Золотая ручка
Начнём с того, что Софья Блювштейн врала всю жизнь. Врала красиво, вдохновенно, с огоньком. И когда она, уже старухой, диктовала кому-то свои показания, она врала и там. Поэтому всякий, кто берётся рассказывать её биографию, оказывается в положении человека, которому предложили собрать пазл, где половина деталей от другой картинки, а четверть — просто нарисована от руки.
Так что запомните главное правило: в этой истории правда и вымысел идут под ручку, и никогда не знаешь, кто из них кого ведёт.
Начнём с рождения.
________________________________________
По судебным документам, она родилась в 1846 году в местечке Повонзки под Варшавой, в еврейской семье, и в девичестве носила фамилию Соломониак. А вот по её собственным показаниям — уже при крещении, в 1899 году, — выходило, что родилась она в 1851-м и не где-нибудь, а в самой Варшаве. Пять лет разницы и другой город.
Пять лет — это, в общем, немного. Особенно для женщины. Особенно если учесть, что к концу жизни она сбавляла не годы, а, наоборот, решила их сбросить. Но факт остаётся фактом: первое, что мы знаем о Софье наверняка, — это то, что она соврала о первой же вещи, о которой вообще можно соврать. О дате собственного рождения.
Дальше — больше.
Родителей она потеряла рано. Девочку взяла на воспитание мачеха — женщина, судя по всему, незлая и неглупая, потому что увезла падчерицу в Одессу и дала ей образование. Настоящее. Не просто «читать-писать», а с иностранными языками. Софья знала их несколько. Это вам не хухры-мухры. Это, если хотите знать моё мнение, и стало её главным капиталом — не руки, не красота, не наглость, а языки. Потому что язык — это ключ к любому обществу. Заговори с человеком на его языке — и он твой. Особенно если говоришь ты лучше, чем он.
Вот тут, в Одессе, она, вероятно, и сменила имя. И не в последний раз.
________________________________________
Одесса тех лет была городом, в котором жулики чувствовали себя как рыба в воде. Вернее, как рыба в очень тёплой, очень мутной и очень оживлённой воде. Порт, таможня, приезжие, купцы, контрабанда, слухи — всё это варилось в одном котле и пахло большими деньгами. Если человеку суждено было стать аферисткой, то лучшего места для начала карьеры не придумаешь.
И вот тут — первая кража.
Говорят, она совершила её ещё подростком. Кого обокрала, при каких обстоятельствах — история умалчивает. Известно только, что наказания она избежала. Что ж, уже тогда было видно: девочка понимает, что делает. Или, вернее, понимает, как делать так, чтобы не поймали.
Дальше — замужество. Первое. Брак не сложился. Софья сбежала и вернулась к тому, что у неё получалось лучше всего, — к аферам. Муж, надо полагать, остался в недоумении. Или, может быть, вздохнул с облегчением. Мы не знаем.
Знаем другое: фамилии посыпались одна за другой. Розенбанд. Рубинштейн. Школьник. Бринер. А последним официальным мужем стал Михель Блювштейн — карточный шулер. Вот это был союз по любви. Не в смысле «по любви к человеку», а в смысле «по любви к ремеслу». Два профессионала нашли друг друга. Чем не счастье?
От разных браков у неё родились дочери. И дочери, что характерно, потом помогали матери в аферах. Семейное дело. Династия. Мама — королева перевоплощений, дочки — юные принцессы. Прелестно.
________________________________________
И вот тут надо сказать одну вещь, без которой вся эта история не имеет смысла.
Софья Соломониак, в девичестве, в замужестве Розенбанд-Рубинштейн-Школьник-Бринер-Блювштейн, была не просто воровкой. Она была артисткой. Причём артисткой до мозга костей, а не до карманных часов.
Возьмите любую её аферу — и вы увидите в ней театральную постановку. Есть сценарий. Есть режиссёр (она сама). Есть декорации (ювелирная лавка, генеральский номер, приёмная врача). Есть актёры второго плана — нанятые за небольшие деньги ребёнок, старик, слуга. И есть главная роль. Всегда главная. И всегда — она.
Вот почему её и назвали королевой перевоплощений. Не потому, что она здорово переодевалась. Переодеваться умели многие. А потому, что она умела убедить весь зал, что происходит на самом деле то, что она изображает. Ювелир верил в светскую даму. Генерал верил в сильфиду. Психиатр верил в безумного мужа. Все верили. Потому что она верила сама. В момент игры она была не Софьей, которая пришла воровать, а той, за кого себя выдавала. Настоящей.
А теперь к предметам. Их у неё, по совести, было два — и оба символичны.
Первый — золотой перстень-печатка. Тяжёлый, солидный, с вензелем. Такие носят не для красоты, а для веса. Такой перстень на пальце женщины — это не украшение, это подпись. Это «я не просто дама, я дама, у которой есть бумаги, дела, знакомства и, главное, деньги». Стоило перстню блеснуть в свете ювелирной лампы, и половина работы была сделана.
