Ночной маршрут номер 13. Часть 1

Часть 1. Катушка из спрессованных минут.

В полночь город вымирает. На улицах становится тихо и темно. Фонари гудят, редкие таксисты дремлют на обочинах, а наш старый троллейбус «ЗиУ-9» с облупившейся синей краской на боках ползёт по проспекту, позвякивая штангами по проводам.
Я сижу на своём законном месте у средней двери. Колени ноют к дождю, вязаная жилетка, которую ещё в девяностых связала покойная жена, колется под форменной курткой, а на груди висит тяжёлая кожаная сумка. Внутри неё лежит не мелочь. Там крутится катушка с билетами, спрессованными из чужих непрожитых минут. Они пахнут старой пожелтевшей бумагой.
За рулём сидит Петрович. Он молчит уже лет сорок, только изредка кряхтит, когда на перекрёстках приходится выворачивать тугой руль. Нам с ним не о чем разговаривать: маршрут мы знаем наизусть. Обычные пассажиры выходят на «Площади Восстания», и дальше троллейбус едет пустым. Официально — в депо. Неофициально — как повезёт.
На часах в кабине цифры перескакивают с «00:12» на «00:13». В ту же секунду Петрович бьёт по тормозам. Троллейбус взвизгивает, замирая у остановки «Старый сквер», где даже лавочки давно сгнили и  разрушились.
Двери с шипением разъезжаются и в салон заходит человек.
Он старый — лет под семьдесят, не меньше. На нём мятый серый плащ, из-под которого торчит воротник выходной белой рубашки, а в сухих, покрытых старческими пятнами руках он сжимает букет белых пионов. Цветы давно высохли: лепестки пожелтели по краям и шуршат при каждом шаге, как папиросная бумага.
— Обилечиваемся, гражданин, — бурчу я, поправляя очки на переносице. — Проездные на этом участке не действуют. Льгот тоже нет.
Старик поднимает на меня глаза — выцветшие, водянистые, но с таким упрямым блеском, какой бывает у людей, решивших идти до конца, даже если ноги уже не держат. Он лезет во внутренний карман плаща и достаёт старый серебряный портсигар. Щёлкает крышкой. Внутри вместо папирос лежат потемневшее обручальное кольцо, фронтовая медаль отца и сложенный вчетверо, истёртый на сгибах железнодорожный билет.
— Мне до восемьдесят четвёртого, — тихо говорит он. Голос сиплый, будто он всю дорогу бежал против ветра.
— Июнь. Восемнадцатое число. К десяти вечера надо успеть на Южный вокзал. Поезд на Свердловск отходит в двадцать два пятнадцать.
Я хмыкаю, беру у него портсигар и взвешиваю на ладони.  - Тяжёлый. Но за такое расстояние — сорок два года назад — одной памяти мало.
— Далеко собрались, папаша, — ворчу я, нащупывая в сумке край бумажной ленты. — Напряжения в сети может не хватить. Чем платить будете? Кольцо не возьму — оно у вас и так пустое, без тепла. Медаль тоже не по моей части.
Старик тихо стоит и смотрит на свои засохшие пионы, а потом достаёт из кармана брюк горсть мелких советских копеек. И вместе с ними — маленькую стеклянную пуговицу от женского платья.
— Вот, — шепчет он. — Я её тогда у перрона поднял, когда она в вагон заскочила. Всю жизнь в кармане таскал. Забирай. Только довези. Я ей тогда слово не успел сказать. Дурак был, гордость заела. А через полгода её не стало — на севере, куда она уехала, врачей толковых не было. Мне бы только на перрон выскочить, сказать, чтобы не садилась в этот поезд.
Я смотрю на пуговицу. Она тёплая. В ней столько невысказанной вины и тоски, что хватит не только до восемьдесят четвёртого, до самого края света дотянуть можно.
— Ладно, вздыхаю я, опуская пуговицу в сумку. Катушка внутри тут же мягко щёлкает, отматывая ровно сорок два года. Я отрываю жёлтый билетик с дырочками по краям и протягиваю старику. — Держи. И не вздумай выбросить до возвращения. Потеряешь — останешься там навсегда, а в одном времени двум версиям тебя не ужиться. Схлопнет.
