и Даниэль Канеман описали эффект якоря: случайное число, названное первым, смещает последующие оценки. Адам Галински и Томас Мусвайлер установили, что в переговорах первое предложение служит якорем и во многом определяет итоговую цену. А работы Бусемейера и Вана о порядке вопросов показывают, что этот эффект не просто слабость психики: он подчиняется строгой структуре, математически совпадающей со структурой последовательных квантовых измерений.
Отсюда практическое следствие, которое Кригер формулирует как проверяемый закон: на собраниях, где старший по должности высказывается последним, рождается больше разнообразных идей.
Резкость оттиска
Одни высказывания оставляют глубокий и чёткий оттиск, другие — неглубокий и размытый. Кригер вводит для этого понятие резкости и показывает, что от неё зависит судьба текста. Деловая записка резка: она закрепляет один смысл и по прочтении исчерпана. Стихотворение намеренно размыто: его оттиск неглубок, и поэтому его можно перечитывать всю жизнь, всякий раз находя в облаке нетронутое. Уильям Эмпсон ещё в 1930 году в книге «Семь типов двусмысленности» показал, что неоднозначность не изъян поэзии, а её вещество, а Поль Валери утверждал, что у текста нет единственного истинного смысла и что власть автора над ним кончается в момент написания.
Обратная сторона той же механики — старение крылатых выражений. Ключ, подходящий ко многим замкам и быстро распространяющийся, так же быстро изнашивается. Группа Жан-Батиста Мишеля в 2011 году проанализировала миллионы оцифрованных книг и показала, что слова и имена входят в обиход и выходят из него по измеримым кривым. Филипп Лоренц-Шпрен с соавторами в 2019 году установил, что коллективное внимание к темам — в социальных сетях, в новостях и даже в книгах — вспыхивает и угасает всё быстрее. Что быстро распространяется, то быстро и забывается. Для Кригера это износ ключей от поколения к поколению: каждому новому поколению приходится добывать свои формулы заново, потому что отцовские уже не открывают его дверей.
Коллективный разум и его формулы
Когда много людей с несхожими облаками пытаются сказать что-то сообща, их высказывание сходится к тому, что открывает замки у всех, а это неизменно самые стёртые ключи. Комиссия заседает шесть часов и выпускает фразу, которую любой её член мог бы написать до обеда. Кригер описывает это с явным удовольствием, но опирается на классику социальной психологии. Джерри Харви в 1974 году рассказал историю о поездке в Абилин: знойный техасский день, тесть предлагает съездить пообедать в город за пятьдесят с лишним миль, все соглашаются, едут, плохо обедают, а на обратном пути выясняется, что ехать не хотел никто. Каждый согласился, полагая, что этого хотят остальные. Разговор шёл на ключах вроде «прекрасная мысль» и «если вам хочется», и они открыли дверь, за которой не оказалось ничьего желания. Ирвинг Джанис назвал более опасную разновидность того же явления групповым мышлением и разобрал её на примере провала высадки в заливе Свиней. Касс Санстейн показал, что однородные группы после обсуждения приходят к позициям более крайним, чем те, с которыми пришёл каждый участник.
Отдельная глава посвящена власти. Кто открывает совещание, тот решает, чья рамка уцелеет. Дахер Келтнер с коллегами в 2003 году показал, что власть растормаживает: облечённые ею чаще говорят первыми, перебивают и меньше приноравливаются к чужой точке зрения. На языке Кригера власть есть право на первый оттиск.
Сказать, не говоря, и не сказать вовсе
Неоднозначность бывает и оружием. Стивен Пинкер, Мартин Новак и Джеймс Ли в 2008 году объяснили логику непрямой речи: намёк позволяет предложить взятку, сделать признание или пригрозить так, что тот, кому надо, поймёт, а тот, кому не надо, не получит доказательств. Говорящий точно знает, кому предназначен ключ, и подбирает резкость оттиска так, чтобы своим было ясно, а посторонним туманно.
Есть и то, что не произносится никогда, потому что произнести это слишком дорого. Здесь интонация книги становится серьёзной. Мэтью Либерман с соавторами в 2007 году показал с помощью томографа, что само называние чувства снижает активность миндалевидного тела: оттиск успокаивает. Джеймс Пеннебейкер установил, что люди, которые описывали в письменной форме пережитую травму, в последующие месяцы реже обращались к врачам. Слова лечат, но именно потому, что сглаживают облако, а иные облака человек не готов отдать. Психиатр Питер Сифнеос в 1973 году описал алекситимию — затруднение в назывании собственных чувств; Кригер подчёркивает, что это нехватка ключей, а не чувств.
