***

Варфоломеев  Е П  в литературе.
________________________________________
Слово как поступок: Е. П. Варфоломеев перед лицом существования
I. Писатель, выношенный трудом
Есть писатели, которых читают ради сюжета. Есть писатели, которых читают ради стиля. И есть писатели, к которым возвращаются ради одного вопроса — того, который они однажды задали и не дали на него готового ответа. Евгений Павлович Варфоломеев (род. 1937, Борисоглебск) — писатель третьего рода.
Его биография сама по себе — экзистенциальный документ: землекоп, бетонщик, лесоруб, таксист, слесарь-сборщик, преподаватель кафедры боевых машин, а с 1993 года — туляк, общественный деятель и глава Тульского филиала Донской Казачьей Академии.
Человек, много лет работавший телом, обращается к слову — и в его слове остаётся тяжесть и конкретность физического мира.
 Его афоризмы не витают в эмпиреях: они пахнут цехом и полевым станом.
Это не литературная поза, а след труда, оставшийся в языке.
 Экзистенциализм настаивал: существование предшествует сущности — человек сначала живёт, а потом объясняет, как он жил.
 Варфоломеев — живое тому доказательство: его сущность (писатель, философ, «буквечник», как он себя называет) выросла из прожитого, а не из вычитанного.
II. Прозаизм: форма как ответ на бытие
Визитная карточка автора — созданный им жанр прозаизмов: коротких прозаических миниатюр, совмещающих афоризм, пословицу, поговорку и поэтическую строку, часто с внутренней рифмой. Главный труд — «Созерцание выше знания», сборник из 20 тысяч таких высказываний, выдержавший шесть изданий; последнее вышло в Туле в 2012 году (387 страниц, цикл «Кропотливый поиск Истины»). proza.ru +1
Само название — уже не заглавие, а философский вердикт.
Созерцание выше знания — это полемика со всей западной традицией, где знание меряют доказательством.
 Варфоломеев утверждает: истина не выводится, она встречается; её нельзя передать — её можно только прожить.
Это прямая перекличка с тем, что экзистенциализм называл неприкосновенностью личного опыта: истина существует не в формуле, а в акте понимания.
 Философия, которая сообщает истины, мертва; она может только спровоцировать встречу человека со смыслом.
Отсюда принципиальная «нетрансляционность» его текста: он не объясняет — он вменяет.
 Читатель обязан ответить внутренним «да» или внутренним «нет».
III. Слово как экзистенциальный поступок
Центральная категория Варфоломеева — энергия слова.
Мысль и слово, сознательно обращённые к другому, несут ему добро или зло — в зависимости от вложенного содержания.
 В экзистенциальной оптике это радикально: слово — не метка на вещи, а поступок. Речь всегда есть действие, и говорящий отвечает за него перед совестью и Богом.
 Эта мысль глубоко русская — она звучит у Флоренского и Трубецкого в традиции «осторожного слова» — и перекликается с теорией речевых актов Остина: сказать — значит сделать.
Называя мир, человек отчасти его создаёт — и потому несёт ответственность за способ именования. Варфоломеевская метафора «окучивать слово» передаёт этот труд удивительно точно: «Сижу на облучке, как кучер, и слово смыслами окучиваю».
 Окучивать слово — значит не позволять ему зарастать штампами, возвращать ему живую почву опыта. В эпоху, когда язык превратился в поток информации и шум, Варфоломеев совершает противоположный жест: он останавливает слово и разглядывает его корень, как ювелир — камень.
 Это жест, родственный хайдеггеровской мысли о языке как «доме бытия».
Нельзя сказать, что его лингвистическая концепция доказана академически — но литература и не обязана доказывать.
 Она обязана показывать.
И его тексты показывают: если в слове живёт смысл, то работа со словом — это работа с самим бытием.
IV. Три экзистенциала: конечность, совесть, общинность
Если свести содержание творчества к нескольким экзистенциальным водоразделам, получится три опоры.
Конечность и душа.
 «Жизнь бренна — душа самоценна» — не благочестивая банальность, а формула экзистенциального разделения: время принадлежит смерти, душа — нет.
 Вся афористика Варфоломеева держится на этом разрезе между тленным и нетленным.
Совесть как связь.
«Совести вязь — обратная с Богом связь» — редкая по точности формула.
Совесть здесь не внутренний судья в духе Фрейда и не «голос рода» у Хайдеггера, а канал связи: способ оставаться на линии.
Экзистенциализм говорил о совести как о призыве к подлинности — Варфоломеев даёт этому призыву религиозное разрешение, но структура та же: совесть — не свод правил, а живое отношение, которое можно либо поддерживать, либо обрывать.
В мире, где человек постоянно «на связи» с сетью, формула читается с горькой иронией: так в чём же мы держим связь на самом деле?
Общинность и беспредельное.
«Общинный стог — выживания залог»: против мифа о человеке-одиночке — опыт коллективного выживания.
 Это не ностальгия, а экзистенциальная позиция: быть человеком — значит быть с людьми.
А «Настанет век — возвратится в беспредельное человек» даёт конечной жизни метафизическое продолжение — и тем самым ответ на главный вопрос: чем я занят между рождением и смертью?
Отдельная тема — имя.
 Назвать человека по имени у Варфоломеева значит признать его право быть частью мира.
Имя — это признание того, что другой меняет мир одним своим появлением; в именовании рождается сама возможность быть.
V. Молчание как условие подлинности
Удивительно, что у мастера десятков тысяч слов ключевым оказывается молчание: «Паче чаяния лучшее слово — молчание».
 Молчание здесь — не отсутствие речи, а пространство, в котором зреет смысл; пауза, позволяющая услышать то, что нельзя выразить сразу.
 В экзистенциальном измерении это форма ответственности: не говорить ради слов, не прятаться за готовыми клише, не подменять живой опыт удобными формулировками.
 А когда слово всё-таки звучит — оно должно быть достойно этой тишины.
VI. Пределы: между харизмой и самоповторением
Было бы нечестным — а значит, не философским — не сказать о границах. Творчество Варфоломеева несёт двойственность, свойственную всякому «кустарнику духа».
 С одной стороны — подлинность: живой опыт, самодельная форма, отказ от чужих шаблонов. С другой — риски: монологичность (его тексты почти не спорят с читателем, они изрекают) и самоповторение, неизбежное в огромном корпусе миниатюр. Академическое литературоведение к такому проекту относится с настороженностью — ему нужны воспроизводимость и проверяемость.
Но экзистенциальная оптика вправе мерить текст не линейкой стиля: он не обогатил русскую литературу новым художественным миром, но обогатил её голосом человека, сжавшего свой опыт бытия в формулы и отдавшего их читателю как рабочий инструмент.
VII. Итог
Философия Е. П. Варфоломеева — это философия слова как экзистенциального события.
Смысл не хранится в словаре и не рождается в изоляции — он возникает в напряжённой встрече личного опыта и языковой материи.
 Душа — не часть биографии, а то, что переживает биографию.
Время принадлежит смерти, слово — человеку, совесть — связи с беспредельным.
В истории литературы останутся не столько его формулы, сколько сам жест: человек, проживший жизнь физическим трудом, осмелился работать с самим языком бытия — и оставил потомкам не трактат, а зеркало, в котором нельзя посмотреться нейтрально.

======================


Рецензии