Богослов 18

Указанные в тексте библейские локусы (евангелие, глава, стих) прочитывать не нужно — персонажи их не озвучивают. Но из уважения чувств, как верующих, так и неверующих, они сохранены.

*****

— Ты хочешь ударить меня?

— Да, урод! Ты сказочно догадлив!

— Хорошо.

— Что?!

— Хорошо. Ударь меня, если тебе это поможет.

— Завали, урод! Заткнись!

— Ладно.

— Су^ка, ты реально такой тупой?!

— Ты мне скажи. Чего ты от меня хочешь?

— Мне нужны деньги!

— На, — доставая купюры из бумажника, мужчина, почти вплотную, подошёл к нападавшему, — Подожди, у меня ещё заначка есть, — полез он во внутренний карман.

Хулиган троил перед ним: его возбуждённый мозг метался между решением ударить свою жертву, что было, вроде как, неактуально, или отпрыгнуть в сторону, в целях безопасности, но он не мог показаться испуганным.

— На, держи. Я отложил, заплатить за квартиру, но это — ничего. Я смотрю, тебе нужнее.

— С чего это?!

— Ну, раз уж ты бросился на прохожего с ножом, ты, наверно, в отчаянии. Я, вот, отдаю тебе всё, что есть, и то не брошусь на прохожего с ножом.

— Ссышь?!

— Конечно. Это очень страшно, нападать на кого-то.

Парень, наконец, выхватил у мужчины деньги и сунул их в карман.

— Ты откуда знаешь?

— Думал об этом... Тебе есть, куда пойти?

— Ты совсем идиот?!

— Почему?

— Ты должен в ужасе бежать отсюда, и звать ментов!

— Могу, но я не должен. Кто довёл тебя до такого?

— Иди на хрен, урод!

Они стояли друг против друга. Нападавший держал нож неловко, неуклюже, словно что-то неуместное. Как, если бы он принёс топор на детский праздник, или лыжи в храм, на Петров день. Он выглядел юным и растерянным, хоть и старался сохранить угрожающий вид. Мужчина перед ним совсем не был похож на жертву — сосредоточенный и спокойный, он ждал, что теперь предпримет человек с ножом.

— Чё стоишь?! Вали отсюда! — нелепо замахнулся ножом парень, но его оппонент даже не вздрогнул.

— Тебе есть, где переночевать? Дождь собирается.

— А и хрен с ним, — махнул рукой хулиган, и пошёл прочь.

— Идём со мной! — крикнул вслед мужчина, — У меня есть чай! И картошка с селёдкой! — но понурая фигура скрылась в темноте аллей.

Порыв ветра пронёс ей вслед кусок рваной афиши и мелкий мусор. Где-то за домами сверкнула молния, но грома не было. Мужчина постоял ещё немного, и пошёл своей дорогой. Завтра ему рано вставать — копать ров вдоль участка частного дома. Участок граничит с лесом, и спецтехнике туда не подобраться, а владельцы решили установить кирпичный забор, с фонарями. Вот он, бесхозный, но ответственный, Тимур, подрядился им этот забор соорудить. Дали ему помощника — долговязого Серёгу, но он приходит, как попало: у него дома какие-то семейные дела.


*****

Вдоль рва — будущего забора, росла живая изгородь. Её стригла женщина, ровесница Тимура — лет сорока. Днём к ней прибежал сын, лет десяти или двенадцати.

— Мам, я тебе обед принёс!

— Ты уроки сделал? У тебя завтра контрольная!

— Да знаю я! Сделал!

— А не врёшь?

— Ладно, я пошёл...

— Куда?!

— Уроки делать, — съязвил мальчишка, продираясь сквозь кусты. Выбравшись из изгороди, он перепрыгнул канаву, вырытую Тимуром, и весь такой независимый, потопал к высотным домам — жилому комплексу "Новизна", через дорогу от леса. Там город. Как шутили коттеджники — Большая Земля.

— Тьфу ты, бес! — в сердцах плюнула мать ему вслед, убирая секатор.

— Он тебе еду принёс, — констатировал Тимур.

— Ещё бы он не принёс! — возмутилась женщина.

— Сказать ему "спасибо" было бы вежливо. А про контрольную он и сам не забудет.

— У тебя самого дети есть?

— Нет, но я был ребёнком. И ты, думаю, тоже была.

— Была! И в отличие от них, я и полы мыла, и обед готовила, и младших тянула, при том, одна! А эти — мусор вынести, и то не могут!

— И полы мыла, и обед готовила, и младших тянула, при том, одна, — повторил мужчина, привалившись боком к стволу дерева, растущего посреди живой изгороди, — И никто "спасибо" не сказал.

— А кто бы сказал?!

— Мать. Родители. Те, кому ты помогала.

— С какой стати?!

— Ты споришь, но не думаешь. Потому что думать об этом слишком больно.

Женщина схватила сумку и пошла к хозяйственным постройкам. Тимур знал, что на её глазах слёзы, и ему было её жаль. Он не хотел обидеть эту женщину, но жизнь налаживается, если относиться к ней по-человечески, а не по привычке. Это важно.

Вечером она сама подошла:

— Как Вас зовут?

— Не надо на "Вы". Тимур.

— Я — Алёна. Может, ты и прав. На самом деле, я не в восторге от своего детства. И что мне никто не сказал "спасибо" — им чести не делает. Как и мне.

— Не бойся. Плохих отношений не испортить добрым словом: хуже не будет.

— А я боюсь. Ты не понимаешь — у тебя нет детей!

— А у тебя есть. И тебе не понять, каково это, жить без них. Не так, что они выросли и свалили, наконец, или уехали в лагерь, а совсем: не было их, не дал бог. Или отнял.

— Типун тебе на язык!

— Вот видишь...

Они вместе прошли через посёлок, и остановились на перекрёстке.

— Мне направо, — сказала женщина.

— А мне прямо. До завтра?

— Да.


*****

На следующий день Алёна, поздоровавшись, привычно прошла в хозблок. Тимур проводил её взглядом. Какая-то она сегодня... Хмурая. Всё утро она работала за домом. В обед привезли кирпич и кабель. Уложив материалы под брезент, Тимур увидел Алёну — к ней пришёл сын. Они стояли, обнявшись, потом мать поправила на нём рюкзак, а он оставил ей сумку с обедом, и пошагал в школу — у него вторая смена. Женщина смотрела на мальчишку, пока он не скрылся из виду, и, уже отворачиваясь, заметила рабочего.

— Тимур, хочешь пообедать? Пойдём!

— Есть я не буду, но если чаю нальёшь, с удовольствием угощусь. У меня печенье есть.

— Иди, там разберёмся.

Алёна разделила свой обед поровну, и он промолчал, отмечая про себя, как ровно она двигается: без суеты, без сомнений. Тимур выложил сдобное печенье и несколько конфет. Они сидели напротив, через стол, собранный из нетёсаных досок и листа дсп. Женщина застелила его газетами. Ели молча.

— Очень вкусно, — похвалил Тимур.

— Дочь готовит.

— Какая молодец. Ты научила?

— Да, мы раньше часто готовили вместе. И с отцом они часто готовили, пока он был.

— А куда он делся?

— За хлебом ушёл... К молодой любовнице.

— Сочувствую.

— Не стоит. Так даже лучше. Не надо ни на кого оглядываться.

— Он был требовательным?

Алёна задумалась.

— Нет, это, скорее, я была требовательной. И к себе, и к нему. А когда он ушёл, мне стало легче, как будто экзаменатор свалил, и не стоит над душой. Он, знаешь, всё молчал, а я сама, всё равно, была в напряжении: то ли делаю, вовремя ли, правильно ли... Мне, одной, гораздо лучше... А ты, почему один?

— Моя жена умерла три года назад. Сначала ушёл наш сын, а потом она.

— Прости, мне жаль. Это ужасное горе.

— Ужасное, но честное. Однозначное. Без каких-то возможных вариантов. Если бы она ушла к другому, я не знаю, что бы я делал.

— Ты считаешь?! Нет, прости... Но ты считаешь, что смерть лучше развода?!

— Слава богу, это не выбор. В моём случае всё случилось вот так, и я это принял, потому что иначе невозможно. А случись всё по-другому, думаю, принять это было бы сложнее... Однако, теперь я могу только думать и предполагать. В Новом Завете написано так: "Посему оставит человек отца своего и мать, и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть" (Марк. 10:7-8), и я действительно чувствую так, что половина меня умерла вместе с ней. Я чувствую фантомные боли семейной жизни, и не знаю, легче ли переживать их, или бесконечный зуд развода.

— Ты верующий?

— Нет. Не особо. И уж точно я не религиозный, и не отношу себя ни к одной из церквей.

— Но библию ты знаешь.

— Новый Завет, в основном. Мудрая книжка. В ней есть инструкции на все случаи жизни.

— Инструкции? Я думала, там про грех и праведность.

— Это в Ветхом. И в посланиях апостолов, которые они писали своим братьям во Христе, в частности, апостол Павел. Там уже такая отсебятина пёрла, что, местами, читать страшно. Чем дальше, тем хуже.

— Павел — ученик Христа?

— Нет, он был гонителем Его учеников, побивал праведников камнями, и переобулся в последний момент, уже после смерти Иисуса. А потом сам стал лютым христианином, и такую демагогию развёл, что, мне кажется, Христос бы удивился.

— Я в этом совсем не разбираюсь. Разве Новый Завет не апостолы писали?

— Апостолы. Ученики Христа. Они написали свои, так сказать, мемуары, о том времени, пока Он был с ними. Воспоминания четырёх из двенадцати дошли до наших дней. Евангелие от Матфея, Марка, Луки и Иоанна.

— И "мемуары" этих четверых ты считаешь мудрой книжкой?

— Да. Там есть советы для любых ситуаций.

— И что же там пишут на тот случай, когда ты — всё в семью, а тебе — хрен на блюдечке?

— "Всякому, просящему у тебя, давай, и от взявшего твоё, не требуй назад." (Лук. 6:30)

— А, ну да: бескорыстное — от бога. Не жили красиво, нечего и начинать. А с людьми как же? Хорошо, я не прошу платить мне за заботу, но признать-то мою заботливость можно?

— "Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди. Истинно говорю вам: они уже получают награду свою. У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая твоя рука не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была в тайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно." (Матф. 6:2-4)

— Так то — милостыня! А я жертвую собой, своим временем, силами!...

— Поэтому и недовольна теми, ради кого жертвуешь: "Если бы знали, что значит "милости хочу, а не жертвы", то не осудили бы невиновных." (Матф. 12:7)

— То есть я не проявляю должного милосердия к тем, о ком забочусь? Что, и благодарности ждать — грешно? Ты же сам сказал, что надо бы сказать "спасибо", разве нет?

— За себя. Ты отвечаешь только за себя. Ты не должна, но можешь благодарить тех, кто тебе помогает, кто делает твою жизнь лучше. Хотя бы затем, чтобы замечать их действия, ощутить, что ты не одна. В Евангелии от Луки сказано: "Так и вы, когда исполните всё повеленное вам, говорите: мы рабы, ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать." (Лук. 17:10)

— А, то есть я — раба, ничего не стоящая, а им — "спасибо"?!

— "Ибо, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними." (Лук. 6:31)

— Это несправедливо!

— Разве? А по-моему, всё начинается с тебя. Ты отвечаешь только за свои чувства, действия и решения, а другие люди могут не соответствовать твоим убеждениям. Иисус не обещал мира во всём мире.

— А что он обещал?

— Спасти мир. И Он его спас. С него этого довольно, с нас — всё остальное.

— То есть, чуда не случится?

— "... по вере вашей да будет вам." (Матф. 9:29)

— А если я не верю, что я "раб, ничего не стоящий"?! Если я верю, что я сама хозяйка своей жизни?!

— "Он сказал ей: дерзай, дщерь! вера твоя спасла тебя; иди с миром." (Лук. 8:48)

Алёна засмеялась.

— Там на всё есть ответ, да?

— Я же говорю: мудрая книжка. Серьёзно.

К вечеру привезли лаги для забора, и Тимур помогал разгружать машину. Алёна наблюдала издалека: никто ведь его не просил. Грузчики, специально нанятые, не работают с таким усердием, как он. Хорош... Красиво работает, смотреть приятно: крепкий, ловкий спокойный. И работать с ним комфортно — надёжный мужик. Правда, похоже, двинутый немного, но это и не удивительно, он же всю семью потерял.


*****

Алёна пришла домой, выгрузила на стол продукты и осмотрелась. Сын ещё не пришёл, дочь тоже где-то бегает. В мойке — грязная посуда, по прихожей распинаны тапки, на столе ютится скомканное кухонное полотенце. Женщина включила чайник и телевизор, разогрела себе порцию супа в микроволновке... Хлопнула дверь.

— Мам, привет! Дай поесть! — сын разулся на ходу, бросив рюкзак на пороге кухни. Алёна спокойно хлебала суп, наблюдая за действиями мальчика с неподдельным равнодушием.

— Привет, Стёпа. Суп в холодильнике, согрей сам.

— А Настя где? — спросил он из коридора.

— Ты и её хочешь съесть?

— Нет! — сын, смеясь, заглянул на кухню, — Ма, ты чего?!

— А что это ты её потерял? — Алёна улыбается в ответ.

Какой славный мальчишка — её сын, когда смеётся... Она редко это видит, а если и видит, то не замечает.

— Просто потерял. А пожаришь картошки?

— Настя пожарит. Если ты почистишь.

— Не, чё-то не хочу, пока.

— Значит, нет.

— Ладно.

