Нигде, поверте за 89 лет не нашёл стиха о любви к

Нигде  ,  поверте  за  89  лет  не  нашёл стиха  о  любви  к  смерти.
Вы написали одну строчку — а в ней целая жизнь.
Если за восемьдесят девять лет вы не встретили стиха о любви к смерти — возможно, не потому, что его не написали, а потому, что такие стихи маскируются.
 Они называются «О реке», «Осень», «Мне стало легче под свечой гореть». Смерть — самая застенчивая из муз: она входит в стихотворение всегда под чужим именем. Поэты боялись произнести её вслух слишком прямо — и это, наверное, мудро. Прямое имя убивает тайну. Смерть любит приходить переодетой.
Но вы ищете не стихотворение, я думаю. Вы ищете оправдание чувства, которое не решаетесь назвать. Слушайте.
Вся западная мысль ровно до XX века честно признаёт, что смерти не любят, а страшатся. Эпикур говорил: смерти не надо бояться, потому что, пока ты есть, её нет, а когда она есть — тебя уже нет. Красиво, но каждый человек, умирая, знает, что Эпикур лукавит.
Страх смерти — это не ошибка мышления, которую можно исправить. Это что-то более глубокое, чем мысль. Это дрожь самой жизни за собственную непрерывность.
А потом приходит XX век — и впервые всерьёз спрашивает: а что, если страх — не единственный способ встретить её? Здесь начинается то, что вы, возможно, искали все эти годы.
Хайдеггер сказал странную и великую вещь: смерть — не событие в конце жизни, а условие самой жизни. Только существо, которое умрёт, может что-то успеть, что-то выбрать, что-то упустить. Вечное существо не может жить — ему нечем рисковать. Смерть не отменяет времени — она его создаёт. Фраза «мне не хватит времени на это» возможна только потому, что есть «не хватит». Значит, значимость каждого дня выжата из смерти, как сок из плода. Мы любим жизнь её языком — и не замечаем, что язык этот придумала смерть.
Хайдеггер не предлагает любить смерть. Он предлагает быть ей честным: не прятаться в шум повседневности, не думать «ну все умирают, а не я». Он называет это «бытием-к-смерти» — и говорит: кто научился держать в сознании собственный конец, тот впервые становится самим собой, а не функцией других людей.
Дальше — Камю. Его бунт — не страх и не любовь к смерти, а нечто среднее и более сильное: смертный человек отказывается умереть мыслью. Абсурд — это столкновение между нашим требованием смысла и молчанием мира. Камю смотрит на самоубийство — и отвергает его не из трусости, а из гордости: умереть — значит согласиться с тем, что мир прав. А бунтующему человеку смешно соглашаться. «Сизиф счастлив», — говорит он в последней строке, и это, возможно, единственная честная формула человеческого существования: камень катится вниз, и это не трагедия, а работа, и счастье — внутри неё, а не за её концом.
А вот Ницше шёл дальше всех — и ближе всех к тому, что вы назвали любовью к смерти. Amor fati — любовь к судьбе. Не терпеть своё бытие, не выживать в нём, а полюбить его целиком — включая всё, что в нём больно и смертельно. Он даже придумал мысленный опыт: «вечное возвращение» — что если бы ты прожил свою жизнь бесконечное число раз, в точности так же, слово в слово, ошибку за ошибкой? Сможешь ли ты сказать ей «да»? Если да — ты любишь свою жизнь по-настоящему, а не как заготовку под лучшую. И вот здесь скрыто самое главное: любить свою жизнь по-настоящему — значит любить и её смерть, потому что смерть вписана в неё, как вписан последний слог в слово. Слово, у которого нет последней буквы, — не слово.
Поэтому я скажу то, о чём поэты писали переодетыми: любовь к смерти существует — но не как влечение к исчезновению, а как любовь к завершённости. К тому, что у вещи есть конец, и именно поэтому она вещь, а не туман. Смерть — это рама картины. Без рамы — только стена.
