Бабушка с попугаем

В начале девяностых вышел любопытный триллер, имена и события могут отличаться,  показали один раз и пропал, поиски ни к чему не привели, вот  захотелось  восстановить по памяти. Может кто помнит название и подскажет. Заранее благодарю.



Утро началось, как всегда, с войны за чайник.

— Ты опять кипяток налил в холодный заварник! — рявкнула Марфа, выхватывая у Игната кружку. — Сколько раз повторять, сначало ополаскиваешь чайник кипятком, потом насыпаешь заварку, только потом завариваеш и даешь настояться! У тебя что, память совсем отшибло, или ты специально так делаешь, чтобы мне жизнь отравлять?

— Я не специально! — огрызнулся Игнат, поправляя очки на самом кончике носа. — Я просто хотел ускорить процесс. В науке, между прочим, это называется оптимизация.

— В  науке это называется «испортить утро» жене!

Игнат тяжело вздохнул, сел на табуретку и уставился в окно, где уныло висел ноябрьский туман.

— Знаешь, Марфа, иногда мне кажется, что мы с тобой ругаемся уже не из-за чайника, а просто по инерции. Как часы, которые тикают, потому что иначе будет подозрительно тихо.

— Вот и сиди тихо! — отрезала Марфа. — Мне только твоего философского бреду не хватает. Мне надо, чтобы ты нормально все делал, а не со своим попугаем советовался.

Тут из комнаты раздалось:

— Дорогой, профессор! Дорогой, профессор!

Кеша раскачивался на жердочке, будто издевался.

— Вот! — Марфа ткнула пальцем в сторону комнаты. — Опять он тебе «профессор». А мне за шестьдесят лет хоть раз «привет, Марфа» сказал? Хоть раз! А кто его кормит, а?

— Он обычная птица, Марфа. Птицы не обязаны быть вежливыми.

—  За то ты обязан!, и обязан  помнить, что я тут, что я всё для тебя делала, что я свою жизнь на тебя положила, а ты теперь с попугаем разговоры разговариваешь!

Игнат хотел возразить, но Марфа уже не слушала. Она ходила по кухне, грохоча кастрюлями, и бормотала себе под нос:

— Всю жизнь ему стирала, жрать готовила, носки штопала, от простуды лечила, от начальства защищала, карьеру свою похоронила, а теперь… теперь я для него как мебель. А попугай — личность!

— Кеша — не личность, — устало сказал Игнат. — Он просто птица с хорошей памятью.

— С хорошей памятью?! Да он за сто лет не выучил ни одной нормальной фразы! Только — она ловко передразнила Кешу.
— «Дорогой, профессор» и ещё «хочу кушать». Как будто это вершина лингвистического искусства!

— Успокойся, не заводись. Ему хватает.

— Мне не хватает! — крикнула Марфа и вдруг осеклась. В глазах у неё на секунду мелькнуло что-то такое, что Игнат даже привстал. Но Марфа тут же снова надела свою броню из ворчания и строгости. — Всё. Я больше не могу. Или ты его продаёшь, или я из него суп сварю.

— Сварить Кешу? — Игнат посмотрел на неё так, будто она предложила сварить его собственную жизнь. — Марфа, ты с ума сошла он же… он же член семьи. Даже думать не смей, иначе я за себя не отвечаю!, я тебя сам! — Он осёкся.
— Не знаю что я с тобой сделаю!

— Не знаешь! Вот и молчи! Тоже мне член семьи?! — голос Марфы взлетел до ультразвука. — А я тогда кто?! Твоя обслуга?!, домработница?!, тень на стене?!

Они стояли друг напротив друга, оба красные, оба дрожащие от усталости и злости, и в этот момент оба вдруг поняли: они не просто устали друг от друга — они устали от этой вечной карусели из упрёков и примирений. Но расстаться с этой каруселью было страшнее, чем кататься на ней дальше.

— Ладно, — буркнула Марфа. — Делай что хочешь. Только не говори потом, что я не предупреждала.

Она развернулась и ушла в комнату, хлопнув дверью так, что с полки посыпались старые журналы.