Старик прижимает билет к груди, садится на переднее сиденье у окна и бережно кладёт сухие пионы на колени.
— Трогай, Петрович! — кричу я в кабину. — Маршрут изменился!
Троллейбус дёргается, и за окнами начинает твориться привычная чертовщина. Сначала гаснут неоновые вывески круглосуточных аптек. Потом многоэтажки на горизонте складываются вниз, уступая место пустырям и старым двухэтажным баракам. Асфальт под колёсами становится бугристым, и в салон через щели в дверях тянет запахом угля и мокрой побелки. Мы идём против течения, и воздух вокруг машины гудит, как трансформатор в грозу.
Старик смотрит в окно, прижавшись лбом к холодному стеклу. Я вижу, как его сгорбленная спина потихоньку выпрямляется, а в руках перестают дрожать стебли пионов. И тут же замечаю в зеркале заднего вида то, чего боялся больше всего.
За нами на перекрёстке выворачивает чёрная «Волга». Без фар. Без номеров. Внутри сидят трое в одинаковых серых плащах и шляпах, надвинутых на самые брови.
Контролёры.
Они не любят, когда кто-то пытается залатать дыры в прошлом. Для них история — бухгалтерская книга: если в восемьдесят четвёртом году женщина села в поезд и уехала, значит, так и должно быть в графе «Итого». Любая помарка портит им отчётность.
— Петрович, прибавь ходу! — рявкаю я, вскакивая со своего места. — На хвосте контролеры висят!
Петрович молча вдавливает педаль в пол. Троллейбус ревёт, подпрыгивая на рельсах трамвайных путей. Чёрная «Волга» не отстаёт, она скользит по мокрому асфальту совершенно бесшумно, и с каждой секундой её радиаторная решётка становится всё ближе к нашему заднему стеклу.
Из опущенного окна «Волги» высовывается рука в серой перчатке. В пальцах зажат длинный металлический компостер, похожий на капкан. Если они дотянутся до наших проводов и пробьют линию — троллейбус выбросит обратно в две тысячи двадцать шестой год, а старика просто сотрёт из памяти обоих времён.
— Сиди смирно, папаша! — кричу я, протискиваясь в заднюю часть салона. — И билет из рук не выпускай!
Я срываю со стены красный огнетушитель, срываю пломбу и распахиваю заднюю форточку. «Волга» идёт вплотную, до её капота не больше двух метров. Я вижу лица контролёров: гладкие, без морщин и без глаз, словно вылепленные из серого оконного стекла.
Я нажимаю на рычаг и густая белая пена бьёт прямо в лобовое стекло преследователей. «Волга» виляет, с визгом задевает бордюр, но тут же выравнивается. Дворники на её стекле работают с бешеной скоростью, счищая пену, и через секунду машина снова идёт на таран. Один из контролёров уже открывает дверцу, собираясь перепрыгнуть на нашу подножку.
Я лезу в кондукторскую сумку, пальцы нащупывают катушку с билетами. Использовать запасные минуты для драки строго запрещено, за это с меня потом три шкуры спустят в депо, — но выбора нет. Я отрываю сразу целую ленту, штук двадцать непрожитых кем-то часов, комкаю её в кулаке и швыряю прямо под колёса «Волги».
Бумажный комок вспыхивает слепящим жёлтым светом. Для контролёров чужое свободное время — хуже кислоты. Передние колёса «Волги» вязнут в этом свете, машину разворачивает поперёк улицы, и она с глухим скрежетом уходит в сторону, растворяясь в вечернем тумане.
— Ушли, — выдыхаю я, утирая пот со лба. — Но ненадолго. Они теперь на вокзале нас встречать будут.
В восемьдесят четвёртый год мы вваливаемся с грохотом, едва не потеряв правый токоприёмник на повороте. Вокруг стоит тёплый июньский вечер. Пахнет цветущей липой и паровозным дымом. Над привокзальной площадью висит огромный плакат с олимпийским мишкой, который забыли снять ещё с восьмидесятого года, а из репродуктора несётся голос диктора, объявляющего посадку на поезд до Свердловска.