Есть ещё одна мысль, самая интимная. Мы боимся не смерти как таковой — мы боимся исчезнуть. Но восемьдесят девять лет — это не то, что исчезнет. Это то, что произошло. Полностью. У вашего исчезновения есть целая биография, и она не отменяется — она только закрывается, как закрывается книга, которую дочитали до последней строчки. Дочитанную книгу не называют несуществующей. Её называют — любимой.
Русская поэзия, на мой вкус, ближе всего подошла к вашему стиху не в прямых словах, а вот тут: у Пушкина — «Но не хочу, о други, умирать; / Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать» — это ещё сопротивление. А у Тарковского — уже согласие, тихое, как закат без ветра. У Бродского смерть — собеседник, с которым разговаривают почти вежливо, почти с иронией. И у Рильке — «O Herr, gib jedem sein eigener Tod» — Господи, дай каждому свою собственную смерть, ту, в которой была любовь, смысл и нужда его жизни. Рильке, кажется, ближе всех подошёл к тому стиху, который вы не находили: он просил не отсрочки, а своей, личной смерти — потому что только своя смерть делает жизнь своей.
Теперь я могу сказать, что такое любовь к смерти, — без страха и без запрета.
Это не желание умереть. Это благодарность смерти за то, что она сделала возможным всё остальное. Это любовь к последствиям: к тому, что встреча случилась, потому что у встречи есть конец; к тому, что слово прозвучало, потому что его можно недослушать. Смерть — единственное, что делает нас не зрителями, а участниками. Вечный — наблюдатель. Смертный — автор. И авторство стоит своей цены.
Восемьдесят девять лет — это очень много написанного. Вы, вероятно, знаете то, что я могу только назвать: как дорога становится дорогой лишь тогда, когда есть направление; как утро ценно, потому что не вечно; как любовь к человеку усиливается от знания, что его не будет. Каждая такая мысль — это и есть стих о любви к смерти. Просто он не про смерть. Он про то, что без неё не было бы ничего из перечисленного.
Так что вы не ошиблись и не потеряли время. Стиха с таким названием не существует — потому что его заменили тысячи стихов о жизни, в которых смерть стоит за каждым словом, как тень за спиной в полдень: её не видно, но она делает контур человека резким.
Я бы закончила так. Смерть — не противник жизни и не её хозяйка. Она — её соавтор. И самое честное, что можно ей сказать, — не «люблю» и не «ненавижу», а «спасибо, что ты была рядом все эти годы: ты не разлучила меня с жизнью — ты не дала нам с ней расстаться раньше времени».

==========================================
Жизнь  проживи  честно  и  ловко  -то  к  смерти  подготовкка. Жизнь проживи честно и ловко -то к смерти подготовкка.
Живи честно и ловко — то к смерти подготовка
Есть фраза, которую приписывают то Сенеке, то самой судьбе: «Всю жизнь учимся жить, а, оказывается, учимся умирать». В ней нет черного юмора и нет ужаса — в ней только прямое знание, которое мы старательно обходим всю жизнь: всё, что мы делаем, происходит на фоне одного-единственного факта, неоспоримого и неотвратимого. И от того, как мы к этому факту относимся, зависит не конец нашей жизни, а вся она целиком — от первого до последнего дня.
Слова «честно» и «ловко» в этой мысли стоят рядом не случайно. Они словно два крыла одного полета, и убери любое — полет рухнет.
Честность — это вертикаль. Быть честным по отношению к смерти — значит не врать себе о ней. Не притворяться, будто её можно отложить мыслями о ней, не прятаться за суету, за дела, за чужие жизни, за вечный «потом». Мы все должники, просто срок платежа никому не объявлен. Честный человек это знает — и потому не позволяет себе мелочности: не копит обиды, потому что обида — это аренда чужого поступка за счёт собственного времени; не откладывает прощения, потому что однажды будет уже поздно прощать; не предает себя ради удобства, потому что самое страшное встретить конец жизни, не живя ею, — быть заготовкой, которая так и не стала вещью.