А Игнат остался на кухне, один на один с тишиной, которая теперь казалась ему слишком громкой. Он посмотрел на пустую табуретку, на остывающий чайник, на фотографию их свадьбы, где они оба были молодыми и счастливыми, и вдруг почувствовал, как внутри всё сжалось.

«Ну вот, опять поссорились», — подумал он. И тут же сам себе ответил: «А если бы не ссорились, было бы ещё хуже. Тогда бы мы вообще перестали замечать друг друга».

В комнате Кеша снова прокричал:

— Дорогой, профессор!

Игнат криво усмехнулся.

— Да-да, Кеша, я тут. Только не очень понятно, для чего.

Дальше события шли по тому же привычному кругу , только теперь с каждым поворотом градус взаимной неприязни постепенно повышался оставаясь при этом придавленный как прессом сложившимся за шестьдесят лет семейным укладом, невозможности существования порознь.

Однажды терпение Марфы кончилось и она  купила яд, не просто так — она делала это с обидой, которая копилась годами. В магазине спросив что-нибудь сильнодействующее от птиц, она даже не стала слушать продавца, который пытался её отговорить: «Бабуля, ну зачем вам это? Может, лучше отпугиватель какой?»

— Отпугиватель не поможет, — отрезала Марфа. — Он у него «Дорогой профессор», а я у него кто? Никто.

Дома она развела порошок в стакане, поставила его на стол и прикрыла салфеткой, будто это был не яд, а какой-то постыдный секрет, который стыдно показывать даже самой себе.

Ссора вспыхнула снова — на этот раз из-за газеты. Игнат положил её не туда. Марфа подняла её, посмотрела на мужа так, будто он только что разрушил её жизнь, и сказала:

— Ты хоть что-нибудь можешь сделать нормально? Хоть что-нибудь, чтобы я могла сказать: «Да, он старается»?

— Стараюсь! — крикнул Игнат. — Просто у меня свои приоритеты!

— Приоритеты?! Твои приоритеты — это попугай, который даже «спасибо» не скажет!

— Он не обязан!

— А я обязана?! — Марфа схватилась за грудь, лицо её вдруг стало серым, и она осела на стул.

— Марфа?! — Игнат метнулся к ней. — Что с тобой?!

Он бросился на кухню, схватил первый попавшийся стакан — тот самый, с раствором, — и протянул ей:

— Держи, выпей воды!

Марфа сделала глоток. И ещё один. Глаза её расширились.

— Что это… — прошептала она.

И тут до Игната дошло.

Стакан выпал из его рук.

— Нет… — прошептал он. — Нет, нет, нет…

Он заметался по комнате, бормоча: «Я её убил, я её убил, я не хотел, я просто хотел помочь…» Потом схватил телефон, дрожащими пальцами набрал 103, прокричал адрес, слова путались, голос срывался.

Потом сел на пол рядом с Марфой, взял её холодную руку и заплакал.

Звонок в дверь прозвучал, как приговор.

Игнат вскочил, попятился к двери, споткнулся о табуретку, выругался сквозь слёзы и распахнул дверь.

На пороге стояли двое в синих куртках.

— Она… она… — начал Игнат, но не смог закончить.

И тут из комнаты раздался голос.

— Я ЕЁ УБИЛ! — проорал Кеша. — Я НЕ ХОТЕЛ!

Медики переглянулись. Игнат побледнел.

Кеша наклонил голову, посмотрел на деда чёрными бусинками глаз и повторил:

—  Я ЕЁ УБИЛ. ДОРОГОЙ ПРОФЕССОР.

У Игната потемнело в глазах. Он рванулся обратно в комнату, схватил Кешу, который и пикнуть не успел, и…

В квартире повисла тишина. Настоящая, окончательная.

Медики вошли, увидели Марфу, потом Кешу, потом Игната, который стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и шептал:

— Это не я… это всё он… он подговорил…— показывая на окровавленную голову попугая.

Один из медиков тихо сказал напарнику:

— Вызывай психушку.Тут, похоже, не только скорая нужна.

А в углу, на полке, лежала старая свадебная фотография. На ней молодые Игнат и Марфа улыбались, будто знали, что впереди у них будет целая жизнь — шумная, сварливая, невыносимая и совершенно незаменимая.

;


Рецензии