Второй — театральная маска. Я не знаю, носила ли она её буквально. Скорее всего нет. Но по сути вся её жизнь была игрой в маске. Сегодня — маска аристократки. Завтра — маска простушки. Послезавтра — маска несчастной матери. А под всеми масками — лицо. Одно-единственное. Только кто его видел?
И вот что важно. Пока она была молода и хороша собой, маски её не старили. А с возрастом — и об этом речь ещё впереди — маски начали прирастать. И под конец стало не понять, где маска, а где лицо. Но это потом. Это в пятой главе. А пока — Одесса. Порт. Солнце. Море. И девочка, у которой есть несколько языков, золотой перстень и вся жизнь впереди.
________________________________________
Кто-то скажет: а как же мораль?
А морали нет. Мораль будет в эпилоге, и то боюсь, что и там её будет мало. Потому что рассказ про аферистку, который начинается с морали, — это уже не рассказ про аферистку, а проповедь. А проповеди я не читаю. Я рассказываю.
А рассказывать тут есть что.
Потому что дальше — генерал Фролов, перепутанный номер, сильфида и «гутен морген». И вот уже на этом, первом своём настоящем выходе на большую сцену, Софья Соломониак покажет, на что способна девочка из Повонзок.
Но об этом — в следующей главе.
Глава 2. «Гутен морген», или Сильфида на один вечер
Прежде чем мы войдём в генеральский номер, я должен объяснить вам, что такое «гутен морген».
Не в смысле «доброе утро» — это вы и без меня знаете. А в смысле приёма. Потому что у Соньки, как у всякого большого артиста, был свой коронный номер. И назывался он именно так — «гутен морген». Просто, коротко, по-немецки.
Суть проста. Ночью, когда весь город спит, а гостиницы спят особенно крепко, в коридоре появляется дама. Не воровка. Боже упаси. Дама. В шляпке, с сумочкой, слегка растерянная. Она стучится не в ту дверь, извиняется, краснеет. И — о ужас! — ошиблась номером. Какая неловкость. Какое смущение.
А дальше — дело техники. И обаяния.
Потому что ну кто, скажите на милость, выгонит среди ночи из своего номера хорошенькую растерянную женщину, которая всего лишь перепутала дверь? Особенно если этот кто-то — мужчина. Особенно если этот мужчина — в годах. Особенно если он один в чужом городе, на службе, вдали от жены.
Вот так и действовала Сонька Золотая Ручка.
________________________________________
Генерал Фролов был именно тем, о ком я только что говорил. В годах. В чине. В чужом городе. Один.
И вот ночью, в гостиничном коридоре, — стук. Он открывает. На пороге — женщина. Испуганная, смущённая, с шляпкой в руке.
— Простите… я, кажется, ошиблась номером…
Умело изобразив испуг и крайнее смущение, она сделала шаг назад. И вот тут генерал совершил роковую ошибку всех мужчин в годах: он не закрыл дверь. Напротив — он обрадовался. Такому стечению обстоятельств. Такой нечаянной удаче. Такой, можно сказать, сильфиде, залетевшей в его скучную гостиничную жизнь.
А сильфида, надо отдать ей должное, была хороша. Молода, легка, с той особой прелестью, которая не требует ни бриллиантов, ни объяснений. Она ещё раз извинилась. Она ещё раз смутилась. И — о чудо — осталась.
Через минуту она уже была в его объятиях.
Я не буду вам описывать, что было дальше. Во-первых, я не знаю. Во-вторых, если бы знал, всё равно не стал бы. Скажу только одно: генерал провёл ночь, которую — я в этом уверен — вспоминал потом долго. А как иначе? Не каждый день в гостиничном коридоре встречаешь сильфиду.
________________________________________
А утром генерал Фролов проснулся не один.
То есть проснулся он, разумеется, один. Сильфида упорхнула. Но вместе с ней упорхнуло кое-что ещё. Деньги — из бумажника. Ценные вещи — со стола и из шкатулки. И даже, наверное, те самые часы, которые генерал заводил перед сном и которые ему так нравились.
Генерал сел на кровати. Огляделся. Ощупал себя. Потом — ещё раз. Потом позвал денщика.
— А где… — начал он.
Денщик не знал.
— А где…
Денщик не знал и этого.
Генерал, надо полагать, подумал про себя нехорошее слово. Потом ещё одно. Потом понял, что делать заявление в полицию ему решительно не хочется, потому что как это будет выглядеть, если в деле появится фраза «неизвестная женщина, представившаяся сильфидой»? И было ли вообще что заявлять? Ну, обокрали. Ну, женщина. Ну, ночью. Ну, сама пришла. Словом, к вечеру генерал уже сам себе не был рад, и сделал он ровно то, что делали в такой ситуации все: промолчал, поехал дальше по службе и велел денщику забыть.