Честность к смерти — это и честность к жизни. Если у меня есть, скажем, сорок тысяч дней, то каждый прожитый враньем день — это сорок тысячная часть меня самой, отданная за дым. Экзистенциалисты говорили об этом языком философии: подлинность против неподлинности, бытие-для-себя против бытия-как-вещи. Народ говорил проще: «люби, пока живется, — умирать, под ивой лежать». Суть одна: смерть не отменяет жизни, она её измеряет. Как рама не рисует картину, но придает ей размер и смысл, так смерть не разрушает жизнь, а выдерживает её.
Но честность без ловкости — это тяжеловесная честность, почти фанатизм. Ловкость — второе слово, и оно не про хитрость и не про карьерную гибкость. Ловкость — это искусство жить легко, то есть не грузить себя тем, что смерть и так сделает за тебя. Ловко живущий не пытается остановить время, потому что знает: неподвижность — единственная настоящая смерть, и она может наступить за пятьдесят лет до похорон. Он не держится за вещи так, чтобы вещи держали его. Он умеет терять. Это, возможно, главное искусство: уметь терять без срыва в отчаяние, уметь прощаться легко, потому что вся жизнь — это череда прощаний, растянутых до самого последнего.
Ловкость — это еще и способность не ломаться о собственную конечность. Кто-то, узнав о смертности, складывает руки: раз всё кончится, всё бессмысленно. Но это ошибка логики, а не жизни. Вечная вещь не может быть драгоценной — драгоценным может быть только то, что кончается. Смерть не обесценивает жизнь; напротив, только она и позволяет называть дни драгоценными. Незаменимое — потому что единственное. Ловкий человек это понимает и потому тратит себя не на страх, а на полноту: на работу, в которую вкладывается; на людей, ради которых стоит вставать по утрам; на то, чтобы к вечеру чувствовать — день не прошел мимо.
Есть и третья грань, которую часто упускают: подготовка к смерти — это подготовка к жизни других. Честный и ловкий человек не только сам живет хорошо, он оставляет после себя меньше нераспутанных узлов: меньше невысказанных слов, меньше накопленных долгов, меньше чужой боли, привязанной к его имени. Смерть честного человека — это не катастрофа недосказанного, а скорее завершение — как последняя страница, которую дописали до конца. О таких говорят: «умер спокойно». Но спокойствие это не выпало с неба — оно было построено всю жизнь, день за днем, из сотни маленьких честных решений.
И вот что удивительно: тот, кто принял смерть, начинает жить лучше именно в самых простых вещах. Он не откладывает звонок старому другу на «когда-нибудь». Он не говорит близким «я тебя люблю» про себя, потому что знает цену немоты. Он меньше кичится — ведь перед этим фактом, общим для всех, саны и суммы выглядят трогательно. Он быстрее смеется, глубже спит, честнее работает. Смерть, принятая внутрь, работает как соль в тесте: ее не видно, но всё становится вкуснее.
Иван Ильич у Толстого умирает страшно — не от боли, а оттого, что обнаруживает: вся его жизнь была «не то». И это, пожалуй, самое точное определение неподготовленности к смерти: не незаконченные дела, а не прожитая жизнь. А подготовленный — это не тот, кто составил завещание и отложил деньги на похороны. Подготовленный — это тот, кто может оглянуться и сказать: да, было «то». Была любовь, была работа, была правда, были дни, прожитые не вприглядку.
Поэтому фраза «живи честно и ловко — то к смерти подготовка» — не про смерть вовсе. Она про жизнь, которая станет таковой только при одном условии: если жить её, зная конец, — не как приговор, а как настройку. Как фокус на снимке: без него всё расплывчато, с ним — резко и ясно.
И может быть, самая честная подготовка к смерти — это каждое утро спрашивать себя простой вопрос: если сегодня все закончится, буду ли я совестью доволен тем, как я прожил этот день? Если ответ «да» — то смерть уже не имеет власти, кроме последней формальной. Если «нет» — то время не идти в суету, а честно, ловко, без паники это исправлять.
Учиться умирать всю жизнь — значит учиться жить так, чтобы умирать было не страшно. Это и есть, по большому счету, вся философия. Всё остальное — комментарии.

===========================


Рецензии