Стёпа согрел суп, и унёс тарелку в комнату. Алёна отметила про себя, что ещё вчера заорала бы, чтоб ел здесь, за столом, и не разводил тараканов... Что поменялось? Хлопнула дверь.

— Мама, привет!

— Привет, Настенька.

— Ты чего такая?

— Какая?

— Не знаю. Уставшая.

— Устала.

— Ясно. Мам, можно я в пятницу переночую у Ольки? Она меня в гости зовёт, а к ней ехать далеко, через полгорода... Ну что я, на полчаса к ней поеду, что ли?

— Можно, если ты решишь вопрос со школой.

— Какой вопрос? Нам оценки выставляют, в пятницу отличники уже получат вольную!

— Как?! Уже?!

— Ну да. Отличники в эту пятницу, троечники — в следующую.

— А ты, значит, опять вся в "пятёрках"?

— Да, представь себе.

— Настя, какая же ты молодец! Я редко тебе это говорю, но ты — замечательная дочь, и я тебе очень благодарна. За всё: за помощь, за успехи, за старание...

— Мам? Ты заболела?

— Нет, солнышко. Просто устала. Давай сегодня готовить на будем?

— Так суп ещё не доели, и пельмени в морозилке есть. А на обед я тебе завтра котлет пожарю и рис отварю. Хочешь?

— Хочу. Я сегодня своим обедом угощала одного рабочего, его зовут Тимур. Он очень хвалил твою готовку.

— Он бомж?

— Почему?

— А почему ты его кормишь?

— Просто так получилось. Он живёт один, его жена и сын умерли.

— От чего?

— Не знаю, я не спросила.

— А он старый?

— Нет, как я.

— Спроси. Мне любопытно. А я тебе ещё одну котлету положу для него.

— Ладно.

— И скажи Стёпе, чтобы он не раскидывал обувь!

— Раскидай тоже.

— Что?

— А что?

— А почему я должна всё за ним убирать?!

— Не убирай. Раскидай. Забей.

— Нет, ты серьёзно?!

— Да. Пусть валяется. И посуда пусть стоит.

— Да я сейчас вымою всё!

— Нет, оставь! Я не укоряю тебя, и не паясничаю. Я говорю серьёзно: оставь, раскидай, брось... Почему ты должна всё убирать? Ты не должна. Я должна. Будет время — приберу, вымою. А ты не должна: поможешь — хорошо, а нет — я не осуждаю. Ты и так делаешь слишком много.

Девочка стояла растерянная, глядя на мать широко открытыми глазами. Алёне стало безмерно жаль её, и за неё саму — упрямую серьёзную Настеньку, и за себя — ту, давно забытую — маленькую безмолвную Алёнушку.

— Иди сюда, — женщина притянула дочь к себе и крепко обняла, вдруг ощутив, что она плачет, — Настя, ты чего?

— Я думала, ты не замечаешь, — всхлипнула девочка, — что тебе всё равно... Ты сразу видишь, когда не сделано, а когда сделано, ты не видишь...

— Я всё вижу, Настя. Я твои обеды каждый день ем, ты думаешь, я не знаю, откуда они берутся?... Настя, я всё вижу, и я за всё тебе благодарна. Ты такая помощница, такая молодец! Правда. Если бы ты не взялась готовить обеды, я бы не решилась сменить работу. Я бы так и сидела в магазине, мы бы до сих пор выплачивали долги, и не покупали бы столько продуктов, и не ели бы бананы каждую неделю, и не пила бы ты свой вкусный чай...

— И творог бы не лежал в свободном доступе, и сливочное масло...

— И пельмени в морозилке, и вареники...

— Раньше там был только лёд.

— Вот именно.

— Да мы — буржуи, — смеётся дочь, сквозь слёзы.

— Точно. Так что, Настенька, я всё вижу, и я всё ценю, только говорить забываю. Но я хочу исправиться.

Девочка вытирает лицо ладонями, и глубоко, судорожно, вздыхает.

— А посуду, правда, можно не мыть?

— Правда. Отдыхай, солнце.

— Можно?

— Конечно.

— И компьютер?

— И компьютер.

— А мне компьютер можно? — Стёпа принёс из комнаты тарелку.

— А у тебя, двоечник, завтра школа.

— И что?!

— А то. Ты обувь раскидал, подбери.

— Ладно... — проходя мимо сестры, мальчик сильно дёргает её за подол кофты, — Опять тебе всё можно, а мне нельзя! Подлиза!

Настя резко разворачивается и обнимает брата:

— А хочешь, я помогу тебе уроки сделать?
 

— Реально?

— Ага.

— И какой контракт я должен подписать кровью?

— В прихожей бардак, прибери там. Ты опять распинал всю обувь.

Все трое, дружно, посмотрели на ботинок, сиротливо притулившийся к косяку кухонной двери, возле рюкзака, расшиперившего все карманы.

— Окей, на! — Стёпка сунул Насте в руки свой расхристанный рюкзак, схватил ботинок, и буксуя на повороте, скрылся в коридоре.

Настя ушла в комнату. Через три минуты брат пробежал мимо кухни, за ней следом. Алёна усмехнулась, и снова включила чайник. Прошлась по кухне, вышла в коридор, заглянула в прихожую: обалдеть! Этот стервец даже пол успел подтереть! Тапочка к тапочке, шапочка к шапочке — идеальный порядок, и на вешалке, и в обувнице. Когда успел?! Чистота в прихожей вызвала у женщины недоумение и смех: ну как он делает за три минуты то, на что она тратит по полчаса?!


*****

Тимур сидел в тёмной комнате. Свет из коридора слабо освещал её, и предметов не было видно, лишь их силуэты. Захламлённый стол; стул, занавешанный одеждой; чёрный провал шкафа в углу, с зеркалом, отражающим лишь темноту; журнальный столик, с кружкой на нём; диван, кажущийся рыхлым на вид, из-за плюшевого покрывала... Тимур не любил искусственного света: все оттенки электрических ламп, с некоторых пор, казались ему мёртвыми.

Тишина. С этим местом, с этой конкретной комнатой, у него не связано никаких особых воспоминаний, и ему здесь не на что смотреть, нечего видеть, и не о чём думать. Пусто. На диване лежала книга "Новый Завет и Псалтырь", её страницы были до того залистаны, что книга казалась пухлой. Мужчина перебирал в памяти стихи из библии, воспоминания, слова, эмоции... Перебирал и отбрасывал — всё лишнее. Чем-то надо увлечься, чтобы затмить прошлое, но прошлое было слишком важным, чтобы его затмевать. Замкнутый круг.

Тимур не знал, как отказаться от прожитого, не предавая его. Просто вычеркнуть? Словно не было всех этих лет, этих глаз, этого смеха? Забыть и всё? Надо уметь радоваться этой жизни. Он научился. Он видит рассветы и закаты — они божественно красивы. Он видит людей — у каждого своя история. Слышит птиц, ощущает ветер, работает от души — до усталости. Ему приятно вдыхать свежий воздух или дым сигарет, идти пешком по городу, никуда торопясь, слушать чьи-то разговоры, улыбаться детям... Это не натужный оптимизм — это чистое удовольствие, но оно не отменяет горя, давящего в груди.

Говорят, надо отгоревать, но как? Отболит... Когда? Отпустить... Куда? Может ли он одновременно радоваться жизни и переживать горе, которое не проходит? Не станет ли это привычкой? "Порождения ехиднины! Как вы можете говорить доброе, будучи злы? Ибо от избытка сердца говорят уста." (Матф. 12:34)

Что же у него на сердце?


*****

Тимур закончил ров, опалубку, и теперь, пока бетон сох, ему поручили помогать садовнице. Поступив в её распоряжение, он заметил, что Алёна умеет планировать и организовывать работу. С ней легко: всё чётко, ясно, без лишней воды.

— Как ты пришла на эту работу? По рекомендации?

— Нет, это долгая история.

— Мы, вроде, не спешим. Расскажешь?

— Муж однажды уволился, а прижиться на новом месте так и не смог, за все последующие годы. Не знал, как наскрести платежи по кредиту за машину. Я тогда работала в магазине с восьми до пяти, и оформила кредитку, чтобы собрать детей в школу, и как-то утянуло: лимит всё повышали, деньги таяли, расходы росли... У мужа всё какие-то причины, чтобы не работать на очередном месте: то начальство глупое, то коллектив слишком молодой — поговорить не с кем, то зарплата мала... Короче, у него, то кризис, то кризис, а то снова кризис... А у меня дети, работа, школа, секции, собрания, и вечная проблема — что готовить... А потом, как-то всё сразу закрутилось: Стёпа увидел отца со жгучей брюнеткой и сфотографировал, и показал фото Насте, и они решили его шантажировать. Юный гангстер, который сын, пошёл к отцу с этими фотками. Папаша его отлупил, расколотил его телефон, и Настя мне всё рассказала. Я выгнала мужа, со скандалом, мордобоем, соседи вызвали полицию... Нас поставили на учёт во всех возможных инстанциях, а я подала на развод. Он ещё требовал в суде оставить детей с ним, не смотря на отсутствие постоянной работы и зафиксированные побои — сказочник! Квартиру разменяли по суду, я высадила кредитку в ноль, и уже не представляла, что делать. А тут объявление: требуется садовник на полную занятость. Пришла на собеседование. Хозяйка оказалась такой хорошей, рассудительной, всё понятно. Опыт у меня есть. Выходной один в неделю — гарантированно, второй — по обстоятельствам, а зарплата — как три мои прежние. Прихожу рано, ухожу по-разному, летом занята по полной, зимой работаю по три дня в неделю. Дети поддерживают: дочь готовит, сын ей помогает, прибирается. А летом они у бабушки, в деревне. Долги закрыли, кредитку тоже, почти...

— Ты сильная женщина. И дети у тебя молодцы.

— Дети у меня — да, и я горжусь ими.

— Согласен, есть, чем гордиться. Вы с мужем долго прожили?

— Двадцать лет.

— Полжизни.

— А вы?

— Двенадцать.

— Тоже немало.

— Сын умер в возрасте двух лет. Такой ангельский возраст...

— От чего?

— Простыл и сердце не выдержало высокой температуры.

— Какая же у него была температура??

— Такое у него было сердце. Генетический дефект ионных клапанов, мутация в каком-то гене...

— И врачи ничего не заметили?!

— Этого не заметить, если нет симптомов, а симптомов не было. Это был совершенно здоровый, весёлый, активный малыш.

— А жена?

— Переела таблеток. Нет, не самоубийство! Не за раз... Я не знал, что такое бывает. Острая почечная недостаточность. Она просто часто пила обезболы, от головы, спины... Когда живот болел. Безобидный ибупрофен или кеторол, я же говорю — ничего серьёзного, а потом ей прописали какие-то антидепрессанты, потому что она перестала спать и не могла работать. Я не вникал, сколько таблеток она ест, и это — моя ошибка. Потом у неё начался кашель, настойчивый такой, хриплый, и она пошла к терапевту. Ей прописали антибиотики. На следующий день она пожаловалась на отёки и боль в спине, но решила, что обсудит это с терапевтом в пятницу, но в ночь на пятницу её не стало. Я вызвал "скорую", но её не спасли — и не спасли бы. Вскрытие показало острый некроз почечных канальцев.

— И это — из-за таблеток?!

— Да, так мне объяснили.

— Надо провести беседу с дочерью, она тоже обезбол жрёт пачками.

— Проведи. А то пропишут что-то срочное, а она уже вся в таблетках... При первых отёках надо было бежать на гемодиализ, но в нашем случае, и это было бы поздно.

— Какой ужас...

— Я похоронил их рядом. Потом оформил один могильный холм, засеял его травой, памятник поставил, в прошлом году. Место у них хорошее — сухое, сосны шумят, только малина достала — каждый год её вырываю, а она всё прорастает. Хочу ещё вазу заказать. Подсмотрел тут, на одной могиле, мне очень понравилось: большая каменная ваза, в неё цветы можно ставить...

— Да, я такие видела. Где-то, около метра, чёрные, глянцевые — сами, как памятники.

— Да-да, только я нашёл серую, мне больше приглянулась серая... У них и памятник серый, только темнее, а ваза будет посветлей. Установлю на следующий год. Езжу к ним каждый месяц. Не могу не ездить.

— Так ты проживаешь своё горе.

— Так я проживаю свою жизнь.

— Не пробовал завести новые отношения? Жизнь прошлым — губительна.

— Жизнь, вообще, губительна.

— И всё же?

— "И никто, пив старое вино, не захочет тотчас молодого, ибо говорит: старое лучше." (Лук. 5:39) То, что было, должно отжить своё, иначе с ним не расстаться.

— Наверно, ты прав.

— А ты сама не хочешь новых отношений?

— Боже упаси! Я вообще на мужиков сейчас смотреть не могу! Я только вошла во вкус! Детей вижу, высыпаться начала, никаких соплей, про то, что я всё усложняю или много требую, никаких неоплаченных счетов, из-за "резина важнее" или "датчик полетел"... Нет, я не променяю эту свободу сейчас так просто, за подержанный писюн!

— Какая пылкость!

— Извини, если обидела.

— Нет, всё нормально. У каждого своя история.

— Понимаешь, у меня будто времени в сутках стало больше! Я в свой выходной иду с детьми, куда они хотят, и мы весело проводим время. А раньше, без него идти было как-то неловко — что ж, он один будет дома сидеть? А потом мы опять целую неделю толком не увидимся?.. А с ним не пойдёшь: он устал, у него голова, нога, настроение... И вообще, нечего деньги зря переводить. Вот, и крутила полуфабрикаты, пока все сидят по разным углам, или генералила. Иногда успеваемость подгоняла — то стих, со Стёпой, то реферат, с Настей. Так и день пройдёт, и вроде, опять ничего нового.