Денщик, разумеется, не забыл.
Так «гутен морген» вошёл в историю. И стал фирменным номером Соньки — тем самым, который она потом повторит ещё не раз, в разных городах, с разными генералами, купцами и чиновниками. Потому что номер работал. Потому что рецепт был не в отмычке и не в ловкости рук. Рецепт был в шляпке, в смущении и в умении вовремя сделать шаг назад — чтобы тебя не выгнали, а впустили.
________________________________________
Теперь, если позволите, небольшое отступление.
Меня часто спрашивают: как у неё это получалось? Как человек без образования, без положения, без связей — одна, в чужом городе, среди чужих людей — умудрялся обводить вокруг пальца генералов, ювелиров, докторов?
А ответ, по-моему, прост. У неё не было комплексов.
Понимаете, в чём штука. Обычный человек входит в ювелирный магазин и ведёт себя как покупатель — то есть как человек, который боится, что его обсчитают. Он приценивается. Он сомневается. Он спрашивает «а можно посмотреть вот это?» таким тоном, будто извиняется.
А Софья входила в магазин так, как входила бы хозяйка этого магазина. Причём хозяйка, которая снизошла до того, чтобы зайти к своим приказчикам. Она не приценивалась. Она не извинялась. Она выбирала. Это разные вещи, и они, поверьте, видны с порога.
То же самое с генералом. Она не «соблазняла» его. Боже сохрани. Она просто перепутала номер. А то, что случилось потом, — это была его инициатива, его удача, его ночь. Она позволила ему думать, что это он её выбрал. А на самом деле выбрала она. И в этом была вся Софья.
Хороший актёр, знаете ли, не играет роль. Он в неё верит. И чем сильнее верит сам, тем сильнее верит зал. Софья верила в каждую свою роль до конца. В момент ночного «гутен моргена» она не воровала. Она действительно была растерянной женщиной, которая перепутала дверь. Деньги в бумажнике её потом уже, по ходу пьесы, «случайно» заинтересовали.
Вот и весь секрет. Никакой магии. Просто актёрская школа, которой позавидовал бы любой столичный театр.
________________________________________
А генерал Фролов?
Генерал Фролов, насколько мне известно, так и не написал заявления. И знаете что? Я его понимаю. Потому что в старости, вспоминая этот случай, он, наверное, всё-таки не проклинал Соньку. Ну, поругивал. Ну, вздыхал. Но всё же — в его жизни была ночь, когда в гостиничном коридоре ему встретилась сильфида. А у скольких генералов в его возрасте нет и этого?
Сильфида, конечно, унесла его часы. Но взамен оставила воспоминание. А воспоминание, если разобраться, стоит дороже.
Хотя часы, конечно, тоже было жалко. Это я так, для честности добавляю. Не всякая история должна заканчиваться моралью про воспоминания. Иногда историю стоит закончить просто тем, что часы было жалко.
Но не будем о грустном. Потому что впереди у нас — афера, которая прославила Соньку на всю Москву. Афера с психиатром, с ювелиром, с безумным мужем и с шкатулкой, которую Софья попросила на минуточку, чтобы примерить к вечернему выходу.
Об этом — в следующей главе.
Глава 3. Психиатр, ювелир и безумный муж
Если «гутен морген» был коронным номером Соньки, то афера с психиатром и ювелиром была её бенефисом. Тем спектаклем, после которого публика встаёт и аплодирует, а критики потом пишут: «Она превзошла себя».
Дело было в 1883 году. Москва. Ювелирный магазин Карла фон Меля.
Запомните это имя — фон Мель. Он войдёт в историю. Не потому, что был глупцом. Он глупцом не был, он был уважаемым ювелиром, к которому ходила вся Москва. Он войдёт в историю потому, что оказался в нужное время в нужном месте и с нужной шкатулкой. Иногда история делается не великими людьми, а просто теми, кто вовремя не заподозрил неладное.
________________________________________
Итак, дверь магазина открывается, и на пороге — дама.
Молодая. Элегантная. С тем особым видом, который бывает у женщин, привыкших, что им открывают двери. Представилась она просто и со вкусом: супруга известного психиатра. Фамилию назвала такую, что фон Мель, будучи человеком образованным, instantly её узнал и почтительно склонил голову.
Психиатр — это вам не аптекарь. Психиатр — это доктор для богатых. А значит, семья солидная. А значит, и счёт будет оплачен. А значит, и разговаривать надо не как с покупательницей, а как с благодетельницей, которая делает магазину честь.
Дама прошлась по витринам. Остановилась. Попросила показать одно. Потом другое. Потом третье. Придирчиво посмотрела на бриллианты, наклонила голову, поймала в камне свет. И в итоге выбрала изделий рублей на тридцать тысяч.
Тридцать тысяч!