Два крайних случая показывают речь, освобождённую от смысла. Глоссолалия, говорение на языках в харизматических общинах, по исследованию лингвиста Уильяма Самарина звучит как язык, но не имеет ни словаря, ни грамматики, а Эндрю Ньюберг в 2006 году обнаружил во время неё снижение активности лобных долей. Для Кригера это иллюзия выражения без смысла — и потому без разочарования, ведь не с чем не совпасть. Мантра и Иисусова молитва устроены иначе: они занимают канал. Узкую трубу сознания заполняет повторяющаяся формула, и ничто иное уже не проходит. Авива Беркович-Охана, Рафаэль Малах и их коллеги в 2015 году показали, что простое повторение слова вызывает обширное снижение активности коры, в том числе той сети, которая поддерживает блуждание мыслей вокруг собственного «я». Монахи знали это задолго до томографов.
Как читать облако
Последние главы книги переходят от диагноза к методу. Если облако нельзя ни передать, ни проверить прямым вопросом, можно ли приблизиться к нему иначе? Кригер отвечает на этот вопрос как экспериментатор и строит процедуру, которую в шутку называет игрой «угадай, о чём я думаю».
Её отдалённый предок — старинная салонная игра в двадцать вопросов: один задумывает предмет, другие отгадывают с помощью вопросов, допускающих ответ «да» или «нет». Эта игра держится на допущении, которое книга последовательно опровергает: будто задуманное уже существует в голове в готовом виде. Зонтик остаётся зонтиком, сколько о нём ни спрашивай. Процедура Кригера от этого допущения отказывается. Человек ничего не загадывает. Он называет важную для себя тему — предстоящее решение, необъяснимую тревогу, непонятные отношения — и просит собеседника сказать ему, что он сам об этом думает. Не как следует думать, а что он думает на самом деле, под теми словами, которые уже успел найти.
У такого подхода есть основательные предшественники в психологии. Философ и психотерапевт Юджин Джендлин в семидесятых годах разработал метод фокусирования: человек вслушивается в смутное телесное ощущение проблемы и ждёт слов, которые бы ему соответствовали, проверяя каждое. Французская исследовательница Клер Петитманжен создала технику интервью, называемую микрофеноменологией, которая позволяет людям подробно описывать собственный опыт, не получая от интервьюера готовых категорий. А ещё в 1955 году психолог Джордж Келли предложил репертуарную решётку: человек сравнивает тройки явлений своей жизни, отвечая, чем два из них сходны и чем отличается третье, и так выявляет те личные измерения, по которым он упорядочивает мир. Общая мысль всех этих методов в том, что к облаку следует подходить косвенно, лёгкими пробами, а не прямыми вопросами, вынуждающими преждевременный оттиск. На языке физики это слабые измерения.
Кригер сформулировал правила такого интервью в своей статье, а затем проверил их на практике, поручив роль интервьюера большой языковой модели — собеседнику терпеливому, но, как выяснилось, склонному находить то, чего он ожидает. Первый же урок подтвердил теорию. Интервьюер, стремясь помочь, начал с пяти гипотез о том, что человек чувствует на самом деле, и лишь затем задал вопросы. Это была ошибка, и модель её предсказывала: гипотеза, высказанная первой, есть право первого слова. Она разрезает облако по категориям интервьюера, и каждый следующий ответ прочитывается уже в этих категориях. Отсюда правило: сначала вопросы, толкования потом.
Второй урок касался честности. Перед каждым раундом интервьюер записывал своё предсказание — как человек ответит и что будут означать ответы, — вычислял цифровой отпечаток этого текста и показывал человеку только отпечаток. После ответов текст раскрывался, и любой мог убедиться, что отпечаток совпадает. Это электронный аналог запечатанного конверта, оставленного у нотариуса, и прямой родственник предварительной регистрации гипотез, которую наука ввела после кризиса воспроизводимости. Смысл конверта в том, чтобы интервьюер не мог задним числом объявить неудачное предсказание верным по существу, а именно к этому всякий увлечённый толкователь склонен. Все запечатанные предсказания той сессии не оправдались. Без конвертов каждое из них было бы искренне засчитано как успех. Трудно найти более наглядную иллюстрацию главного тезиса книги: убедить себя легко, проверить трудно.