— Он расставлял приоритеты.

— Нет, это я ставила его в приоритет. А как? Я ведь его выбрала, замуж вышла, люблю... Как, не спросивши, побежишь куда-то? Он — глава, добытчик, муж... И мне нужно было его одобрение. На всё. На расходы, на досуг, на список продуктов — ему же есть потом. А теперь, я сама себе и глава, и добытчик, и приоритет. Так гораздо легче.

— А он живёт с той любовницей?

— Не знаю, не интересовалась. Подала на алименты, но он уклоняется. Из принципа его достану, хоть и не нуждаюсь в деньгах.

— В деньгах все нуждаются.

— Нужда бывает разной.

Закончив работу в теплицах, они пошли обедать.

Тимур выставил банку кофе, и Алёна обрадовалась:

— Люблю кофе!

— Я тоже. Оставлю его здесь, и сахар тоже.

— Вообще-то, сюда Серёжа часто заходит, а он бесцеремонный.

— Пусть берёт, не жалко. На следующей неделе мы с ним начинаем кирпич класть.

— Как он тебе, как напарник?

— Нормально. Ленится иногда, но не злоупотребляет.

— Ты знаешь, что ему платят больше, чем тебе?

— Он в этом хозяйстве постоянно на подхвате, за то и ценят.

— Ты мог бы сторговаться, работа-то одна.

— Это лишнее.

— Почему?

— Мы договорились о цене, я согласился.

— Ты же не знал, что ему заплатят больше!

— Ему платят, сколько считают нужным. Не из моего же кармана.

Алёна подозрительно уставилась на мужчину:

— Это тебе твоё Евангелие диктует?

— Знаешь притчу о виноградаре?

— Нет, расскажи.

— Виноградарь нанял работников рано утром, в свой виноградник, на целый день, и договорился с ними об оплате. Потом нанял других, в обед, и ещё одних, вечером. И ещё несколько человек, на час работы. И вот, в конце дня, виноградарь решил рассчитаться с работниками, и начал с последних, заплатив им ту же сумму, что он обещал первым. И первым заплатил столько же, как договаривались. И вот:
"Пришедшие же первыми думали, что они получат больше, но получили и они по динарию; и получивши, стали роптать на хозяина дома. И говорили: эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенесшими тягость дня и зной!
Он же сказал одному из них: друг! я не обижаю тебя, не за динарий ли ты договорился со мною? Возьми своё и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе; разве я не властен в своём делать, что хочу? Или глаз твой завистлив от того, что я добр?" (Матф. 20:10-15)
Это написано в Евангелии от Матфея, и мне очень нравится эта притча. Она учит не совать свой нос в чужой карман, и уважать того, кто платит тебе деньги. Не надо молчать, надо договариваться, но заранее. И об оплате, и об условиях, о возможных премиях и штрафах; надо знать свою должностную инструкцию, чтобы тобой не могли помыкать все, кому не лень... И всё, и работай спокойно, а не нравится — уходи. "Но да будет слово ваше "да — да", "нет — нет", а что сверх этого, то от лукавого." (Матф. 5:37) Понимаешь? Да — да, а нет, так нет — решай, говори конкретно. Не сомневайся, не вертись, не передумывай, а если уж решила что-то, не жалей. И если кто-то что-то решил, уважай его "да" или "нет", как своё — не уговаривай, не злись, не унижайся. Ведь ты всегда можешь уйти, если ваши решения не совпали.

— То есть, ты лучше уйдёшь, чем будешь торговаться?

— Торговаться надо на берегу, в момент составления договора.

— А если условия изменились?

— Если перемены очевидны, то и сам работодатель не против будет это обсудить, а если эти "условия" — Серёга, которому больше платят, то это — не повод.

— Ты, как будто, абстрагируешься ото всех. Ты — сам по себе, а весь мир вокруг — сам по себе, даже, если как-то с тобой связан.

— Да, и это правильно. Только от жены абстрагироваться нельзя: муж с женой — она плоть. А так, даже дети — сами по себе, если они уже не младенцы.

— Ой, я что-то такое читала, в каком-то паблике, что жена не властна над своим телом, а муж над её телом властен.

— Ерунда это, от апостола Павла... Но и он говорит, что и муж не властен над своим телом, но жена (1корин. 7:4). А в Евангелии от Матфея Иисус говорит: "Так что они уже не двое, но одна плоть. И что Бог сочетал, того человек да не разлучает."(Матф. 19:6), и дальше: "Говорят Ему ученики Его: если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться. Он же сказал им: не все вмещают слово сие, но кому дано;
ибо есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит."(Матф. 19:10-12)

— То есть, или женись, или оставайся "скопцом"?

— Да. И ученики говорят, что уж лучше так, потому что женитьба, как и замужество — большая ответственность. И тот же Павел пишет: "Мужья, любите своих жён, как и Христос возлюбил Церковь, и предал Себя за неё."(Ефес. 5:25) и "Так должны мужья любить своих жён, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя."(Ефес. 5:28)

— А жёны?

— "Но, как Церковь повинуется Христу, так и жёны своим мужьям во всём."(Ефес. 5:24)

— Ты странный. Вот, ты всё цитируешь своё евангелие, а сам не молишься, в церковь не ходишь, сигареты покуриваешь...

— Все мы грешники, каждый по-своему. Я просто следую мудрости Христа, потому что мне так проще.

— Он, со своей мудростью, жил две тыщи лет назад.

— Две тыщи, или двести лет — какая разница? Кто-то следует мудрости Далай-ламы, кто-то изучает тень по Юнгу, кто-то увлечён Зеландом... Широкий выбор для каждого.

— А ты читал Зеланда?

— Да, и не нашёл там ничего нового.

— Но он говорит, что управляя своими мыслями, можно изменить свою реальность. Если фокусировать внимание на хорошем, то жизнь изменится к лучшему.

— Иисус говорит то же самое.

— Разве? Я думала, он говорит о страданиях, грехах и аскетизме.

— Так, чаще всего, и понимают люди с чужих слов. Мало кто сам читал Евангелие.

— И где написано про фокусирование внимания?

— "Светильник для тела есть око. Итак, если око твоё будет чисто, то всё тело твоё будет светло; если же око твоё будет худо, то всё тело твоё будет темно. Итак, если свет, который в тебе — тьма, то какова же тьма?" (Матф. 6:22-23), или: "Итак, смотри: свет, который есть в тебе, не есть ли тьма?"(Лук. 11:35)

— Ладно. А про управление реальностью? Про то, что сила намерения способна творить чудеса, если нет сомнений?

— "Увидевши это, ученики удивились и говорили: как это, тотчас засохла смоковница? Иисус же сказал им в ответ: истинно говорю вам, если будете иметь веру и не усомнитесь, не только сделаете то, что сделано со смоковницею, но если и горе сей скажете: "Поднимись и ввергнись в море", — будет." (Матф. 21:20-21)

— Эм, хорошо. А что по поводу визуального образа в, так называемом, зеркале? Что перемены в реальности проявляются не сразу, но они есть? Испытание паузой, когда, кажется, ничего не происходит?

— "И сказал: Царство Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю, и спит, и встаёт ночью и днём, и как семя всходит, не знает он; ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе; когда же созреет плод, немедленно посылает серп, потому что настала жатва." (Марк. 4:26-29) Или: "Оно — как зерно горчичное, которое, когда сеется в землю, есть меньше всех семян на земле; а когда посеяно, всходит и становится больше всех злаков, и пускает большие ветви, так что под тенью его могут укрываться птицы небесные." (Марк. 4:31-32)

— И что же тогда "Царство Божие", в трактовке Зеланда?

— То, к чему стремится каждый, кто его читает: изобилие, волна удачи, шелест звёзд.

— То есть, это не Золотой Город на облаке?

— Нет. Думаю, всё в нас. И ад, и рай, и жизнь вечная. Каждый день, каждую минуту.

— Хорошо, предположим. Всё, вроде, перекликается... Но, вот ещё одно: малые шаги. О том, что не надо ставить себе цель — сразу "покорить Эверест", а двигаться постепенно, из того, что есть. В библии всё основано на праведности и вере — там такого, наверняка, нет! Ну? Малыми шагами к большой цели, без лишних усилий, борьбы и жажды достижений?

— "Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом, неверен и во многом. Итак, если вы в неправедном богатстве не были верны, кто поверит вам истинное? И если в чужом не были верны, кто даст вам ваше?" (Лук. 16:10-12) "Если кто имеет уши слышать да слышит! И сказал им: замечайте, что слышите — какою мерою мерите, такою отмеряно будет вам, и прибавлено вам слушающим. Ибо кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет." (Марк. 4:23-25) "Итак, наблюдайте, как вы слушаете: ибо, кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что он думает иметь." (Лук. 8:18)

— Не совсем поняла про отнимется и умножится — у меня всегда были проблемы с математикой, — пошутила Алёна.

— Вспомни Зеланда, раз он тебе ближе: заметь то, что имеешь, обрати на это внимание, испытывай чувство благодарности за то, что есть — и высокие вибрации твоей благодарности, без особого труда, притянут изобилие. А если живёшь в зашоренном мире нужды и дефицита, то это утянет тебя в нищету и разруху. Вот и выходит: у имеющего преумножится, а у неимеющего отнимется.

— А про важность и избыточный потенциал? Что надо сбросить важность и довериться Высшей Силе?

— Ну, об этом вообще весь Новый Завет. Скажем, в евангелии от Луки... Чаще цитируют Матфея, про птиц небесных, но мне больше это нравится: "И сказал ученикам Своим: посему говорю вам — не заботьтесь для души вашей, что вам есть, ни для тела, во что одеться. Душа больше пищи, а тело — одежды. Посмотрите на воронов: они не сеют и не жнут; нет у них ни хранилищ, ни житниц, и Бог питает их; сколько же вы лучше птиц? Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту, хотя на локоть? Итак, если и малейшего сделать не можете, что заботитесь о прочем? Посмотрите на лилии, как они растут: не трудятся, не прядут; но говорю вам, что и Соломон, во всей своей славе, не одевался так, как всякая из них. Если же траву на поле, что сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, то кольми паче вас, маловеры! Итак, не ищите, что вам есть, и что пить, и во что одеться, не беспокойтесь..." (Лук. 12:22-29)

— Я думала, это для священников всяких, живущих за счёт прихожан.

— Нет, это для нас, о снижении важности: "Итак не беспокойтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы." (Матф. 6:34) А уж о доверии, вере и "не бойся", я устану цитировать.

— Получается, всё уже было?

— Конечно. И до Христа были мудрые книжки и увлекательные религии, но их трактуют, выворачивая на свой лад ещё хуже, чем Библию. Даже Домострой полон философии и доброты, если не превращать его в пособие мужей-тиранов. Но пока не изучишь тот или иной вопрос самостоятельно, будешь верить любым проповедникам.

— И тебе?

— Я не проповедую. Я рассуждаю о книге.


*****

Тимур проводил вечера в размышлениях, то в своей зашторенной комнате, то гуляя по городу. В выходные он выезжал в лес или на скалы, благо, ехать недалеко: лес — в паре остановок на автобусе, а скалы — в трёх станциях на электричке. Бродил один, и думал, думал... О покойной жене, что ушла слишком рано; о сыне, не дожившем до детского сада; об Алёне и её детях, о работе, о Серёге, о себе... Ему нравилось шабашить: каждый раз что-то новое. Новые места, люди, разговоры, поводы поразмыслить. Он бы не смог ходить на одну и ту же работу тридцать лет. Нет, ходил, конечно, когда был женат, но не тридцать же лет... Утром на работу, вечером домой, в выходные — в парк, в кино, в гости... Жена любила ходить в гости. И всё было правильно, пока была семья. А остался один, и появилось чувство зря проходящих дней.

Кто-то сказал, что, если хочешь видеть быстрый результат — иди в сапожники, но был неправ: от куска кожи до готовой пары сапог, десятки промежуточных результатов, и ошибись мастер в одном из них — вся пара пойдёт псу под хвост. Нет... Хочешь видеть быстрый результат, иди в разнорабочие. Когда копаешь канаву, прибираешь строительный мусор, ставишь забор, сразу видишь "до" и "после". Сразу видишь фронт работ, проделанной и предстоящей. С некоторых пор, Тимуру было важно видеть результат. Он, как тот сапожник, остался без сапог: женился, старался, радовался, и в итоге, вложил всего себя в могильный холм и серый памятник.

"Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы" (Матф. 6:34) Это оказалось очень просто — не заботиться о завтрашнем дне. Многие люди находят в этом сложность, переживая, накапливая, расходуя... Ещё ничего не случилось, а они уже выстраивают десятки сценариев, боясь и волнуясь. А для Тимура сложность в том, чтобы не заботиться о дне вчерашнем. Воспоминания тревожат его больше будущего, больше, чем хотелось бы. Чувство, что всё не так, как должно быть, что теперешняя его жизнь — не его: чужая, неправильная — не проходит. "Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте." (Иоан. 14:1)

— Я, может, и верую, — думает Тимур, — но куда девать то, что прожито? "Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы. Посему, что вы сказали в темноте, то услышится в свете; и что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях." (Лук. 11:2-3) Нет ничего сокровенного, и тайного нет... Всё ясно, как день, и ни к чему усложнять, что есть... Есть я, работа, воспоминания. Есть радость снаружи и горе внутри. Что же сделать, чтобы обрести целостность? Вычеркнуть прошлое?

"Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берёт креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня. Сберёгший душу свою, потеряет её, а потерявший душу свою, ради Меня, сбережёт её." (Матф. 10:37-39)

— Я потерял свою душу, но ради чего? — Тимур стоял на холме, оглядывая живописные окрестности, — Спасусь ли я в последний день?  "... не от Меня зависит, но кому уготовано." (Марк. 10:40) Стоит ли думать об этом? Вряд ли. Пусть об этом думает Бог. Я могу только жить и надеяться, что у Него есть на меня Свои планы.

Алёна говорит, что ставила мужа в приоритет. Она — хорошая жена, и всё делала правильно. Ставил бы муж в приоритет её, то и были бы они, как одна плоть, и вместе находили бы время на детей, но она — для него, а он — для себя. "И если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот." (Марк. 3:25) В них не было единства, не было общей цели, в виде, скажем, воспитания детей или веры в Бога, или улучшения жилищных условий, или ещё чего-то, о чём бы они думали вместе, к чему стремились бы вдвоём. У них был кумир — муж, упивающийся собой. Ведь, чем больше делаешь для человека, тем более значимым он ощущает себя. Себя, а не того, кто готов для него на подвиги. Потому и совершать эти подвиги надо вместе, ради чего-то большего.

А у них?... У Тимура с женой не было кумиров. У них была общая цель — благополучие их, как семьи, благополучие сына. Сын умер, и их благополучие обрело размытые границы. Они переживали свою беду рядом, но не вместе. Да и возможно ли объединиться в таком горе? Они не могли найти новую цель, не предав прежней. Каждый новый день начинался с боли. Каждый приём пищи сопровождался мыслями о пустом месте за столом. Каждая улыбка стиралась мыслью о предательстве сына, который больше никогда не засмеётся. Их общая дорога стала широкой, как шоссе, и они шли параллельно, но каждый по своей обочине. Дом, разделившийся сам в себе... Если бы она не умерла, они смогли бы выйти на одну тропинку, где невозможно затеряться в толпе? Или, всё же, разошлись бы, на очередном из перекрёстков? Всё завершилось слишком однозначно, и других концовок не будет. Не подглянуть, что было, не переписать на то, чего не было.

— Как же трудно, порою, любить Тебя, Господи!


*****

Дома Алёна всё думала о нём. Тимур... Какое-то детское имя, оно не вяжется со взрослым мужиком со щетиной, с его натруженными руками и мускулистой спиной. Раньше ей казалось такое телосложение худым, а теперь ей бывший муж казался толстяком. Ей теперь даже бодибилдеры казались толстяками. Прямые ноги, плоский живот, перевитые рёбра... Он тут работал с голым торсом, закатав спортивные штаны выше колена, и Алёна забывала, куда шла. Божечки, какой соблазн! Так и хочется провести кончиками пальцев по его груди, повторяя её бархатный рельеф... Или обнять его со спины, прижавшись щекой к его шраму промеж лопаток... И увидеть его лицо, слишком близко, снизу вверх, скользя руками по витым бокам, спускаясь пальцами к упругим, крепким ягодицам...

— Мам, вода кипит. Ты рожки варить будешь?

Алёна подпрыгнула, как от удара током.

— Да, рожки. И котлеты пожарю, на завтра.

— Я бы утром приготовила. Ты чего?

— Просто... Время есть, и я решила сама о себе позаботиться. У вас ещё греча с мясом есть, и суп. И вам собираться надо. Послезавтра едем к бабушке, с утра.

— А я вернусь домой перед лагерем?

— Вернёшься, Стёпа, чтобы собраться в лагерь. А из лагеря поедешь к бабушке. Настя, ты чего скисла?

— Я не хочу в деревню.

— Только не начинай.

— Я живу самостоятельно уже целый год! Почему летом я должна ехать "под присмотр"?!

— Потому что самостоятельно ты курсируешь между школой и танцами, а вечером я жду тебя дома! А летом я освобождаюсь поздно, и целыми днями ты будешь одна, что ты будешь делать? По улицам бегать?

— А там я что буду делать?! По лесу бегать?!

— Там присмотрит бабушка, а здесь некому!

— И вернулись мы к началу! Чего за мной присматривать?! Мне не десять лет!

— Даже Стёпе уже не десять лет, но за ним нужен присмотр, ты согласна? И ты от него недалеко ушла!

— Круто! Как готовить, как за братом следить — я взрослая! А как дома остаться — я маленькая!

— Нет, взрослая. И как взрослая, ты поедешь в деревню, и приглядишь за братом, поможешь бабушке.

— Я вечно всем помогаю! Мне когда-нибудь дадут спокойной жизни?!

— Я задаюсь этим вопросом уже сорок лет... Ну хорошо, не сорок, а тридцать с хвостиком.

— Мам, купишь мне велик?

— Стёпа, зачем тебе велик?

— Кататься.

— В деревне у тебя есть дедушкин велосипед, там и катайся.

— Я здесь хочу.

— Когда?! Ты вернёшься перед самой школой, некогда кататься. А весной будешь сдавать хвосты, и на лето укатишь к бабушке. Здесь тебе могут быть нужны только лыжи.

— А если бабушка помрёт?

— Типун тебе на язык!

— Нет, правда же? Мам!

— Заберёшь сюда дедушкин велик, — выручила советом Настя.

— Так он же старый.

— Но не помер же ещё, как дедушка.

Дети смеются. Алёна гонит их с кухни полотенцем.

Июнь цветёт. Новые теплицы засеяли сидератами, и они пушатся свежей зеленью. Сад преобразился и тоже вовсю зеленел. Алёна любит свою работу. Любит преображение чёрной земли и голых веток в буйство весеннего цветения, летнего изобилия, и осенних красок.

Тимур с Серёгой строят забор, укладывая кирпичи в невысокий помост и внушительные квадратные столбы. Серёга высокий, сутулый и неприветливый, и раньше Алёна сторонилась его, но теперь привыкла. Когда она угощает его чем-то или говорит комплимент, он смущается, как подросток, и улыбается робкой, но красивой улыбкой. Это вызывает симпатию.

У Серёги есть жена-выпивоха и сын-школьник, и этот мужчина, как отец-одиночка, всё время проводит с ним. Участвует во всех школьных выездах, походах с классом, водит на все праздники и мероприятия в местном Доме Культуры, на все возможные ёлки и выставки. Делает с мальчишкой уроки, покупает одежду и обувь, водит в поликлинику, кино, театры. Вместе они посещают какую-то спортивную секцию, или зал... Глядя на него, Алёна невольно думает: неужели нельзя быть хорошими родителями вместе? Почему, оставшись один, родитель превращается во внимательного и вовлечённого? Ведь Сергей — восхитительный отец, потому что жена лопает, а когда она не пила, он лежал на диване, и плевать хотел на семейные ужины и театры. Или взять саму Алёну. Пока был муж, она скакала вокруг него, создавая уют в доме, хрен знает, для кого, а как ушёл — увидела детей, увидела, как они выросли, и жалела об упущенном времени. Проводила с ними выходные, и не орала за "двойки", а веселилась, создавая им беззаботное пространство, какое необходимо детям. Кто знает, может, если бы она попала под машину, муж тоже стал бы внимательным и добрым отцом?... А Тимур, кажется, сразу был внимательным и добрым, но потерял своё отцовство вместе с сыном. Почему так?


*****

Тимур снова сидел в темноте. Алёна — привлекательная женщина, но простоватая, как все они. Он избалован своей покойной женой — она была умной. С ней было интересно разговаривать, она умела смешно шутить, здорово рассказывала всякие истории, даже сплетни, иногда. Именно она подсадила его на рассуждения о евангелии, она часто цитировала апостолов, и он смеялся, потому что она очень удачно вворачивала эти цитаты в разговор. Она была логичной, рассудительной, и удивительно честной, пока они не похоронили сына. Тогда она стала чужой, совершенно незнакомой: тихой, невероятно терпеливой, тогда как сам он, напротив, стал чрезмерно раздражительным и резким.

Его бесило её согласие во всём, словно она исчезла, растворилась, стала тенью, а он хотел ощутить её твёрдость, как собственную опору. Он эгоист. Он ослаб и искал в ней поддержки, хотя сам должен был быть ей опорой, и хотел, но не смог — не понял, как это сделать. Ему хотелось растормошить её, чтобы соприкоснуться с ней, прежней своей женой, живой, бойкой и упрямой, но её не было.

— Давай прогуляемся? — предлагал он.

— Да, давай, — равнодушно отвечала супруга.

— Может, лучше, останемся дома?

— Да, лучше останемся.

— Или навестим твоих родителей?

— Отличная идея. Думаю, они будут рады.

— Чего хочешь ты? — раздражался он.

— Ничего.

Лучше бы она рыдала, била посуду, затеяла переезд... Он готов был поддержать её в любом направлении, в каком бы она не двинулась, но она... Она готова была поддержать его. И они, страхуя друг друга, не двигались с места. Они не готовы были действовать вместе, потому что их "вместе" стало условным. Они застыли в страхе рядом, как две статуэтки, которые можно взять, и расставить по разным углам, и если она разобьётся, вторая не дрогнет.

Они жили, словно ничего не случилось, оставив дверь детской комнаты распахнутой настежь. Когда они генералили, жена проходилась по цветному паласу пылесосом, а он протирал на полках пыль, и ни разу они не обсудили этого. Они ходили на свои работы, пополняли холодильник, чем попало, и сидели молча за столом. Вечерами они засыпали в разных углах — он на диване, с телефоном в руках, она — в кресле, перед телевизором. По субботам прибирались, по воскресеньям гуляли, бродя бесцельно по улицам города. Рядом, но не вместе. А потом жены не стало.

Тимур остался один. В тишине. Без нужды делать что-то конкретное. Без необходимости пылесосить, готовить, наполнять холодильник, потому что, как оказалось, он делал это для семьи. Оказалось, что ему одному совсем ничего не нужно. Он продолжал ходить на работу, по привычке, ел в столовой, спал через ночь. А потом он увидел, как по цветному паласу детской бежит паук. Деловитый, целеустремлённый. Маленький хозяин жизни и собственного пространства. Даже эта восьминогая тварь знает, чего хочет, даже если её стремления примитивны. А он? Чего теперь хочет он?

Тимур уволился, затеял переезд, и плакал навзрыд, обняв плюшевого зайца. Он уезжал в лес и кричал там в голос, приходил на кладбище и говорил, говорил, говорил, словно свежий могильный холм действительно мог его услышать. Как-то это всё... Неправильно. После времени. Надо было раньше. Надо было с ней вместе. Хотя, что бы это изменило, если бы она всё равно умерла? Может, она бы не глушила себя таблетками, а пошла бы к врачу? Но она и пошла. И психотерапевт выписала ей таблетки, и терапевт опросила её, прежде, чем прописать антибиотики... И никто ничего не заподозрил, а результаты анализов врач увидела, уже только узнав о гибели пациентки. Это раньше всё печаталось на бумажке, и доктора сами забирали результаты из регистратуры — не хочешь, а увидишь. А теперь всё в компьютерах — и захочешь, да не посмотришь — то система виснет, то интернета нет... Ничего бы не изменилось. Ничего уже и не изменится.

Алёна — хорошая женщина. Добрая. Чуть полноватая, там где надо, с выраженной талией, с чётким овалом лица, с ловкими пальцами и осмысленным взглядом. Мало женщин с осмысленным взглядом. Мужчин, кстати, тоже немного. Заботливая. Накормив его обедом однажды, она продолжает делать это до сих пор, бескорыстно и добровольно. Зачем? Хочет ухаживать за кем-то? Ей детей мало? Влюбилась? Серёгу она так не прикармливает.


*****

— Лен, не пора ли тебе замуж?

— Мам, ты можешь думать о чём-то другом?

— Женщине не хорошо быть одной — это непристойно!

— Мам, в каком веке ты живёшь?! Женщины, представь себе, давно не принадлежат мужчинам, а живут сами по себе!

— К сожалению. Нет ничего хорошего в том, чтобы тянуть всё на себе.

— Зато, это честно. Когда ты всё тянешь на себе, а твой мужик сидит, жопу оттягивает, или бегает по юбкам — это беда. А если ты одна и всё тянешь на себе, то это — логично, вот и всё.

— В баню такую логику. Жена должна быть при муже.

— Я должна быть счастливой. Больше я никому ничего не должна.

— Всё это — ваш феминизм хвалёный.

— Да, мама, всё дело в нём.

— Через час придёт твой отчим, я вас познакомлю.

— Что?!

— Что слышала. Я одна куковать не собираюсь.

— Мама! О таких вещах предупреждать надо!

— Ой, а что бы поменялось?

— Я бы не привезла детей!

— Это ещё почему?!

— Потому что я не оставлю их с посторонним дедом!

— Твоим детям не четыре года, на них уже так просто не нападёшь. И вообще, он никакой не посторонний, ты его знаешь, дети тоже.

— И о ком речь?

— О Борисе Игнатьиче.

— О дяде Боре?!

— Мама! — раздались голоса детей, заходящих в дом с улицы, —  Мам, смотри, кого мы привели! Дядя Боря теперь наш дедушка! Бабушка, это правда?!

— Боря, я ждала тебя позже.

— Дорогая, прости, но они сами ко мне пришли. Я не знал, что ты им ещё не сказала.

— Ну, вот, Леночка, знакомься: твой отчим.

— Лена, ты можешь звать меня, как раньше, дядей Борей. Для тебя, лично, ничего не изменилось, это мы так, между собой... Уж не сердись.

— Я рада за вас, правда...

— По тебе не скажешь.

