Ночной маршрут номер 13. Часть 2
После того рейса в восемьдесят четвёртый год у меня в сумке образовалась брешь. Помните ту ленту из двадцати непрожитых кем-то часов, которую я кинул под колёса чёрной «Волги»? Время — штука строгая. Если ты потратил чужие минуты не по назначению, катушка начинает барахлить. Всю следующую неделю билеты вылезали из неё кривыми, с оборванными краями, а по ночам сумка на груди тихо гудела, как старый холодильник перед поломкой. Петрович только косился на меня в зеркало заднего вида и хмуро сопел: он-то знал, что контролёры таких фокусов не прощают.
В пятницу дождь лил с самого вечера, барабаня по крыше троллейбуса. На «Площади Восстания» вышла последняя пассажирка — заспанная медсестра с ночной смены. Я закрыл двери, привалился спиной к холодному поручню и достал из кармана термос с шиповником. На часах в кабине мигнули цифры: 00:13.
Троллейбус даже не стал тормозить у «Старого сквера» — он просто дёрнулся, словно споткнулся о невидимый рельс, и замер посреди пустого моста через реку. Двери разъехались сами собой. В салон вошла женщина.
На ней было лёгкое ситцевое платье в мелкий василёк, поверх которого была наброшена старая мужская фуфайка — явно с чужого плеча. Волосы мокрые от дождя, в руках — потёртый фибровый чемоданчик, перевязанный бечёвкой.
Я поперхнулся шиповником, кружка едва не выскользнула из пальцев. Я знал эту фуфайку — сам купил её в военторге в девяносто втором году, когда мы жили в тесной коммуналке у завода. И платье в василёк я тоже знал — оно висело в шкафу у моей покойной жены, Надежды, до самого последнего дня.
— Семёныч? — тихо спросила она, щурясь в тусклом свете салонных плафонов. — Ты, что ли? А я смотрю — номер тринадцатый. Думаю, дай сяду, всё равно автобусов уже нет.
Звала она меня всегда по отчеству, уже и не помню почему так сложилось, но мне это нравилось.
У меня в горле пересохло так, будто я наглотался дорожной пыли. Вязаная жилетка под курткой вдруг стала тесной и горячей.
— Надя... — выдохнул я, не смея подняться с места. — Ты откуда здесь? Сейчас же двадцать шестой год...
Она поставила чемоданчик на пол и удивлённо повела плечами:
— Какой двадцать шестой? Семёныч, ты переработал, что ли? Девяносто пятый на дворе. Ноябрь. Я же к сестре в область собиралась, помнишь? Ты ещё на смену ушёл, а я записку на столе оставила. Только вот на вокзал опоздала, а тут ты едешь.
Я зажмурился. Вспомнил тот проклятый ноябрь девяносто пятого. Ту самую записку под солонкой на кухне: «Уехала к Любе на пару дней, суп в холодильнике». А через три часа на трассе в гололёд перевернулся междугородний автобус. И всё. Ни супа, ни Нади — только серая больничная палата и тридцать лет тишины. Видно, когда я в прошлый раз порвал ленту времени, в расписании пошёл сбой, и ночной рейс сам притянул ту, о ком я думал каждую ночь.
— Садись, Надюша, — хрипло сказал я, кое-как справляясь с голосом. — Садись у печки, продрогла вся.
Я потянулся к сумке, чтобы оторвать ей билет — неважно куда, лишь бы не на ту трассу, лишь бы вытащить её сюда или остаться с ней там, в девяносто пятом. Но стоило мне коснуться катушки, как сумку обожгло ледяным холодом. Из неё повалил густой серый дым, пахнущий мокрой золой. Катушка заклинила.
За окнами троллейбуса не было ни города, ни реки. Вокруг стояла белая мгла межвременья. Провода над крышей жалобно загудели, и свет в салоне мигнул, перейдя в тусклый аварийный режим. Петрович высунулся из кабины. Лицо у него было белое, как мел.
— Семёныч, беда, — прохрипел он впервые за много лет. — Напряжение упало в ноль, мы застряли. А вон там... глянь.
Из белой мглы навстречу нам шагали четверо. Они шли не спеша, плечом к плечу, перегородив весь мост. Серые плащи, надвинутые на брови шляпы, а в руках у каждого — длинные металлические жезлы с острыми наконечниками, которыми обычно переводят трамвайные стрелки. Контролёры. Пришли за должком.
— Это за мной? — тихо спросила Надя, инстинктивно прижимаясь к моему плечу. — Семёныч, кто это такие?
— Инспекция, Надюш. Сиди тихо и из салона ни шагу.
Я встал, одёрнул жилетку и повесил сумку на плечо. Один из серых подошёл к передней двери и глухо постучал металлическим жезлом по стеклу.