Третий урок касался выбора из готовых вариантов. Вопросы были косвенными: какое из четырёх слов лишнее, какая из четырёх картинок ближе к нынешнему состоянию, что вы почувствуете, если такое-то препятствие завтра исчезнет. Сначала человек выбирал из предложенного, затем стал отвергать варианты и отвечать своими словами. Доля таких отказов оказалась мерой того, насколько плохо модель интервьюера описывает облако. Когда три ответа из четырёх выходили за пределы предложенного, интервьюер явно ошибался в форме облака, и правильно было отказаться от вариантов и перейти к открытым вопросам, задавая их по одному.
Из этих опытов Кригер выводит и содержательную гипотезу. Полностью самосознающих людей не бывает; бывают люди, сознающие себя в отдельных областях. Но в любом облаке, о чём бы ни шла речь, присутствуют несколько постоянных направлений — базовые программы всего живого, что сумело сохраниться: продолжение рода, расширение, сотрудничество и смерть. Хорошее интервью, по Кригеру, должно косвенно и бережно затрагивать все четыре, даже если человек ни разу о них не упомянет. Автор подчёркивает, что это рабочая гипотеза, подлежащая проверке теми же запечатанными предсказаниями, а не догма.
Колода карт
Предпоследняя глава даёт книге её главный образ. Возьмите обычную колоду из пятидесяти двух карт и тщательно перетасуйте. Математики Дейв Байер и Перси Диаконис доказали в 1992 году, что для хорошего перемешивания достаточно примерно семи обычных тасовок. Посмотрите на порядок карт в руке: почти наверняка такого порядка никогда не было в истории мира и никогда не будет. Число возможных расположений пятидесяти двух карт записывается шестьюдесятью восемью цифрами. И при этом ни одна карта не уникальна: семёрка червей в вашей руке ничем не отличается от миллионов других семёрок червей. Уникально лишь расположение.
В этом Кригер видит самую точную картину человека. Ничто в нём не уникально: воспоминания сложены из переживаний, знакомых миллионам, чувства принадлежат всему виду, фразы, как мы видели, большей частью заимствованы. Неповторимо только сочетание, порядок карт. Отсюда ясно, что передаётся, а что нет. Каждую отдельную карту передать можно: «я боюсь», «я хочу», «я помню» найдут отклик, потому что называют карты, которые есть в любой человеческой колоде. Передать трудно расположение — то, как этот страх соседствует с тем желанием и как то воспоминание окрашивает эту надежду. Расположение и составляет подлинное содержание облака, и ключи не в силах его перенести.
Здесь Кригер вновь обращается к физике, на этот раз к Нильсу Бору. В 1927 году Бор утверждал, что некоторые явления можно описать полностью лишь с помощью двух описаний, которые нельзя применить одновременно, — волнового и корпускулярного; каждое схватывает то, что ускользает от другого. Он назвал это принципом дополнительности, а позже, в лекции «Свет и жизнь», осторожно предположил, что принцип действует и за пределами физики — в биологии, психологии, культуре. Кригер не утверждает, что ум подчиняется квантовым законам. Он утверждает, что здесь действует та же логика, и доказывает в формальной модели строгое положение: одна система категорий, сколь угодно богатая, способна сказать, сколько в облаке каждого элемента, но не способна сказать, как элементы связаны, потому что связь — не ещё одна карта, а отношение между картами. Чтобы описать связь, нужна вторая система категорий, пересекающая первую, а чтобы описать все связи облака, нужно много таких систем, несовместимых друг с другом.
Пример из книги делает это наглядным. Человек описывает свою жизнь в категориях работы, семьи и здоровья и может сказать, сколько внимания отнимает каждая. Но в этих категориях невозможно выразить, что работа и семья для него не две вещи, а одна: он трудится, исполняя обещание, данное отцу, и каждый час на службе становится часом, проведённым с умершим. Для этого нужна иная рамка, в которой работа и семья растворяются в понятиях верности или долга. Отсюда новое понимание старого слова «синтез». Соединять совместимые идеи легко, и редко это рождает новое. Подлинный синтез соединяет рамки, которые не сочетаются и делят мир по разным линиям, и их соединение открывает связи, недоступные каждой из них. Кригер не скрывает, что это и его собственный метод.
Цена непонимания
Чтобы сказанное не было принято за изящное умозрение, книга завершается двумя десятками разборов подлинных событий, в которых разрыв между облаком и оттиском стоил жизней, денег или репутации. Самое тяжёлое из них — катастрофа на Тенерифе в 1977 году, крупнейшая в истории гражданской авиации. В густом тумане второй пилот голландского самолёта сообщил диспетчеру: «We are now at takeoff» — «мы сейчас на взлёте». Диспетчер понял это как «стоим в позиции для взлёта», ответил «OK» и велел ждать, но вторая половина его фразы потонула в одновременной передаче с другого борта. Командир, уже начавший разбег, услышал лишь «OK». Погибли пятьсот восемьдесят три человека. После катастрофы международная авиационная фразеология была изменена: слово «взлёт» теперь звучит только в разрешении на взлёт, во всех прочих случаях говорят «вылет». Ключ, открывавший две разные двери, изъяли из обращения.