— Это я от неожиданности. Дети, порадуйтесь за бабушку! Да и за дедушку, заодно...

— А мы и рады!

— Поздравляем!

— Вы подходите друг другу!

— А я, наверно, собираться пойду. Поеду домой.

— Нет уж, Алёна, извини. Когда мы расписались...

— Вы ещё и расписались?!

— Конечно. Мы же не малолетки, чтобы сожительствовать. Так вот, мы ничего не отмечали, ждали вас. И сегодня у нас праздничный обед. Тебе придётся остаться.

— И торт будет?!

— Да, Стёпочка. Настоящий, свадебный, из пяти этажей, и весь в цветах!

— А где он?

— В трёх домах, по частям. Такое не влезает в один холодильник. Сейчас наши местные кондитеры его соберут.

— Дорогая, первые гонцы на пороге! Я пойду выносить столы!

— Давай, Боря, давай! Дети, помогите деду Боре, и слушайтесь его! Лена, иди сюда, на пару слов!

— Что, мама?

— Давай, по пятьдесят грамм, пока не началось.

— Боже, мам...

— Что?

— Давай. Фирменнная?

— А то.

— Как ты решилась, мама?

— Замужество — не развод, на что тут решаться? Имущество у нас не совместное, делить нам нечего — всё расписали у нотариуса. Заодно и завещания составили. А вот как ты решилась на развод — не понимаю... Это ты не в меня такая смелая, в отца. Он был авантюристом, и ты такая же.

— Только не начинай.

— Ладно. Лезь в погреб, подавай салаты — будем накрывать.


*****

Тишина дома. Как же здорово! Полкастрюли рожков в холодильнике хватит на три дня, порядка в доме — на три недели. Отдых. Реальный отдых, когда после работы можно вообще ничего не делать. Нет расписаний в голове: ни врачей, ни учителей, ни танцев, ни рисунков, ни Стёпиных друзей, ни Настиных подружек. Тишина. Работа, дом, и ничего больше. Что ещё нужно для счастья? Кайф.

Интересно, что делает Тимур? Чем он занят по вечерам? Куда ходит? На пьющего он не похож, семьи у него нет. Что бы стала делать она, если бы осталась совсем одна? Жутко даже думать об этом. А чем она займётся теперь? В прошлом году, отправив детей к матери, она сделала небольшой косметический ремонт. А в позапрошлом году они с мужем пили пиво, и ругались. Он уходил куда-то, или задерживался на очередной работе, а она ждала... Ждала и ждала... Чего ждала, идиотка?!

Чем же она займётся теперь? Надо же, мама вышла замуж. Вот и зачем ей, под старость лет? А чтобы не быть одной.

— А мне лучше одной, — вслух заявила Алёна, и тут же вспомнила Тимура. А с ним ей было бы лучше?

Нет, конечно, надо признать, что его влюблённость ей бы очень польстила, и секс с ним ей воображался соблазнительным, но — нет. Заводить отношения, думать об очередных бытовых мелочах, снова ждать... Снова оглядываться — а хорошо ли ему, а всё ли правильно, и не забыла ли чего... Опять вписывать чьи-то интересы в устоявшуюся картину мира своей семьи. Нет. Она к этому не готова. Тишина дома, дети под присмотром, есть еда и крыша над головой... От добра добра не ищут.

Итак. Чем же она займётся? Уборка? Прогулка? А что, если в выходные уехать куда-нибудь, например, в соседний регион, с экскурсионным туром? Дорого? Не дороже денег. Или укатить в лес? На грибы ещё не сезон, для ягод тоже ещё рановато. Просто походить? Сколько возможностей! Всё лето впереди. Конечно, это не девяносто два дня счастья, а всего лишь десять-двадцать выходных, но они — её, и только её. Собственные. И надо ими насладиться по полной программе.


*****

Мужчины укладывали лаги, от столба до столба. Алёна мульчировала грядки, поглядывая на рабочих. Серёга злился и хотел лишний раз покурить, передохнуть, а Тимур работал, не обращая внимания на его вздохи.

— Тим, ты задолбал! — взъелся, наконец, Сергей на напарника, — Тебе, что, больше заплатят, если ты его раньше закончишь?!

— Нет. А ты устал?

— Да, блин, я устал! А ты — нет?!

— Ну, посиди, посиди. Покури. Я, пока, приберусь тут.

Разгневанный мужик уселся на пачку упакованных лаг и достал пачку сигарет, поглядывая на Тимура.

— Ты всегда такой?

— Да, я всегда такой.

— Тебе больше всех надо?

— Да, верно. Мне больше всех надо.

— И чего же тебе надо?

— Порядка. Порядка в голове, в душе, в работе, в жизни... Но в душе и жизни его добиться сложно, так что использую, что доступно.

— А дома у тебя бардак.

— Точно. И будет бардак. Потому что хоть где-то, должен быть санкционированный бардак.

— Придурок ты.

— Я знаю.

— Мне платят больше, ты в курсе? А тебе платят меньше. А ты пашешь за троих, и ничего не просишь. Где же тебе надо больше всех?

— Я же сказал — в порядке. Не в деньгах. Деньги тебе нужнее.

— Да, мне нужнее. У меня — сын, его поднимать надо.

— Вот видишь. А мне просить не за кого.

— И ты собираешься просрать жизнь бобылем? Ты был женат?

— Был.

— И что?

— Не судьба.

— А дети есть?

— Нет.

— И в чём твой смысл?

— В процессе. А твой?

— В сыне.

— Хороший смысл.

— Ладно. Давай добьём этот забор. Осталось три пролёта.

— Завтра светильники привезут. Будем подключать.

— А хорошо получается, да?

— Да, красиво.

— А потом ты куда?

— Будет день, будет пища.

Алёна накрыла на стол в саду. Серёга купил рыбный пирог, Тимур принёс колбасы и хлеба, Алёна отварила картошки и, с утра, нарезала салат из свежих овощей. Погода чудесная — не жарко, сухо, ветер южный. Мужчины закончили с забором, и теперь плескались у колодца.

В доме есть водопровод и канализация, но хозяйка заказала колодец во дворе — с кирпичной кладкой, бревенчатой крышей, цинковым ведром на длинной стальной цепи, и с большим цинковым рукомойником на столбе. Зимой и летом она носила воду из этого колодца в маленький просторный тёплый хлев, где держала двух козочек. Там всегда было стерильно чисто, пахло свежим сеном и козами — их молоком и шерстью. Хозяйка сама ухаживала за своими любимицами, позволяя иногда Алёне принести соломы для подстилки или помыть корыто для воды, но не более. Сено она тоже заготавливала сама: косила траву косой на соседнем поле, а муж смётывал стога. Ручной способ заготовки давал сено гораздо лучшего качества, чем рулонное.

Довольные и умытые, мужики уселись за стол.

— Эх, чатушечку бы сюда! — воскликнул Серёга.

— Чего нет, того нет, — взглянула Алёна на Тимура, но тот промолчал.

— Ну, всё! Пару дней, и получим расчёт! Можно оторваться!

— У тебя сын, — напомнил Тимур.

— А мы с ним друг другу не мешаем. Я же не в запой уйду, а так... Расслабиться. Пару бутылок, и всё.

— А потом? Где ты работаешь? — спросила Алёна, — На постоянной основе?

— В бригаде отделочников. Ремонт и демонтаж, в основном. Иногда что-то строим, но редко, и по мелочи — теплицы, там, дровеники, сараи... Но я и здесь, можно сказать, постоянный сотрудник, ты же знаешь.

— А ты, Тимур?

— Ещё не знаю.

Тимур давно не строил планов на будущее: всё всегда как-то устраивается. Может быть, Бог помогает ему? Верит ли он в Бога? "И сказали апостолы Господу — умножь в нас веру" (Лук. 17:5) Если уж апостолы ощущали дефицит веры, то ему-то на что рассчитывать? Правда, Господь утвердил, что дело не в количестве веры, а в самом её наличии, и в отсутствии сомнений. А он сомневается? В чём? Тимур не думает, что где-то на облаке сидит его семья и ждёт его часа... Не думает, что реально предстанет перед каким-то судом... Хочет ли он попасть в рай? Он не верит в рай. Боится ли попасть в ад? Он не верит в ад. Он просто не хочет больше оставаться один. Он хочет верить, но получается как-то выборочно. Он уверен лишь в том, что есть нечто такое, какая-то Высшая Сила, не предопределяющая, но сопутствующая. Уверен, что грешен до последнего атома, верит, что ничего не проходит бесследно. Он не верит в Бога, но надеется, что Он есть, и Он всегда рядом, и не осуждает. Потому что Тимур сам себя достаточно осуждает. "Я свет, пришёл в мир, чтобы всякий верующий в Меня не оставался во тьме. И если кто услышит слова Мои и не поверит, Я не сужу его: ибо Я пришёл не судить мир, но спасти мир." (Иоан. 12:46-47) Был бы Он рядом, не коря, не осуждая — просто рядом, и можно жить. И пусть дни идут за днями, хоть здесь, хоть там, хоть в какой геенне — с Ним всё возможно пережить. И когда-нибудь, наверное, Тимур уверует, и поймёт, что всё было не зря.

Алёна смотрела на задумчивое лицо Тимура и трактовала его задумчивость по-своему: мыкается от шабашки до шабашки, ни бабы, ни стабильности, всегда один. Одни тревоги. Так и тонет в своей тоске по потерянному семейству. Он не пережил это горе, а спрятал его глубоко внутри, вместе со всеми прочими чувствами. Поэтому он кажется равнодушным, отстранённым. Алёне хотелось бы взволновать его кровь, вдохнуть в него жизнь, показать, что мир не кончился серым памятником, и по-прежнему прекрасен... Но нет. Ей не нужен тот, кого надо спасать от него самого. Ей вообще никто не нужен, но если уж и рассматривать какого кандидата, то среди тех, кто точно знает, чего хочет от себя и других. А такие шаманские танцы по возвращению жизненной силы в бренное тело — удел юных амбициозных девочек. Вряд ли у них что-то получится, но сам процесс игры в возрождение увлекает их, а значит, учит чему-то. Алёне учиться уже поздно, у неё два экзамена на носу: дочь, всё чаще сбегающая ночевать к "подружке", и сын, уже меняющий футболки по четыре раза в день. Впереди все радости их пубертата, и на Алёнин век хватит и депрессий, и истерик, и демонстративного равнодушия с необоснованными претензиями. Ей ли вешать себе на шею красивый мускулистый хомут с тараканами?... Всё равно жаль, что он уйдёт, Алёна уже привыкла к его деятельному присутствию, спокойным рассуждениям, и даже к своим фантазиям о нём. Вспомнив о фантазиях, женщина смутилась, зарделась, и украдкой взглянула на Тимура. Он пил кофе. Хорош, зараза... Что-то он там говорил о похоти и слабости плоти... А она, оказывается, похотливая... Это ж надо — сорок лет прожить, полжизни замужем, и даже не подозревать о себе подобного... Слово-то какое: похотливая. При виде Серёжи у неё таких мыслей нет.

Прибравшись после обеда, они разошлись по своим делам, работая на участке. Скоро Серёга ушёл домой. Немного погодя, Алёна позвала Тимура выпить кофе.

— Серёжка такой радостный ходит, рад, что быстро сделали.

— Да, приятно, когда работа ладится.

— Но он же сам тебя осуждал за расторопность, я слышала.

— Он просто устал. Бывает.

— А ты не устаёшь?

— Устаю. Но это результативная усталость, приятная. Не напрягает.

— Тебя, похоже, вообще ничего не напрягает. Ты такой философ.

Тимур промолчал.

— Красиво здесь. Хотел бы жить в таком доме?

— Одному ни к чему. А семьёй, да. Хороший дом.

— Ты ещё встретишь свою судьбу.

— Я её уже встретил.

У Алёны ёкнуло в груди так, что на секунду уши заложило, но она быстро сообразила, что мужчина имеет в виду покойную жену.

— Это уже в прошлом, — с некоторым раздражением ответила она.

— Нет, пока ещё нет. Я ещё не научился жить без них.

— До них же жил как-то?

— И с ними как-то жил. И сейчас живу, как видишь.

— То есть, ты соблюдаешь траур?

— Дело не в трауре. Но хватать в охапку первую согласную, лишь бы была — это неуважение к ним обеим.

— Не знаю, мне кажется, ты слишком большое значение этому придаёшь.

Тимур тоже чувствовал раздражение, и хотел бы закончить этот разговор, огрызнуться, но вопросы-то насущные. Он и сам искал на них ответа, и не находил.

— Ладно, извини, — расценила Алёна его молчание по-своему, — Не моё это дело.

— Не твоё, — согласился Тимур, — но вопросы ты задаёшь правильные. Ты всё правильно говоришь. Просто... Где-то внутри мне очень плохо, понимаешь? И я мог бы заткнуть это перманентное "плохо" минутным "хорошо": трахать баб, пить водку, уйти в работу с головой, и копить на дом с участком, но это не исправит моего "плохо", а рассеет его по безликим собутыльникам и любовницам. А я хочу это исправить. Хочу залечить то, что болит, чтобы мне самому стало хорошо. И из этого "хорошо" я смогу построить всё, что угодно: отношения, семью, дом... Только я не знаю, как этого добиться. Время идёт, но не лечит.

— Сходи в церковь.

— Это противоречит моим убеждениям.

— Почему? Ты же набожный человек.

— От того, что я всюду вижу Писание, я не становлюсь набожным, скорее, зацикленным. "Но знаю вас: вы не имеете в себе любви к Богу." (Иоан. 5:42) Неважно, что я говорю, и даже, что делаю — не так важно, важно, что я чувствую. Чувства — контекст дел: "... человек оправдывается делами, а не верою только" (Иак. 2:24), а слова вообще не важны.