По тем временам — состояние. На эти деньги можно было купить небольшое имение. Или, если хотите, оплатить четыре года учёбы в университете для десятка студентов. Или — почему бы и нет — приобрести пару приличных домов в Москве.
Фон Мель засуетился. Бумажка, перо, счёт. Дама, однако, остановила его жестом.
— Ах, — сказала она с смущённой улыбкой, — у меня же с собой нет такой суммы. Но это ничего. Мой супруг заплатит. Приходите вечером с изделиями и счётом, я всё покажу ему, и мы немедленно рассчитаемся.
Фон Мель заколебался было — на секунду. Но перед ним стояла супруга психиатра, светская дама, с перстнем на пальце и с такой безупречной речью, что колеблемость показалась ему неприличной. Он поклонился. Договорились.
________________________________________
Вечером фон Мель, приодевшись, с шкатулкой под мышкой и счётом в кармане, отправился к психиатру.
Дверь ему открыла, разумеется, сама дама. Приветлива, свежа, оживлена.
— Ах, господин фон Мель! Как хорошо, что вы пришли. Проходите, проходите. Муж сейчас занят с пациентом — но это ничего, мы подождём. А пока — дайте-ка мне шкатулку. Я хочу примерить колье к вечернему выходу. Только взглянуть, как оно ляжет.
И фон Мель, человек вообще-то опытный, отдал шкатулку.
Подумайте: он отдал тридцать тысяч рублей драгоценностей в руки женщины, которой не знал, в квартире, которую видел впервые, потому что она улыбнулась и сказала «к вечернему выходу». Вот что делает с человеком светская интонация. Вот что делает перстень-печатка. Вот что делает умение вести себя как хозяйка.
Ну, отдал. Сел в кресло. Ждёт.
________________________________________
А теперь — параллельная сцена. И мы перенесёмся в неё, потому что вся соль этой аферы в том, что происходила она в двух комнатах одновременно.
Дело в том, что накануне Софья нанесла визит психиатру. Только представилась она на этот раз — женой ювелира фон Меля.
И пожаловалась.
Ах, доктор. Ах, беда. Мой муж — ювелир, человек уважаемый, но дома — сущий тиран. Представьте: я выбрала у него в магазине украшения на тридцать тысяч. Свои, между прочим, семейные деньги. И что же? Он требует, чтобы я вернула. Он вбил себе в голову, что я его обкрадываю. Он помешался на этом. И вот теперь он, безумный, придёт к вам вечером с какими-то бумагами и будет утверждать, что это я его обманула. Доктор, умоляю вас, не слушайте его. Он болен. Он опасен. Вы же врач, вы поймёте.
Доктор слушал и качал головой. Бедная женщина. Муж-тиран. Помешался на деньгах. Ну что ж, бывает. Он пообещал.
И вот теперь представьте его изумление, когда вечером в его приёмную входит взбудораженный ювелир с претензиями. Входит и начинает рассказывать какую-то безумную историю: женщина, мол, взяла драгоценности, жена психиатра, приходила в магазин, обещала, что муж заплатит, а теперь вот не платит, а драгоценности у неё в шкатулке.
Доктор выслушал. Откинулся в кресле. Посмотрел на фон Меля долгим печальным взглядом.
Бедняга. Совсем плох. То есть, простите, — бедняга не фон Мель, а этот ювелир, которого, дескать, жена обманула. Нет, тьфу, всё наоборот. Фон Мель — жертва. А жертва — вот он, перед доктором, и несёт какую-то околесицу про тридцать тысяч и про жену.
Словом, доктор, будучи психиатром, немедленно распознал классический случай. Синдром. Навязчивая идея. Больной. Тихий, но больной.
________________________________________
Пока доктор и ювелир выясняли между собой, кто из них сумасшедший, в комнатах царила нежная тишина.
Софья вышла примерить колье к вечернему выходу. Вышла — и не вернулась. Потому что вечерний выход у неё, как у всякой светской дамы, был на улице. Там её ждали извозчик, нанятый ребёнок и старик-отец — чтобы, если что, создать убедительную картину. А в шкатулке, которую она несла под мышкой, лежали тридцать тысяч рублей бриллиантов и одна очень хорошая мысль.
Мысль была такая: неважно, сколько докторов и ювелиров в Москве, если у тебя есть две комнаты в одной квартире и умение показать каждой из них своё лицо.
________________________________________
Чем кончилось дело?
Фон Мель провёл в приёмной психиатра, надо полагать, ещё с полчаса. Он кричал. Он размахивал счётом. Он пытался доказать, что он — ювелир, а не сумасшедший. Доктор же, будучи человеком гуманным, предлагал ему сесть, выпить воды и успокоиться, а в конце, надо думать, попросил санитара проводить гостя до экипажа — так, на всякий случай, чтобы тот по дороге не натворил бед.