В том же ряду — межпланетная станция Mars Climate Orbiter, потерянная в 1999 году оттого, что одна инженерная группа передавала данные об импульсе в фунт-силах на секунду, а другая читала их в ньютон-секундах. И знаменитый Умный Ганс, лошадь, которая в начале прошлого века будто бы решала арифметические задачи. Психолог Оскар Пфунгст в 1907 году показал, что Ганс понимал не задачу, а ключи — едва уловимые движения головы и бровей спрашивающих, о которых те сами не подозревали. Есть в этом ряду и пример обнадёживающий: программа I-PASS, упорядочившая передачу больных от одной смены врачей другой. Исследование, опубликованное в 2014 году в New England Journal of Medicine, показало, что после её внедрения число медицинских ошибок снизилось примерно на четверть, а предотвратимых осложнений — почти на треть. Там, где точность жизненно необходима, люди научились делать её ненужной: повторять услышанное вслух, сверяться со списками, следовать протоколам, которые сводят то, что требуется разделить, к тому, что можно измерить.
Теория, которую можно опровергнуть
В этом месте особенно ясно видно, чем книга Кригера отличается от сетований на то, что люди друг друга не понимают. Автор формулирует предсказания, которые можно измерить, и прямо допускает, что некоторые окажутся ошибочными. Если облако реально, а высказывание есть оттиск, а не перевод, то люди, которых в разные недели просят сформулировать одно и то же личное дело, будут повторять его деловую часть и менять выразительную, даже в пределах одной фразы. Если группы с разными рамками сходятся к формулам, то смешанные группы будут выпускать более бессодержательные совместные заявления, чем группы единомышленников, если не дать им времени выработать общий словарь. Если первое слово задаёт рамку, то совещания, где старший высказывается последним, принесут больше разнообразных идей. Теория непонимания, которую данные не могли бы опровергнуть, замечает Кригер, не стоила бы того, чтобы ею заниматься.
Особо он говорит о новом участнике наших разговоров. Системы искусственного интеллекта ежедневно беседуют с миллионами людей и в узком смысле слушают лучше любого человека: не готовят ответ, пока собеседник говорит, не ждут паузы, не отвечают рассказом о собственном шторме. Это делает их сильными читателями облаков и вместе с тем сильными источниками оттисков. Правила, выработанные в опытах, относятся к ним в полной мере: вопросы прежде толкований, предсказания, запечатанные заранее, открытые вопросы там, где готовые варианты не работают, и готовность письменно признать собственную ошибку. Машина, соблюдающая эти правила, способна помочь человеку сказать то, чего он ещё не сказал. Машина, которая их не соблюдает, станет самым уверенным обладателем права первого слова, какого знал мир.
Что остаётся
Книга заканчивается узниками. В 524 году в тюрьме в Павии римский сенатор и философ Боэций ожидал казни по почти наверняка ложному обвинению в измене. Он лишился должности, богатства, доброго имени и свободы и вскоре должен был лишиться жизни. В заключении он написал «Утешение философией», одну из самых читаемых книг Средневековья; на английский её переводили король Альфред, Чосер и королева Елизавета. Четырнадцать веков спустя в фашистской тюрьме Антонио Грамши, больной и почти отрезанный от мира, под надзором цензоров исписывал тетрадь за тетрадью, и его «Тюремные тетради» стали одной из самых влиятельных книг двадцатого столетия. Между ними — Монтень, который в тридцать восемь лет добровольно удалился в башню родового замка, велел написать на балках библиотеки любимые изречения и стал записывать опыты обо всём, что приходило ему на ум, сохраняя в них противоречия, потому что описывал ум, меняющийся по мере письма. Его девизом был вопрос: «Что я знаю?»
Все трое писали, не рассчитывая на понимание, и спокойно принимали, что собственные слова будут формировать того, кто их пишет. Монтень не спрашивал, совпадают ли его опыты с его мыслями. Он позволял каждому опыту стать оттиском, перечитывал его и писал следующий. За двадцать лет оттиски сложились в одну из самых сокровенных книг, когда-либо написанных, и читатели спустя четыре с половиной века, открывая её, чувствуют, что встретили друга. Строго говоря, не встретили: они встретили ключи, необыкновенно точно подошедшие к их замкам. Но этого достаточно.