— Но чем это мешает ходить в церковь?

— "Но настанет время, и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине, ибо таких Отец ищет себе; Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине." (Иоан. 4:23-24)

— И?

— В церквях нет ни истины, ни духа. "...кто не берёт креста своего, и идёт за Мною, тот не достоин Меня..." (Матф. 10:38), а они вешают кресты на шеи, и думают, что этого достаточно, но ведут себя так, словно не читали Евангелия.

— Но они исполняют заповеди.

— Заповеди ветхозаветны.

— То есть, Христос отменил их?

— Заповеди — закон. "Не думайте, что Я пришёл нарушить закон или пророков; не нарушить я пришёл, но исполнить." (Матф. 5:17) и Он же их уточнил и дополнил. "Вы слышали, что сказано древним: "не убивай; кто же убьёт подлежит суду". А Я же говорю вам, что всякий гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду..." (Матф. 5:21-22) "Вы слышали, что сказано: "око за око, зуб за зуб". А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую..."(Матф. 5:38-39) и так далее. Когда я слушаю проповеди, мне кажется, что говорящие не придают этому должного значения. Для них закон важнее милосердия, а об этом и говорил Иисус в обличающей Своей речи, что фарисеи и книжники соблюдают мелочи, а важное упускают из виду. Что подают церковную десятину с мелких пряностей, а  богоугодным поведением пренебрегают. "Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даёте десятину с мяты, аниса и тмина, и оставляете важнейшее в законе: суд, милость и веру; сие надлежало делать, и того не оставлять. Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие!" (Матф. 23:23-24) Я не могу чувствовать себя хорошо в церкви: слишком много расхождений со Священным Писанием, слишком мало уважения к жизни Сына Божьего — сплошное воспевание Его смерти и воскресения. А Он жил здесь! Жил тридцать три года — целую жизнь, каждым днём подавая пример каждому из нас, и уж "святым-то отцам" тем паче!

— И как ты собираешься лечить свои душевные раны? Пойдёшь к психологу?

— Можно идти к психологу, учителю, священнику, гуру, другу, любовнице... Но это ничего не даст, если к ним бежать от себя. А я не хочу бежать от себя, наоборот.

— Тебе не восемнадцать лет, чтобы копаться в себе. Надо уже подумать о пенсии, о грядущей старости...

— А ты думаешь об этом?

— Да. Следующий год у Насти выпускной, девятый класс. Она поступит в колледж, и я уйду отсюда на работу с официальным оформлением — мне не хватает стажа для пенсии.

— У тебя всё просчитано.

— А как? Жить-то надо.

— Ты и тут права: жить надо... Но, хорошо, скажи тогда, а в каком возрасте можно копаться в себе? Мне не восемнадцать, да. Твоей дочери, через пару лет, восемнадцать. Она копается в себе? Нет. На неё давишь ты, социум, школа, и все требуют поступать куда-то, решать что-то, строить планы. На будущий год она поступит в колледж, отучится, получит профессию... Она будет копаться в себе? Не думаю. Любовь, первая работа, семья, карьера... Рождение детей. Их школа, их колледж, их заботы и развитие, и вот ей уже сорок лет, и копаться в себе поздно. Так когда же это делать?

— Ты всё как-то усложняешь. Может, вообще не надо ничего копать? Жить и всё.

— Может быть. Но ты же, всё-таки, планируешь?

— Да, планирую. Планирую, но не копаю.

— Видимо, тебе это не нужно.

Помолчав, Алёна снова окликнула его:

— А всё же, Тимур? Куда ты пойдёшь, получив расчёт?

— С обеда ничего не изменилось.

— На заводе слесаря требуются.

— Пусть требуются. У нас и тут работы навалом.

Женщина хмыкнула. Всё-таки, все мужики одинаковые: лишь бы ни к чему не стремиться. С одной стороны, понятно — сына похоронил, жену закопал, а с другой — он, что — один такой? Другие же как-то устраивают свою жизнь, а этот сидит, год за годом, страдает. Ему бы бабу хорошую — она бы его мотивировала. Мужики — завоеватели, новаторы, добытчики, но им нужны рукоплескания. На хрена ему одному добывать мамонта, если похвастаться своей добычей не перед кем? Ради сытости он и чего попроще пожуёт. Нет, ему нужен дух соревнования, чувство превосходства... Что он один? Одному, ему хватит гаджета с интернетом, и обеда из супермаркета. Даже крыша над головой не особо нужна: многие мотаются по хостелам, живут в каютах, палатках или на, забытом всеми, маяке — это вопрос комфорта, а он у мужчин не слишком развит. Это женщине нужен свой угол, собственное гнёздышко, где можно оберегать своё потомство. А когда у неё есть свой угол, ей хочется сделать его уютным. А уж в уютном и тёплом углу, конечно, хочется заботиться о ком-то ещё. А когда появляются дети, мужик может больше не переживать: ему хватит забот и мотивации до конца жизни. Проблемы детей — это чёрная дыра, поглощающая жизнь и бюджет родителей, но в этом и есть смысл. С чёрной дыры вселенная началась, чёрной дырой она и закончится, все мы приходим из ниоткуда и уходим в никуда. С верой в бога или без неё, но мы идём по жизни, поколение за поколением, и наполняем свои дни, чем можем. Чем больше хорошего делаем, тем выше наша удовлетворённость жизнью. А Тимур что хорошего делает? Вот и нет у него удовлетворения, вот и мечется.


*****

В свои первые одинокие выходные, Алёна уехала с экскурсией в маленький городок, купив горящий тур. Даже удивительно, что так много желающих поглазеть на народные промыслы. При оплате тура её грызла совесть: тратит деньги на себя, едет без детей... Но она упрямо провела картой по терминалу. В конце концов, надо иногда тратить и для себя — время, деньги, заботу. Надо. Иначе она не сможет любить своих детей, и тратить себя на них столько, сколько им нужно, а не столько, сколько у неё есть. Она старается, она ежеминутно держит их в голове всю осень, зиму и весну, отдаёт всё, что может... И всё равно недостаточно. Надо выделить что-то и для себя.

В автобусе она снова занервничала, но смысл? Поехала уже.

Их высадили на большой пустой площадке местной автостанции. Скоро начали подъезжать другие автобусы и маршрутные газели. Площадка заполнилась людьми, гулом перекличек, и скоро народ начал, группами, покидать вокзал.

На одном из мастер-классов, Алёна увидела своего старого знакомого — новоиспечённого отчима, думала, обозналась, но нет. Точно он. Она смотрела на мужчину издали, и увидела, что к нему бежит Степан.

— Мам, а ты что тут делаешь?! — услышала она, и обернувшись, увидела дочь.

Встреча получилась бурной. Бабушка с дедушкой купили этот же тур, с семейной скидкой.

— Ленка, сказала бы, что поедешь, мы бы и на тебя взяли! А так, считай, переплатила!

— Да я спонтанно собралась, взяла горящую путёвку!

— Ой, уж "горящую", врать-то!

— Да правда!

— Мам, ты видела, какие там ветряки?

— Нет, не дошла ещё.

— Пойдём!

— Пойдём... Удивительно: никуда от вас не деться.

Они гуляли весь день, Борис без конца рассказывал деревенские приключения Стёпы, начиная с неизменного: "Ну, мать, твой Стёпка!..." И она хохотала над его байками.

Мама щебетала, как маленькая птичка. Ей явно было хорошо. Папы не стало семь лет назад, и с тех пор Алёна не видела её счастливой, а теперь, кажется, всё изменилось. Слава богу, лишь бы в радость.


*****

На участке работы было много, и хозяйка сообщила, что нанимает Алёне помощницу.

— Её зовут Илона, ей двадцать лет, она учится в сельскохозяйственном колледже, и ей нужна практика по какой-то там ботанике.

— Отлично! Наконец-то, заинтересованное в растениях, лицо!

— Да, Илона будет приходить на неполный день, три раза в неделю. Она — в полном твоём распоряжении, и если она тебе не понравится, ты мне скажи.

— Второй год мечтаю пообщаться с ботаником! Думаю, мы с ней договоримся.

— А сегодня тебе ещё поможет Тимур, в честь последнего дня.

— Хорошо.

На обеде Алёна не удержалась:

— Жену тебе надо, Тимур. Хорошую, хозяйственную. Она тебя быстро из депрессии выведет.

Мужчина усмехнулся:

— Мужика тебе надо, добытчика. Он тебя быстро научит не перерабатывать.

— Мне и так хорошо! — вскинулась Алёна.

— Мне тоже, — засмеялся Тимур.

— Тебе — нет. У тебя нет цели. А будет подруга, и цель появится! Будешь пахать, зарабатывать на дом с участком. А сейчас болтаешься... Как цветок в проруби.

— А мне нравится.

— Сам же говоришь — плохо внутри. И для здоровья, всё равно, нужна женщина.

— Женщина на здоровье не влияет. Влияет сидячая работа, половая распущенность и перманентный онанизм.

— Ах, да, ведь такие не наследуют царства небесного...

— Мы говорим не про загробную жизнь, а про физиологию.

— А как же там написано, что жене нельзя уклоняться от мужа? И врачи говорят, что регулярная половая жизнь полезна.

— Опять двадцать пять. Если половая жизнь есть, то, конечно, лучше, чтобы она была регулярной. Регулярной, значит, без дефицитов и излишеств. Как спорт или питание, где есть дополнительные нагрузки, а есть и разгрузочные дни. И даже с медицинской точки зрения, отсутствие секса ещё никого не "оскопило". А про "уклонение от мужа", мы снова возвращаемся к апостолу Павлу, будь он неладен. И давай расставим все точки над ё. В первом послании коринфянам он прямо говорит: "Хорошо человеку не касаться женщины, но во избежание блуда, каждый имей свою жену, а жена своего мужа. Муж, оказывай жене должное благорасположение, как и жена мужу. Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена. Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, на упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим." (1корин. 7:1-5)

— То есть, речь о взаимном согласии?

— В первую очередь, речь идёт о служении Богу. Во вторую, да, о согласии. Не о том, чтобы жена давала по свистку, или муж, а о том, чтобы они не заглядывались на левых партнёров.

— Воздержание на время молитвы и поста... Но у них же посты бывают по сорок дней?!

— Вот именно. И в данном случае, Божие выше человеческого. Тут суть в том, что ты спишь или со своим мужем, или ни с кем. И сам Павел подчёркивает: "Это сказано мною, как позволение, а не как повеление. Ибо желаю, чтобы все были, как я." (1корин. 7:6-7) И далее, насколько я помню, он пишет: "Безбрачным и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я. Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак." (1корин. 7:8-9) И в этом же послании, уж коли дело на то пошло, он говорит: "Время уже коротко, так что имеющие жён должны быть, как неимеющие." (1корин. 7:29). Аргументируя тем, что "Неженатый  заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене. Есть разница между замужнею и девицею: незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом, и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу." (1корин. 7:32-34) "Посему, выдающий замуж свою девицу, поступает хорошо; а не выдающий поступает лучше." (1корин. 7:38) Ну и вишенка на торте: "Усмиряю и порабощаю тело моё, дабы проповедуя другим, самому не остаться недостойным." (1корин. 9:26) Ещё остались вопросы?

— А ты, как Павел?

— Я вдовец, и считаю, что мне "лучше оставаться так", пока я не приведу в порядок свои мысли.

— Ты не любишь этого апостола, а цитируешь его так, словно сам у него учился.

— Потому что на него реально часто ссылаются, вырвав фразы из контекста. Мало того, что они, зачастую, не совпадают с евангелием, так ещё и расхристаны рассказчиком. Я просто изучил вопрос.

— Получается, к нам, мирским, это вообще не относится?

— Получается, так. Для меня, воздержание — это просто упущенный шанс переспать с кем-то, не более. Если бы я воздерживался ради веры в Христа, это было бы нечто другое. А я просто уважаю себя за то, что не теку на каждую юбку.

— Да, ты ведёшь себя достойно, с тобой приятно общаться.

Пока Алёна опрыскивала деревья, а Тимур наводил и таскал за ней растворы, она думала об их беседе. Вдовам и незамужним лучше оставаться так... А она, вообще, разведёнка. Прелюбодейка, значит.

— Тимур, а я уже всё? Мне спасения нет? Я же разведённая.

— Ты разведена по прелюбодеянию мужа, а это снимает с тебя все обязательства перед ним. Единственная причина для развода — прелюбодеяние, потому что раньше изменника забивали камнями, и супруга, или супруг, автоматически становился вдовцом.

— Ясно.

А хочется, всё-таки, внимания, ласки, заботы... Хочется ощущать свою способность волновать чью-то кровь, учащать чьё-то сердцебиение. Хочется заботиться о ласковом мужчине, слушать его и слушаться, доверять ему и чувствовать безмятежность рядом с ним... Хочется влюбиться. Не в кого.


*****

Илона пришла на следующий день.

— Здравствуйте. Я Илона.

— Привет! Я ждала тебя. Меня зовут Алёна, и я надеюсь, ты мне расскажешь всё, чему вас учат в колледже.

— Там нет ничего нового, те же хлорофиллы и фотосинтез. Может, потом будет что-то поинтереснее.

— Жаль. Я разочарована. Ну, ничего. Мы с тобой и без учебников найдём, чем заняться.

— Да, я просто решила поработать в своей сфере.

— Отличная идея. Пойдём.

После короткой экскурсии, они прошли в одну из теплиц.