Понимаете, в чём гениальность этой аферы? Она построена на одном-единственном шарнире — на невозможности доктора и ювелира договориться между собой. Каждый из них был уверен в своём. Ювелир знал, что его обманули. Доктор знал, что ювелир болен. Ни один из них не мог поверить другому — потому что каждый видел перед собой не партнёра по разговору, а больного.
А пока они препирались, Софья уже ехала по Москве с шкатулкой и, надо думать, посмеивалась в шляпку. Потому что это была лучшая шутка, какую Лев Толстой, со всей его философией непротивления, не смог бы придумать: два уважаемых человека в одном городе проводят вечер, доказывая друг другу, что сумасшедший — именно собеседник.
Вот за это её и называли королевой перевоплощений. Не за то, что переодевалась. За то, что заставила весь зал поверить в её пьесу.
________________________________________
Теперь, если позволите, ещё одно отступление — на этот раз про совесть.
Я сказал, что у неё не было комплексов. Но я не сказал, что у неё не было совести. Не спешите с выводами.
Дело в том, что с возрастом Сонька становилась, как ни странно, всё более сентиментальной. Об этом писали многие, в том числе Светлана Хворостихина в книге «Гениальные аферы». И вот вам два случая — не для того, чтобы обелить её, а для того, чтобы вы поняли: она была не машиной для обмана. Она была человеком. Просто очень странным человеком.
Случай первый. Зашла она как-то в гостиничный номер — по работе, разумеется. А в номере спит молодой человек. Лицо у него измученное, тревожное. На столе — письмо, надписанное матери. Сонька, женщина любопытная, письмо прочла. И узнала, что юноша этот проиграл или украл пятьсот рублей и теперь не знает, как жить. Он писал матери, что должен выбрать между тюрьмой и смертью.
Что сделала Софья?
Она оставила на столе пятьсот рублей. Свои. И ушла, не взяв из номера ничего.
Случай второй. После удачной кражи она прочла в газете, что обокрала вдову с двумя детьми. И вернула украденное.
Неужели правда? Кто знает. Но, как гласит пословица, легенды не рождаются на пустом месте. А я вам вот что скажу: в аферистке, которая возвращает деньги вдовам и оставляет пятьсот рублей незнакомым юношам, есть что-то, что не укладывается в учебник криминологии. Это не оправдание. Это просто наблюдение.
И наблюдение это пригодится нам позже — когда речь пойдёт о любви, о предательстве и о кандалах. Потому что именно эта странная сентиментальность и сгубит нашу героиню. Но не будем забегать вперёд.
________________________________________
А пока — вернёмся в Москву, где слава о подвигах Соньки гремит по всему городу. Где о ней уже пишут газеты. Где о ней уже говорят в салонах и в трактирах. Где у неё уже, кажется, всё получается.
И где на её пути — ну конечно же, конечно — появится молодой человек.
Об этом — в следующей главе.
Глава 4. Дело Кочубчика, или Слабость, которая дороже бриллиантов
Про женщин и молодых негодяев написано много. Про женщин, которые из-за молодых негодяев теряют голову, состояние и свободу, — написано ещё больше. Но наша история об этом, и никуда от неё не деться.
Хотя, по совести говоря, я бы с удовольствием обошёлся без неё. Потому что до этой главы Сонька была королевой. А в этой главе она впервые — просто женщина. И вот это «просто женщина» её и сгубило.
________________________________________
Давайте я сначала расскажу, кем был Володя Кочубчик. Потому что без этого вам будет непонятно, зачем умная, холодная, расчётливая аферистка связалась с человеком, от которого за версту пахло неприятностями.
Володя Кочубчик был карточным шулером.
Заметьте — не аферистом. Аферист создаёт иллюзию, разыгрывает спектакль, у него есть артистизм. Шулер же просто передёргивает карту. Это разные ремёсла, и в них разные люди. Аферисты — в масках. Шулеры — за столом. Аферисты — артисты. Шулеры — дельцы. И если аферистка с золотым перстнем может позволить себе быть сентиментальной, то шулер не может. У шулера нет совести по определению. Иначе он просто не выжил бы.
Кочубчик был молодым. Вернее — моложе её. Значительно. А это, как известно, самый опасный возраст для женщины определённого положения, у которой появились деньги и ощущение, что она всё ещё в игре.
Он жил за её счёт. Это было видно всем, кроме неё. Она его содержала. Платила за квартиры, за наряды, за карточные проигрыши. Платила, надо думать, с удовольствием, потому что впервые в жизни ей было кому отдавать. А отдавать — это то, чего не хватало всей её бурной биографии. Она сто раз бежала от мужей, сто раз бросала их, сто раз меняла фамилии. А тут — нашла себе идола, которому можно было служить.
И вот тут наша королева перевоплощений совершила роковую ошибку. Она перестала притворяться.