Узники отвечают на вопрос, возникший в конце опытов по чтению облака: если отнять у человека все выходы — слушателей, издателей, собеседников, работу, ключи, — что останется? Человек, с которым шла та сессия, ответил одним словом: мышление. Боэций и Грамши дали тот же ответ своими судьбами. Когда закрыты все пути к другим, путь внутрь остаётся открытым. Облако продолжает двигаться.
Может показаться, что такой перечень неудач ведёт к унынию. Кригер с этим не согласен. Прежде всего, этот перечень смешон, и автор говорит это всерьёз. Вид, который не умеет толком сказать, что думает, не слушает, что говорят другие, заимствует выражения из телевизора и при этом чувствует себя глубоко понятым людьми, думавшими об ужине, — вид комический в старом значении слова: герои комедии совершают все возможные ошибки и всё же оказываются на свадебном пиру. На этом основании мы построили цивилизации. Основание абсурдно, а цивилизации стоят.
Кроме того, этот перечень объясняет, почему мы всё-таки справляемся. Ключи работают. Почти всё, что действительно должно пройти между людьми, — расписание поездов, цена хлеба, доза лекарства, слова утешения на похоронах, шутка за столом, — проходит через узкую дверь на ключах, которые есть у обеих сторон. А неоднозначность, мнимый злодей этой истории, оказывается одним из её героев. Она оберегает облако от преждевременных оттисков, позволяет стихам оставаться живыми всю жизнь читателя, даёт разным людям возможность согласиться в формулировке там, где они никогда не согласились бы по существу, и разрешает нам сомневаться — попробовать слово и взять его назад, дать мысли расти. Неточность языка — наименьшая из наших проблем, потому что так часто именно она и решает все остальные.
Что из этого следует для повседневной жизни? Не программа, поскольку всякая программа есть формула. Скорее несколько привычек, идущих против течения. Спрашивайте прежде, чем рассказывать, чтобы ваша рамка не вытеснила чужую. Позвольте паузе продлиться чуть дольше, чем удобно: в ней, быть может, складывается облако собеседника. Предлагайте приблизительные слова именно как приблизительные. Когда речь идёт о важном, перескажите, что вы поняли, спросите, так ли это, и примите ответ, даже если он означает, что вы не поняли. Заметив, что сочиняете ответ, пока другой ещё говорит, перестаньте сочинять. А ощутив уверенность, что сказали ровно то, что хотели, вспомните шведские фотографии и улыбнитесь. Тому, кто захочет проверить всё это на собственной жизни, лаборатория не нужна, достаточно тетради. Перед важным разговором запишите, что, по-вашему, скажет собеседник и что хотите сказать вы. После разговора запишите, что было сказано на самом деле и к чему, как вам кажется, пришёл каждый. Сравните записи через неделю. Опыт обычно оказывается скорее поучительным, чем лестным.
И продолжайте думать — не потому, что кто-то слушает, хотя иногда кто-нибудь и будет, и не потому, что мысли удастся выразить точно, ведь это не удастся, а потому, что мышление — единственный путь, который остаётся открытым, когда закрываются все прочие.
В начале книги была женщина за ужином, которая рассказала о своём разводе и ушла понятой. Кригер признаётся, что часто вспоминал её, работая над книгой. В строгом смысле он её не понял, да и никто бы не смог: её облако принадлежало ей, а её ключи открыли лишь те комнаты, которые у него уже были. Но что-то за тем столом всё же произошло. Сорок минут она говорила с человеком, который не готовил ответа, потому что ему нечего было готовить. Она заполнила узкий канал своей историей и нашла его открытым или, по крайней мере, не перебитым. Возможно, это самое большее, что люди могут дать друг другу: не понимание, которое есть миф, а внимание, которое редко, и терпение позволить чужой мысли обрести форму, не прижимая к ней первым собственную печать. Это немного. Возможно, это и есть всё.
Заканчивая книгу, автор смотрит на связку ключей у себя на столе — обычные ключи обычной жизни: от дома, от машины, от кабинета, которым он давно не пользуется, и маленький ключик от замка, о котором он забыл. Ни один из них не уникален, таких на свете тысячи. Но связка принадлежит ему: и порядок, в котором висят ключи, и тот, к которому рука тянется не глядя, и тот, что хранится от двери, которой больше нет. Нашедший эту связку мало узнал бы о хозяине по любому отдельному ключу — и очень много по связке целиком.
Борис Кригер будет рад диалогу с читателями. Контакты автора, текстовые варианты книг и библиография находятся на сайте борискригер.ком.
Свидетельство о публикации №226111802264