— Здесь нужна прополка. Бери перчатки... Сад или огород есть у родителей?

— Нет.

— Ну, ничего. Это дело не хитрое. Вот так, смотри, мы выдёргиваем сорняки, вокруг стебля, и до краёв, вот так... Поняла? Вот. И вокруг соседних стеблей тоже.

— Ага.

— Ну давай, трудись. Я пока кое-что другое поделаю.

Алёна ушла, оставив девочку полоть. Она промела дорожки, собрала мусор, вывезла его на тачке, протянула шланг, поливая деревья и кусты... Утро расцветало беспечным солнцем, работа была привычной и шла хорошо. Алёна испытывала радость, глядя на зелень, на радужные брызги воды, на солнечный свет, проникающий сквозь листву, устилающий всё пространство... Слушая чириканье птиц, наблюдая за тяжёлым полётом пчёл и шмелей, за суетливым порханием бабочек. Какая-то пташка слетела на землю и начала купаться в луже воды, образовавшейся под деревом. Женщина улыбалась, глядя на неё. Завершив полив участка, она пошла проведать свою помощницу. Даже странно, что она до сих пор не вышла из теплицы. Неужели всё ещё полет? Так долго?

Илона сидела на перевёрнутом ведре, играя в игру на телефоне.

— Как дела? — спросила Алёна, осматриваясь.

— Жду указаний, — ответила девочка.

— Илона, указание было — полоть.

— Я прополола, где Вы сказали.

— Вокруг трёх стеблей?!

— В смысле?

— В прямом! Прополоть нужно всю теплицу!

— Вы же не сказали, что везде надо. Ладно, сейчас.

Работница выключила телефон и натянула перчатки.

"Как всё сложно," — подумала садовница, и принялась дёргать траву на противоположной стороне теплицы, за спиной девушки. Прополов свою половину, она перешла на сторону Илоны, двигаясь ей навстречу. Помощница же, за всё это время, с места почти не сдвинулась.

"О, тяжко с ней будет, — вздохнула женщина про себя, — Нашла лицо, заинтересованное в растениях, ага... Обрадовалась..."

В обед девочка ушла, так ничего и не сделав.

— Как она? — спросила хозяйка.

— Пока ничего не скажу, не впечатлила. Может, ещё освоится.


*****

Тимур складывал доски, в составе строительной бригады. Один из рабочих показался ему знакомым — совсем молодой парень. Кажется, он был в капюшоне... Да, точно. И с ножом. Впрочем, это неважно.

В первый день, как и во все последующие, бригада решила передохнуть и "накатить по одной". Тимур их не поддержал, начав привычно прибираться, вызвав своим поведением насмешки и ухмылки. Тот хулиган молчал, присматриваясь к новичку. Кажется, он тоже его узнал.

— Эй, парень, хорош! — окликнул Тимура  Олег — старший в бригаде, — Мы уже поняли, что ты до хрена старательный. Не выпендривайся.

— Я не выпендриваюсь. Я трачу своё время так, как считаю нужным.

— А ты не умничай! Считаешь нужным метлой махать, пока все отдыхают? Брось! Выпей с нами.

— Я не пью.

— В завязке? Торпеда?

— Нет.

— А что тогда?

— "Всё мне позволительно, но не всё полезно; всё мне позволительно, но ничто не должно обладать мною." (1корин. 6:12)

— Это цитата?

— Да.

— Ты богослов? Священник?

— Нет. Я грешник.

В бригаде раздался смех. Олег цыкнул.

— Все мы грешники, — серьёзно сказал он, — И все мы пьём.

— Это свободный выбор каждого.

— И то верно. Уважаю.

Насмешки прекратились, по крайней мере, открыто. После перерыва бригада продолжила работу. Знакомого хулигана звали Анжей, Тимур никак не проявлял того, что уже встречался с ним. До обеда бригада работала, более или менее усердно, но после обеда накатывала по одной, всё с большей охотой, а Тимур продолжал работать. Мужики наблюдали за ним краем глаза, но Олег молчал, и они молчали. Наконец, решив, что на сегодня хватит, Тимур собрался и пошёл домой.

Вечером он сидел в тёмной комнате, вспоминая прошедший день, и удивляясь про себя, как тесен мир.

По утрам Тимур приходил раньше всех, и начинал работать, не дожидаясь остальных. Мужики, обычно, приходя, курили, пили чай, ждали большинство, и только потом начинали работать, и бурная деятельность новенького их нисколько не смущала. Но, вот, наконец, раньше прочих начал появляться Олег, за ним Анжей, и они присоединялись к Тимуру, без лишней волокиты. Остальные, приходя, уже никого не ждали, включаясь в рабочий процесс. Было очевидно, что бригадир одобряет этого мужика, и теперь никто не рискнул бы поднять его на смех. Мало того, рабочие стали поторапливать друг друга, не засиживаясь на перерывах, и работать начали быстрее, сноровистее. Реже отвлекались на "накатить" — когда появился выбор, оказалось, что всего двое испытывают острую потребность в алкогольном допинге, остальные обходятся крепким чаем, почти весь день. Некоторые, впервые за многие дни, испытывали свинцовую усталость в мышцах, садясь за обеденный стол. И на результат проделанной работы они поглядывали с явным удовольствием.

— Доволен собой? — кивнул на участок Олег, протягивая Тимуру краюху хлеба. Тот хлеб принял, а на участок даже не взглянул.

— "Мы рабы, ничего не стоящие, потому что сделали то, что должны были сделать." (Лук. 17:10)

— Опять цитата?

— Да.

— Ты в это веришь?

— Да.

— Значит, ты раб?

— "Вы друзья мои, если исполняете то, что Я заповедую вам. Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его; но Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам всё, что слышал от Отца Моего." (Иоан. 15:14-15)

— Так ты Иисусу — друг?

— "Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю." (Матф. 5:5)

— А не высоко ли ты целишься, кроткий?

— "Но когда зван будешь, пришед, садись на последнее место, чтобы звавший тебя, подошед, сказал: "Друг! пересядь выше"; тогда будет тебе честь перед сидящими с тобою: ибо всякий возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя, возвысится." (Лук. 14:10-11)

— У тебя на всё есть ответ?

— "За всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься." (Матф. 12:36-37)

— То есть, следишь за базаром?

— Да.

— Ты проповедник?

— Нет.

— Расскажи о себе.

— Мне нечего о себе рассказывать. Не сидел, семьи нет, работы постоянной тоже. Я очень скучный человек.

— Как ты свихнулся на Библии? Родители верующие?

— Нет, жена. Она умерла.

— Сочувствую. Ты любил её?

— Очень.

— Тем более. Тогда понятно, почему у тебя крыша съехала.

— А съехавшей крыше нужно оправдание?

Олег засмеялся.

— Нет... Нам, в принципе, наплевать на личную жизнь каждого.

Он оглянулся на сидящих за столом, и те согласно кивали, не глядя друг на друга. У них тёмное прошлое, разной степени затемнения, и общество по-разному относится к этому. Пьянство, судимости, уклонение от армии или алиментов, и в целом, довольно низкая социальная ответственность... И даже если общество не порицало их открыто, они знали, что порицает, и держались особняком. Олег их принял, дал работу, не спрашивал с них много, ни разу не подвёл с оплатой. Есть и другие такие бригадиры — кто-то хуже, кто-то лучше, и бригады они подбирают по себе. Хороших, таких, как Олег, держались, но он и выгонял нещадно — за ложь, воровство и опоздания. Их бригада сложилась лояльной, угрюмой, и честной, особенно, по отношению к заказчику.

Тимур работал с ними день за днём, не уступая их слабостям, большинство же мужиков придерживалось своего графика ежечасных перерывов, пока он, упрямо, продолжал работать, приходя раньше всех и отвлекаясь лишь на обед. Анжей долго делал вид, что ничего не случилось, но однажды не выдержал и, улучив момент, когда Тимур был один, сказал:

— Слышь, Тим. Ты прости меня за тот вечер. Я знаю, что ты меня узнал. Я рассчитаюсь с тобой, когда объект доделаем. Всё верну.

— Как хочешь.

— Ты меня презираешь?

— Нет. Ты был в беде. Я вижу, ты пережил чёрную полосу, это хорошо, я рад за тебя.

— Ты странный.

— Это плохо?

— Нет, вроде... Меня этот долг гложет. Я верну.

— Ты сказал.

Объект преображался на глазах. Подрядчик бегал счастливый, порывался выдать аванс, но Олег запретил: полбригады не выйдет.

— Ты лучше премию выдай, если раньше срока сдадим. Сможешь?

— Да ты что, запросто! Я тебе отвечаю, всё будет! — парнишка сиял, как начищенный гривенник, — Ты только не подведи, сделай, а уж я договорюсь!

— Смотри, сынок. Обманешь, я лично кровлю разберу, ты понял?

— Не кипишуй, всё сделаю, никого не обижу!

Домик сдали на полтора месяца раньше, чем планировалось. Подрядчик торжественно прикатил с заказчиком и приёмной комиссией, объект приняли, документы подписали. Олег получил деньги и поднял бровь:

— Ты кричал, что премией не обидишь, — остановил он парня возле самой машины. Тот отмахнулся:

— Так здесь же больше. Вот и забирай себе премию.

— Я не один работал.

— Тогда распределяй сам! На чай хватит, — хохотнул подрядчик, захлопывая дверцу за собой.

— Я ведь не шутил тогда.

— Ты мне угрожаешь?

Парнишка газанул с места, и Олег проводил его задумчивым взглядом. Тимур подошёл к нему:

— Что-то не так?

— Этот пи^ор не дал то, что обещал.

— Но он рассчитался?

— В целом. Пошли.

Бригадир на ходу отсчитал "премию" и сунул в карман. Бригада ждала его, сидя на новеньком крыльце.

— Так, мужики, расклад такой. Я вам обещал накинуть за скорость, а если нам не доплатят — кровлю разобрать. Подрядчик меня опрокинул, а я своё слово держу. Мою долю я делю между вами — это ваша премия, как обещал.

— А сам?

— Вот ваш расчёт, можете быть свободны. А у меня ещё дело есть, незавершённое.

— Ты реально полезешь крышу разбирать?

— Я держу своё слово. Позвоню через неделю или две.

— Я с тобой, — вызвался Анжей.

— Ты свои деньги получил.

— Неважно.

— Смотри сам.

— Ну, мы пошли, — сказал кто-то из рабочих, и они начали выходить со двора, один за другим.

— Давайте, мужики, много не пейте!

— Ладно.

На крыльце остались трое: Олег, Анжей и Тимур.

— На, я тебе должен, — Анжей протянул Тимуру часть своих денег, он их взял не глядя.

— Спасибо.

— Тебе спасибо. Ты меня тогда здорово выручил.

— Хорошо, я рад. Так что, Олег? Инструменты в машине?

— Тебе-то что? Это моё дело.

— Дело твоё, а мы — подельники, — Тимур подмигнул Анжею, и тот расплылся в улыбке.

— Идиоты, — сплюнул Олег, и полез в багажник за инструментами.

Материалы складывали аккуратно, помечая стыки, на случай, если им придётся собирать крышу обратно. Утеплитель сложили стопками, между лагами, пароизоляцию скрутили рулонами, кое-что придётся заменить, но запас остался, так что не проблема. Приехал заказчик, привёз жену и дизайнера — обсудить внутреннюю отделку. Увидев вандалов, разбирающих дом, мужик поднял крик, грозя полицией. Олег спокойно спустился с крыши.

— Не ори, дядя. Не ори, слышишь? Мне не доплатил твой подрядчик. Это ты его кинул, или он меня?

— Кто кинул?! Я — кинул?! Я заплатил ему всё, ещё тридцать процентов сверху, за скорость!

— Звони ему. Привезёт мне, что должен, и мы быстренько соберём всё обратно. А не привезёт — нанимай новую бригаду, за свои кровные, и они тут три дня скакать будут, и цену заломят. Решай. А дамы пусть идут внутрь, мы им не помешаем.

— А не боишься, что я ментов вызову?!

— Вызывай. Нас в отлеление заберут, оттуда мы тебе точно не поможем. Пока заявление напишем на подрядчика твоего... Кстати, можешь его с нами подписать... Пока разберутся, показания со всех возьмут, бригаду опросят, свидетелей найдут... Может, он и выкрутится, может, нас и обяжут по суду собрать крышу обратно, так ведь пока до суда дойдёт, дожди начнутся. Мы можем решить этот вопрос сегодня, сами, а можем судиться до зимы. Сам решай.

Заказчик достал телефон. Подрядчик приехал через час. Женщины были в доме, Олег ждал на крыльце, мужики накрывали поляну на крыше — надо подкрепиться, впереди много работы, — а подрядчик скандалил, кричал и возмущался. Наконец, заказчик что-то сказал ему, интимно, на ухо, и парень достал недостающую сумму и отдал бригадиру. Скоро все разъехались, а заказчик, садясь в машину, крикнул парням на крыше:

— Мужики! Я на вас надеюсь!

— Я своё слово держу! — отозвался Олег.

К ночи похолодало. Завершив многострадальный объект, парни сидели в маленьком замызганном баре, на выезде из города, где круглосуточно обедали дальнобойщики и таксисты. Отличительной чертой этого заведения были горячее меню и неожиданно вкусный кофе.

— Слушай, Тимох... Ладно, этот, — Олег кивнул на Анжея, — Он ко мне, как блудный сын прибился, уже свой в доску, но ты-то какого лешего с нами на крышу полез?

— За компанию.

— Я же тебе всё выплатил. Зачем?

— Не знаю. Движуха понравилась. Вроде, хулиганство, а вроде, всё по-честному. Весело!