Всю жизнь она играла роли — одну за другой, с блеском и удовольствием. А с Кочубчиком она впервые позволила себе снять маску. И оказалось, что под маской — обычная женщина, немолодая, уставшая, влюблённая. И самое главное — что маска, снятая вовремя, — это ещё ничего, а вот снятая насовсем — это конец.
________________________________________
С этого момента всё пошло не так.
Кочубчик обходился дорого. Очень дорого. Квартира. Одежда. Экипаж. Проигрыши за карточным столом — которые, разумеется, оплачивала она. И Софья, чтобы поддерживать этот образ жизни, начала красть больше, чем раньше. Гораздо больше. Спешно. Неряшливо.
Полиция, между тем, не дремала. То есть вообще-то она дремала, но кто-то её периодически будил. Слухи о том, что «Золотая Ручка снова работает», доходили до нужных ушей. Правоохранители уже «сели на хвост» — если выражаться языком детективных романов, к которым сама Сонька, боюсь, не была причастна.
А Кочубчик?
А Кочубчик скучал. Ему наскучила богатая покровительница, которая становилась всё старше, всё тревожнее и всё настойчивее. О любви к ней он, разумеется, и не помышлял. Он был молодой мужчина, и его интересовали, как вы понимаете, совсем другие вещи.
И тогда он сделал то, что делают все Кочубчики в таких историях. Он её продал.
То есть сдал полиции. При этом — и это, пожалуй, самая гнусная деталь всей истории — он не просто сдал её. Он прикарманил все её средства и, говорят, купил на них себе дом. Дом, Софья, милая, купил. На твои деньги. И жил в нём, надо полагать, долго и счастливо.
________________________________________
А её арестовали.
Это был не первый её арест. И, к сожалению для неё, не последний. И раньше она из тюрем бегала — талантливо, быстро, с выдумкой. И сейчас, наверное, побежала бы. Но что-то в ней изменилось. Сил было меньше. Воля притупилась. А главное — зачем бежать, если всё равно уже ничего не будет как раньше?
Её судили. Призвали к ответу за всё накопившееся: за ювелиров, за генералов, за шкатулки, за приём у психиатра, за десятки других дел, больших и малых. И приговорили к ссылке на Сахалин. К каторжным работам.
Сахалин. Остров-каторга. Остров, куда ссылали самых отъявленных преступников Российской империи. Остров туманов, холода и безысходности. Остров, о котором Чехов потом напишет книгу, такую мрачную, что её до сих пор боятся читать.
________________________________________
На Сахалин Сонька приехала не сломленной. Она ещё пыталась бежать. И бежала — дважды. И её возвращали — дважды. И в конце концов её заковали в кандалы.
Тут надо остановиться и сказать отдельно.
Она стала первой в России женщиной-каторжанкой в кандалах. Первой. Понимаете? Не первой воровкой — первых было много. Не первой каторжанкой — их были тысячи. А первой, которую заковали. Потому что до неё считалось, что женщину так наказывать нельзя. Ну, то есть можно, но неприлично.
А Софью заковали. И что вы думаете? В кандалах она осталась собой.
Потому что даже скованная, она умудрялась очаровывать тюремщиков. Даже в кандалах про неё говорили, что она держится с достоинством. Даже на каторге нашлись люди, которые за неё вступались. О чём это говорит? О том, что обаяние — это не приём. Это наказание. И Софья была наказана им до конца жизни.
________________________________________
А теперь встреча, ради которой я, собственно, и затеял всю эту главу.
В 1890 году на Сахалин приехал Антон Павлович Чехов.
Он приехал не отдыхать. Он поехал туда как врач и как писатель — посмотреть на каторгу своими глазами, чтобы потом написать книгу «Остров Сахалин». Но и очерки очерками, а писатель не мог упустить возможность вживую увидеть живую легенду. Ему сказали: тут у нас есть одна. Золотая Ручка, слыхали? Чехов, разумеется, слыхал. Он её навестил.
И вот тут происходит самое печальное в нашей истории.
Чехов вошёл в её дом и увидел... сухонькую маленькую женщину. Старуху. С лицом, на котором не осталось ни следа той красавицы, что сводила с ума генералов. Вместо соблазнительницы, которая открывала двери собственным перстнем. Вместо артистки, которая играла светских дам так, что ей верили. Вместо всего этого — маленькая старуха, которая, по его собственному выражению, «всё время нюхает воздух, как мышь в мышеловке».
И выражение лица у неё, написал Чехов, «мышиное».
Вот это «мышиное» — самое жестокое слово, какое только можно сказать о королеве перевоплощений. Потому что означает оно вот что: маски кончились. Все. Даже та, последняя. И под масками не оказалось лица, о котором стоило бы плакать. Оказалась мышь. Затравленная, старая, обнюхивающая воздух.
Хотя, если подумать, кто тут мышь? Женщина, которую предал любовник, спихнул в каторгу, посадил на её деньги купленный дом, а сам, знать, тоже не в театре играл. Но это уже мои сантименты. Чехов написал как написал.