Петрович резко тормозит прямо у центрального входа в вокзал, распугав стаю голубей. На часах над входом — двадцать два ноль восемь. До отправления остаётся семь минут.
— Давай, папаша! — тороплю я, распахивая переднюю дверь. — У тебя ровно пять минут. В двадцать два тринадцать мы отходим обратно. Не успеешь — я ждать не буду, нас контролёры сотрут!
Старик выскакивает на асфальт. И тут происходит чудо, от которого у меня даже в горле першит: пока он бежит к зданию вокзала, его сухие пионы в руках вдруг наливаются соком, белеют и раскрываются, наполняя вечерний воздух сладким летним запахом. Я смотрю ему вслед, придерживая дверь рукой. И в ту же секунду замечаю на краю площади две серые фигуры. Они идут к вокзалу быстрым, чеканным шагом, не оглядываясь по сторонам. Прохожие расступаются перед ними, сами не понимая почему.
— Ах вы ж канцелярские крысы... — бормочу я.
Выскакиваю на подножку, вытаскиваю из кармана старый милицейский свисток, который нашёл под сиденьем лет десять назад, и дую в него изо всех сил. Резкая трель разносится по всей площади. Серые фигуры замирают и медленно поворачивают ко мне свои пустые лица.
— Эй, безбилетники! — ору я, размахивая своей кожаной сумкой. — А ну предъявите документы! Куда без очереди прёте?!
Контролёры меняют направление. Забыв про перрон, они скользят прямо ко мне, в руке у ближнего тускло поблёскивает железный компостер. Я стою на нижней ступеньке троллейбуса, сжимая в руке катушку с билетами, и готовлюсь отбиваться до последнего, когда из дверей вокзала вдруг выбегает мой пассажир.
Он бежит без плаща, скорее всего оставил его там, на перроне, накинув на плечи той, ради которой приехал. На лице у него нет ни слёз, ни растерянности, только тихая, светлая улыбка человека, который успел сказать главное. Он запрыгивает в салон мимо меня, едва не сбив с ног.
— Гони, Петрович! — рявкаю я, захлопывая дверь прямо перед носом у серого плаща.
Железный компостер с лязгом ударяет в стекло двери, оставляя на нём глубокую белую царапину, но троллейбус уже рвёт с места. Провода над крышей вспыхивают синим пламенем, и привокзальная площадь восемьдесят четвёртого года схлопывается за нашими спинами, как старый фотоальбом.
Обратно мы едем в полной тишине. Старик сидит на своём месте, прижав к груди помятый жёлтый билет. Его белая рубашка пахнет свежими пионами и немного — женскими духами «Красная Москва».
— Успел? — спрашиваю я, присаживаясь рядом. Сумка на коленях стала совсем лёгкой — пуговица ушла в дело без остатка.
— Успел, — тихо отвечает он. — Она уже в тамбуре стояла. Я ей только одно сказал: «Не уезжай. Я без тебя не справлюсь». Она и сошла, чемодан прямо в вагоне оставила, представляешь? А что теперь будет? Я ведь, получается, всю жизнь переписал. Как же я завтра утром проснусь?
Я усмехаюсь, поправляя вязаную жилетку:
— А ты не думай об этом, папаша. Память — штука гибкая, она сама всё подровняет. Проснёшься завтра у себя дома, а на кухне, глядишь, чайник уже кипит. Только билет мне верни. Положено сдавать при выходе.
Он послушно протягивает мне жёлтый бумажный прямоугольник. На нём больше нет дырочек — вместо них поперёк бумаги проступила тонкая серебряная полоска. Значит, рейс закрыт.
Троллейбус мягко тормозит у той самой остановки «Старый сквер». На часах в кабине — 00:14. В этом мире прошла всего одна минута. Старик выходит на тротуар, оборачивается и кивает мне на прощание. Идёт он уже совсем по-другому: не шаркает, спину держит прямо.
Я закрываю двери и машу рукой Петровичу:
— В депо, брат. Смена окончена.
Троллейбус плавно трогается с места, оставляя позади пустую остановку, на мокром асфальте которой почему-то лежат два свежих белых лепестка пиона.


Рецензии