«Нарушение регламента, — раздался голос сразу у меня в голове, сухой и скрипучий, как несмазанная телега. — Растрата временного фонда. Попытка изъятия учтённой единицы из прошлого. Пассажирка должна вернуться в девяносто пятый год. К автобусу».
— Не пойдёт она ни к какому автобусу! — рявкнул я через стекло. — Хватит! Вы у меня тогда всё забрали, а теперь я кондуктор на этом маршруте, и я решаю, кому куда ехать!
«У тебя нет топлива, кондуктор, — проскрипел голос. — Твоя катушка пуста. Открой двери, или мы разберём этот вагон на запчасти вместе с вами».
Четверо серых подняли свои железные жезлы и синхронно ударили ими в асфальт. По мосту пошла трещина, а белая мгла вокруг троллейбуса начала сжиматься, сдавливая борта машины с противным металлическим скрежетом. Стёкла в окнах пошли мелкой паутиной. Я лихорадочно шарил в сумке, пытаясь провернуть заклинившую катушку, но она словно прикипела к коже. Нужна была плата. Настоящая, тяжёлая, способная запустить мотор и пробить эту стену. Но у меня в карманах не было ничего, кроме связки ключей от пустой квартиры да свистка.
— Семёныч, — Надя тронула меня за рукав. — А чем за проезд-то платят? У меня вот, гляди, только на обратную дорогу мелочь осталась. И вот это...
Она разжала ладонь. На ней лежала простая мельхиоровая ложка с облезлым узором — та самая, которой я в молодости размешивал сахар, когда ночами готовился к экзаменам в техникуме. Она всегда носила её с собой в сумке, «на удачу». Но дело было даже не в ложке. Я посмотрел на Надю — на её спокойные, чуть усталые глаза, на мокрые пряди волос, прилипшие ко лбу, — и вдруг понял, чем на самом деле заправляется наш маршрут. Не пуговицами и не копейками. А тем, от чего ты готов отказаться ради другого.
— Спрячь ложку, Надюш, — тихо сказал я. — Она тебе ещё пригодится.
Я снял с плеча кожаную сумку, расстегнул её и положил внутрь свою вязаную жилетку — ту самую, которую носил тридцать лет, не снимая, как последнюю ниточку, связывающую меня с прошлым. А следом опустил туда же связку ключей от своей нынешней одинокой жизни в две тысячи двадцать шестом году. Свисток переложил в карман форменной куртки.
— Вот моя плата, — прошептал я. — Забирай всё. Мне туда больше не надо.
Катушка внутри сумки вдруг вздрогнула, провернулась с громким, сухим щелчком и выбросила наружу не жёлтый билет, а длинную белую ленту, светящуюся изнутри тёплым солнечным светом. Дым исчез. В салоне сразу запахло свежим хлебом и яблоневым цветом.
— Петрович! — заорал я так, что зазвенели стёкла. — Давай полный вперёд! Прямо на них!
Петрович не стал спрашивать дважды. Мотор под полом взревел, троллейбус присел на задние колёса и рванул с места. Серые фигуры на мосту вскинули свои жезлы, пытаясь остановить нас, но светящаяся лента, которую я высунул в открытую форточку, хлестнула по ним, как огненный кнут. Контролёры отшатнулись, закрывая лица руками в серых перчатках, а наш синий «ЗиУ-9» на полном ходу протаранил белую мглу. Нас тряхнуло так, что чемоданчик Нади подпрыгнул до самого потолка. За окнами замелькали огни, но не холодные неоновые вывески мегаполиса и не тёмные бараки девяностых. Мимо проплывали тихие, залитые утренним солнцем улицы незнакомого городка, где по обочинам цвели вишни, а у деревянных заборов грелись на завалинках рыжие коты. Троллейбус плавно затормозил у небольшой площади с фонтаном и вывеской «Конечная». Я тяжело опустился на сиденье, чувствуя, как с плеч свалилась тяжесть, которую я таскал три десятилетия. Двери с тихим шипением открылись, впуская в салон тёплый майский ветер. Петрович вышел из кабины, снял фуражку, вытер лоб платком и впервые за сорок лет улыбнулся — широко, по-доброму.
— Ну, бывай, Семёныч, — сказал он хриплым, но удивительно спокойным голосом. — Дальше я один справлюсь. Смена окончена.
Я кивнул, взял Надин фибровый чемоданчик в одну руку, её тёплую ладонь — в другую, и мы шагнули на залитый солнцем тротуар. Позади нас двери троллейбуса закрылись. Старый синий троллейбус тихо тронулся с места, завернул за угол и исчез, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и пустую кондукторскую сумку, аккуратно лежащую на скамейке у остановки. В ней больше не было ни билетов, ни катушки — только обычная связка ключей, которая здесь была уже никому не нужна.
Свидетельство о публикации №226111800436