________________________________________
А теперь — главный вопрос.
Что же случилось с королевой? Как из дамы с золотым перстнем получилась мышь в мышеловке?
А случилось вот что. Маски нельзя снимать. Это закон театра. Пока ты на сцене, ты в образе. Уходишь за кулисы — можешь снять. Но если ты снял маску и остался сценой — то есть остался жить без образа, — то зрители увидят не тебя, а пустоту. И не станут смотреть. Они отойдут в сторону и, как Чехов, станут с недоумением изучать то, что осталось.
Софья сняла маску ради Кочубчика. И осталась пустота. А пустоту, как известно, заполняет только время, и заполняет её самым жестоким способом — оно старит то, что в ней есть. Ничего криминального в этой философии нет. Но если вы когда-нибудь думали, что можно быть артистом всю жизнь, ни разу не выходя из образа, — вот вам печальный ответ. Нет, не можно. И пример Соньки — только первый в этом длинном и печальном списке.
________________________________________
Так что в этой главе у нас нет блестящей аферы, нет шкатулки с бриллиантами и нет генерала в объятиях сильфиды. Есть предательство, кандалы и встреча с Чеховым. Есть конец королевы.
Но это ещё не конец истории.
Потому что женщина, которую Чехов сравнил с мышью, выйдет потом на волю, примет православие под именем Марии, поселится на Дальнем Востоке и проживёт ещё двенадцать лет. А после её смерти появятся легенды — одна фантастичнее другой. И кто-то скажет, что на каторге была вовсе не она, а другая. И кто-то — что она в Одессе раздавала деньги на поминки. И кто-то — что она живёт в Нью-Йорке.
А значит, маска, снятая в камере Сахалина, — всё-таки не последняя. И мышь в мышеловке ещё покажет нам, на что способна королева перевоплощений. Даже когда у неё не осталось ничего, кроме легенды о самой себе.
Об этом — в последней главе.
Глава 5. Мария, или Жизнь после легенды
Есть такой жанр — посмертная биография. Пишется она обычно так: человек умер, похоронен, всё, точка. А потом начинается самое интересное. Потому что после смерти человек перестаёт быть собой и становится тем, что о нём рассказывают.
С Софьей Блювштейн это случилось ещё при жизни. А после смерти — развернулось в полную силу.
Но сначала — о том, что было на самом деле. Насколько это слово вообще применимо к нашей героине.
________________________________________
В 1898 году Софья вышла на поселение. Это не помилование, не прощение — просто срок кончился, и её выпустили. Поселилась она в Приморском крае, в селе Иман (ныне Дальнереченск), потом перебралась в Хабаровск. А затем — вот ведь характер! — вернулась на Сахалин. Туда, откуда бежала. Туда, где её заковывали в кандалы. Вернулась сама.
Зачем? Тут можно гадать долго. Может, привыкла. Может, больше некуда было. А может, в этом и была та самая Сонька: нигде не задерживаться, но всегда возвращаться туда, где однажды было интересно.
А в июле 1899 года она приняла православие. Крестилась под именем Мария.
Вот это, скажу я вам, был ход. Не в смысле аферы — в смысле биографии. Женщина, которая всю жизнь меняла имена как перчатки, в конце концов взяла имя не для того, чтобы обмануть, а для того, чтобы начать сначала. Или сделать вид, что начала. С ней ведь никогда не поймёшь.
Некоторые современники увидели в этом раскаяние. Проводили даже аналогию с Марией Магдалиной — блудница, мол, обратилась. Аналогия красивая, но, боюсь, поспешная. Потому что раскаяние — это когда человек отказывается от прошлого. А Софья от прошлого не отказывалась. Она его просто переименовала. Как переименовывала всё в своей жизни.
________________________________________
Последние годы Марии-Софьи были невесёлыми.
Жила она с неким Николаем Богдановым. Сожитель, судя по всему, был человек тяжёлый: угнетал её, поколачивал. Влас Дорошевич, который тоже бывал на Сахалине и писал о каторге, отмечал, что в последние годы Софья сполна расплатилась за прежние грехи.
Однажды она даже пыталась спрятаться от Богданова в лесу. Представьте себе: женщина, которая когда-то обводила вокруг пальца ювелиров и генералов, которая держала в руках шкатулку с тридцатью тысячами рублей, которая бежала из тюрем так, что надзиратели разводили руками, — эта женщина пряталась в лесу от человека, который её бил.
Вот вам и вся арифметика. Королева перевоплощений кончила тем, что не могла перевоплотиться в кого-то, кого не бьют.
В 1902 году она простудилась. Простуда перешла в болезнь, болезнь — во что-то серьёзное, и она умерла. Тихо, на поселении, в Александровском посту. Похоронили её на местном кладбище.
Вот так. Без шкатулок. Без сильфид. Без генералов.
________________________________________
А теперь начинается то, ради чего мы вообще затевали эту главу.
Потому что едва Софью похоронили, как она снова начала жить. На этот раз — в легендах.
Легенда первая, одесская. Будто бы Софья не умерла на Сахалине, а преспокойно жила в Одессе, на Дерибасовской. И в 1921 году, когда расстреляли одного из её любовников, она разъезжала по улицам города и раздавала народу деньги — «на поминки мужа».
Подумайте: 1921 год. Гражданская война только что отгремела. Одесса — город, в котором каждый второй что-то скрывает. И вот по улицам едет женщина и раздаёт деньги на поминки. И все знают: это она. Сонька. Золотая Ручка. Ей в 1921-м было бы под семьдесят пять, но кому какое дело до возраста, когда есть легенда?
Легенда вторая, американская. Будто бы Софья не сидела на Сахалине, а эмигрировала в США и спокойно доживала свой век в Нью-Йорке. Версия, надо сказать, очень популярная в определённых кругах — потому что всякому приятно думать, что великий мошенник перехитрил всех, включая смерть.
Легенда третья, чеховская. Будто бы женщина, которую Чехов описал как «мышь в мышеловке», — вовсе не Софья. Что на Сахалине под её именем отбывала срок другая. А настоящая Софья... ну, дальше по списку: Одесса, Нью-Йорк, раздача денег на поминки.
Легенда четвёртая, московская. На Ваганьковском кладбище есть могила, которую народная молва приписывает Соньке. К ней до сих пор приходят люди. Оставляют цветы. Монеты. Кто-то — просто из любопытства. Кто-то — из уважения. А кто-то — потому что в России к могилам знаменитых преступников относятся с той же странной нежностью, с какой к могилам знаменитых поэтов. Разница только в том, что к поэтам приходят за вдохновением, а к ворам — за удачей.
________________________________________
И вот тут я должен сказать главное.
Разберитесь: почему мы до сих пор помним Соньку Золотую Ручку?
Не Карла фон Меля. Не генерала Фролова. Не доктора-психиатра, который так и не понял, кого он принимал в тот вечер. Не Кочубчика — его вообще никто не помнит, и поделом. А помним мы женщину, которая обманывала людей и умерла в нищете на каторжном острове.
Почему?
Да потому что она была артисткой. Потому что она делала то, что мы все делаем каждый день, только честнее и талантливее. Мы все носим маски. Мы все кем-то представляемся. Мы все играем роли — на службе, в гостях, в семье, в интернете. И каждый из нас хоть раз в жизни думал: а что, если бросить всё, снять маску и стать кем-то другим?
Сонька это сделала. Сто раз. С блеском. И проиграла по-крупному.
Вот в чём её секрет. Она не пример для подражания. Она не героиня. Она воровка, и не будем делать вид, что это не так. Но она сделала с собственной жизнью то, что большинство из нас не решается сделать даже в мечтах. Она поставила на себя — и играла до последнего, даже когда публика уже разошлась, а зал опустел.
А теперь она лежит на кладбище — или не лежит, кто теперь разберёт — и продолжает играть. Потому что легенды не умирают. Особенно легенды о людях, которые сами приложили немало усилий, чтобы их биография получилась как следует запутана.
________________________________________
Закончу я, пожалуй, тем, чем и начал. Одним-единственным вопросом, на который так и нет ответа.
Где настоящая Софья? В Повонзках, где родилась девочка Соломониак? В Одессе, где училась и делала первые кражи? В Москве, где обчистила Карла фон Меля? В Смоленске, где бежала из тюремного замка? На Сахалине, где нюхала воздух, как мышь в мышеловке? В Нью-Йорке, где будто бы доживала век? На Дерибасовской, где будто бы раздавала деньги на поминки? На Ваганьковском, куда до сих пор несут цветы?
А может, легенда в том и состоит, что настоящей Софьи не было вовсе. Были маски. Много хороших масок. И одна артистка, которая так и не решилась показать зрителям своё лицо — потому что, если честно, боялась, что под масками ничего нет.
Судя по всему, боялась зря. Под масками была жизнь. Большая, шумная, нечестная, талантливая, весёлая, жестокая, одинокая — и всё-таки жизнь. Такая, какую не каждая честная женщина проживёт.
Так что пусть её могила остаётся там, где её нашли. А нам остаётся одно: снять шляпу. Не перед воровкой — перед артисткой. Потому что артистка она была великая.
________________________________________
Конец.
(На этом биография Софьи Блювштейн могла бы и закончиться — но, как вы понимаете, она и не начиналась. Потому что «Золотая Ручка» уже давно живёт своей жизнью: в книгах, в кино, в анекдотах и в разговорах за кухонным столом. И правда о ней нам уже не нужна — нам нужна легенда. А легенду она себе обеспечила сама. Самая надёжная афера её жизни, и единственная, которая удалась на сто процентов.)
Свидетельство о публикации №226111800395