— Весело?! Весельчак, твою дивизию... А что тебе твоя библия говорит на эту тему?

— "... иди, и впредь не греши." (Иоан. 8:12)

Мужики заржали.

— А ты занятный.

— Раньше незаметно было? На крыше разглядел?

— Заметно, но случая не представлялось поговорить об этом. Пойдёшь с нами на следующий заказ? Там две бани маячат, ремонт одной избушки... Завалинку переложить, крыльцо перебрать... До декабря работы хватит. А там уйдём в отпуск. Может, на пару недель, может, на пару месяцев — как пойдёт. Гриша домой поедет, семью навестить, Лёха к брату рванёт, он у него где-то на северах чалится. Анжей один перекантуется, а может, я его куда на шабашку пристрою... У меня здесь своего жилья нет, я всё снимаю. Сейчас живу у одной бабки... Хотел ремонт ей сделать, в праздники, в подарок к новому году: обои переклеить, да ламинат бросить. Потолок покрасить... Ну, такое, по мелочи. Хорошая бабка. Нанимать дорого, сама уже не соберётся, а мне недолго — квартирка-то маленькая.

— Я помогу, — откликается Анжей.

— И я в деле. Если ещё не надоел, зовите, — кивнул Тимур.

— А ты где кантуешься?

— У меня квартирка в доме таксистов. На первом этаже.

— В каком доме? — не понял Анжей.

— Эх, молодёжь... — Олег по-приятельски ткнул его в бок, — Ничего-то не знают о том, где живут! Раньше разные организации строили свои дома, для сотрудников. Типа кооператива, но от предприятия. Слыхал, чудо такое было: людям квартиры давали бесплатно, за выслугу лет?

— Слыхал.

— Вот. И, в рамках улучшения жилищных условий, предприятие в таком "своём" доме выдавало сотрудникам квартиры. Красный дом у площади — милицейский, шестьдесят седьмой по Зелёной улице — Курятник, его птицефабрика строила. Восьмой по Металлургов — учительский, третий по Ромашковой — связистов, то есть, почтовиков... А Тимоха, получается, ближе к ипподрому обосновался, в жёлтой пятиэтажке.

— Остановка "Парк"?

— Точно.

— Эти дома давно пора сносить.

— Пора. Но живут люди. Когда жена умерла, я нашу квартиру продал вместе с мебелью и вещами, и переехал в дом таксистов. Тихо. Соседи — одни старики. Мне это больше всего подходит.

— Не скучно?

— Я не ищу себе развлечений. Вот, сегодня, нашла придурь, на крышу с вами лезть — вроде, мелочь, а всё же, приключение. И хватит мне, на год вперёд.

— Ты сам, как приключение, — улыбнулся Олег, — Мы ещё ни разу не сдавали объект раньше срока. Ты хорошо работаешь — обычно, таких не любят, а наши, видишь — втянулись.

— Я рад, что пригодился. И работа мне нужна.

— Значит, буду иметь тебя в виду.

— И на ремонт зови.

— Ладно.


*****

Алёна всеми силами пыталась развить в своей помощнице зачатки любви к ботанике, но Илона залипала в телефон, в видяшки про мейк-апы, или витала в своих фантазиях, явно далёких от местной флоры. Она с трудом отличала цикорий от гвоздики, сидераты от пестицидов, и не могла самостоятельно продолжать начатое дело — ей нужны были контроль и понукание.

Если Алёна просила её полить кусты, она поливала ровно те, на которые указала садовница, до куда её перст указующий дотянулся. Велела помыть цветочные горшки — моет ровно ту стопку, на которую Алёна указала, игнорируя все, за ней стоящие.

— Все горшки, Илона!

— Вы не сказали, что все.

— Я сказала.

— Значит, я не поняла. Я поняла, что вот эти все, а не все, прям, все. Яснее надо выражаться. Ладно, сейчас...

И начинала мыть. Медленно-медленно, горшочек за горшочком, мечтательно глядя в сторону, и играя водичкой.

Алёне приходилось непосредственно участвовать во всех процессах, которые она поручала девочке. Однажды она велела помощнице собрать все вёдра с носиками, какие возможно найти на участке, чтобы их перемыть и проверить на целостность. Потом пробежала по участку сама, и набрала после Илоны ещё целую стопу носатых вёдер. Вместе, они сидели у корыта со шлангом, Илона мыла вёдра, а Алёна осматривала их чистые, и составляла по размерам и цветам: для разных растворов и нужд. Очередное ведро, протянутое девушкой, было плохо вымыто — под вытянутым его носиком, снаружи, осталась земля. Алёна вернула помощнице ведро, сказав:

— Под носом вымой.

Девушка закатила глаза, стянула перчатки, вытащила из кармана телефон и начала разглядывать своё лицо в отражение экрана.

— Илона! Под носом у ведра! Вот, нос, видишь? Под ним грязь!

— А... Так бы и сказали.

Девушка запихала телефон обратно в карман, натянула перчатки...

— Илона, ты всё делаешь так медленно?

— Нет. Только работу.

— Ты специально тянешь время?

— Я работаю.

— Когда работаешь, надо ручками побыстрее шевелить.

— Ой, вот вы, в своём Советском Союзе привыкли рвать план за идею, и теперь придираетесь к нормальным людям.

— Ты считаешь, работать, спустя рукава — нормально?

— Как платят, так и работаю.

— Мертвецам не платят.

Илона смеётся.

— А Вам-то что? Не Вы же мне платите.

— Дело не в деньгах. Мне нужен помощник — мне дали помощника, но помощник мне не помогает. Улавливаешь нить?

— Ну Вы-то меня не уволите. Я хожу на неполный день, и у меня нет фиксированного плана. Я пришла? Я работаю? Какие вопросы?

— Плохо работаешь.

— Мне столько не платят, чтобы я из кожи лезла. Если у них есть деньги, чтобы нанимать людей на работу, пусть платят нормально. А не хотят платить, пусть горбатятся сами. Из-за таких, как Вы, готовых пахать за копейки, у нас в стране зарплаты падают.

— Из-за таких, как ты, у нас в стране падает качество всего.

— Качество стоит денег.

В конце концов, когда хозяйка в очередной раз спросила Алёну о напарнице, та ответила довольно резко:

— Не было работника, и это не работник.

— Безнадёжна?

— Инкурабельна.

— Печально. Она — дочь моих знакомых, они никак не могут её никуда приткнуть.

— Понимаю.

— Сегодня же позвоню ей, скажу, чтобы больше не приходила.

— Поддерживаю.

Но на следующее утро Илона ждала Алёну у калитки хозяйского дома.

— Здравствуй, Илона. Что ты тут стоишь?

— Если честно, это был мерзкий поступок — сдавать меня хозяйке, — в голосе девушки звенели слёзы, — Могли бы, сначала, поговорить со мной.

— Илона, я говорила с тобой!

— Да! И я думала, что Вы нормальная! А Вы... стукачка!

— Илона, тебя уволили не потому, что я злая и коварная, а потому, что ты плохо работаешь!

— Я работаю не хуже других! Это вы — дураки совкового режима, адеализируете реальность! Вы не понимаете, что время изменилось! Это раньше вы все потели на благо государства, а теперь серая масса набивает кошельки зажравшихся частников! Вам бы только горбатиться!

В какой-то момент Илона заплакала, но распаляясь гневной речью всё больше, утвердилась в своём гневе, и теперь её сухие злые глазки метали яростные молнии. Правда, и теперь её миловидное личико сохраняло глупый вид. Куколка... Как хорошо, что она не в медицинском учится... Не дай бог, встретить акушерку с подобной логикой... Да даже ветеринара.

— Деточка, ты не на митинге, успокойся.

— Деточка?! Деточка?!! Да прошла ты... Бабулечка!

Гордо вскинув опрятную голову, Илона ушла, возмущённо цокая тракторными подошвами каких-то луноходов. Алёна невольно засмотрелась на её кроссовки — интересно, из чего они? Такие звонкие... И ведь не лень ей было цокать сюда, в такую даль, чтобы высказать всё это. Говорить можно всё, что угодно, но это только слова. Поступки громче. "Итак по плодам их узнаете их." (Матф. 7:20)  А это заразно...

В одни выходные Алёна решила шикануть — оформила в местный санаторий тур выходного дня: два дня и одна ночь, по цене хорошего телефона. Обёртывания, минеральные ванны, термы, массаж... Два дня счастья. Алёна словно выросла на полголовы за это время. Вот нисколько не жалко потраченных денег.

В следующий раз она уехала в деревню, навестить детей и мать, а через неделю ей достался лишь один выходной, и она провела его на пляже, пользуясь подходящей погодой. Накупалась за все прошлые годы. Плавала, в первый заход, минут сорок, и выбралась из реки совсем не там, где заходила. Пришлось побегать, поискать своё место на песке, зато запомнила ориентиры.

Как же здорово, когда не надо ни о ком тревожиться, не надо ни за кем следить, поглядывая на часы, беспокоится о перекусах, комплектах запасной одежды, аптечке на все случаи жизни...

Через месяц она снова поехала к матери. Почерневшие на солнце дети встретили её радостно, но уже через час сбежали из дома с местными ребятами. Видимо, не особо соскучились, так даже лучше... Вечером все собрались за столом, пили чай из местных трав, ели омлет из свежих яиц и парного молока, с тёплым, ароматным хлебом из печи, и салатом из едва сорванных помидоров и огурцов, с зелёным луком и укропом. И конечно, отварная картошка — первый раз подкопали — вкуснотища! Как же здорово! Дети трещали без умолку, Стёпа всё время поглядывал на сестру, но она упрямо на него не смотрела — очевидно, Настя что-то скрывает, но раз настроение у всех хорошее, значит, ничего страшного. Стёпа сдаст её потом. Спала Алёна на маминой высокой кровати, провалившись в мягкий воздушный матрас, как в облако. Всегда терпеть не могла такие мягкие постели. Сама мама ночевала у дяди Бори, в доме, почти, напротив. Где спали дети, никто, кажется, не знал, может, они и не спали вовсе, а где-то бегали.

Так странно смотреть на свою семью со стороны — приезжать к ним в гости, удивляться их новостям, не отвечая за их меню, посуду, события, обычия и форму одежды. Просто приехать. Просто быть. И тебя встречают, как дорогого гостя, и не дёргают вопросами, и не ставят никаких задач. Ты — дома, и ты делаешь то, что считаешь нужным, но не смотришь при этом, что делают другие — никого не контролируешь, ничего не держишь в голове, ни о чём не напоминаешь себе, боясь забыть или не успеть, и подвести кого-то.
Они такие чудные и хорошие, и с ними так приятно общаться, если ездить к ним в гости!


*****

Тимур возвращался с очередной прогулки. Сумерки сгущались, липкой влагой обволакивая его шершавое лицо. Свет под козырьком подъезда горел тускло, едва освещая дверь, площадку крыльца и верхнюю ступеньку. В темноте, у самой стены, притаилась тёмная фигура, которая застыла изваянием, когда Тимур появился на дорожке, и мужчина ничего не заметил.

Когда он входил в подъезд, на его плечо легла чья-то рука. Тимур спокойно обернулся. Анжей смотрел испытующе и серьёзно:

— Ты бесстрашный?

— А чего мне бояться?

— Люди, пережившие нападение, боятся незнакомых теней в темноте.

— Я не пережил нападения.

— Разве?

— Да. Я был в ситуации, где встретил отчаявшегося человека, расстроенного настолько, что я и сам расстроился. Я не знаю, какая беда у него случилась, но знаю, что он справился. И теперь я могу вспомнить этот случай, как дар Божий — я смог кому-то помочь. На самом деле, мы не часто получаем возможность кому-то помочь, когда это реально нужно.

— Ты конченный.

— Почему?

— Я — преступник! Я напал на тебя, всего пару месяцев назад!

— "Всё, что даёт Мне Отец, ко Мне придёт; и приходящего ко Мне не изгоню вон." (Иоан. 6:37)

— А если бы я тебя покалечил или убил?!

— Ты меня не покалечил, и не убил. Проходи.

— Нет, я... Не могу...

— Извини, но я ссать хочу, как из ружья. Давай зайдём.

— А... Ну... Если так...

Вскоре они пили чай, за столом, в комнате. Тимура удивило, что Анжей пришёл сегодня, без видимого повода, но спросил он о другом:

— Расскажи, что вынудило тебя выйти тогда с ножом на улицу? С чего это началось, как так вышло?

— Я даже не знаю. Я не планировал. Просто остался один, без средств... А началось давно. Мы переехали сюда, не помню, откуда. Мелкий был. Мы жили с мамой вдвоём. Она работала, много работала. Друзей у нас тут нет, родни никакой тоже... Даже не знаю, есть ли родня, в принципе. Я знал только одноклассников, но школу мы уже закончили, не общались... И тут, мама умерла. Я не знаю... Я помогал ей на работе, хотел поступить в колледж, но провалил экзамены. Мне дали шанс на пересдачу, но я не пошёл, потому что мама заболела, и я работал за неё. Так и всё... Потом она сама всё просила, типа, устала очень, я ходил к ней, помогал, и свою работу я не успел найти. В армию меня не взяли. Восемнадцать мне уже стукнуло. А тут... Мамы не стало. Похороны. А я даже не знаю, как это делается, куда бежать, кого искать. Ладно, люди везде попадались с пониманием: везде объясняли, куда теперь идти, какие справки... После похорон я два дня дома прятался, не знал, что делать. Почему-то страшно было выйти на улицу. Деньги кончились, жрать нечего, что делать — непонятно. Кого-то просить о помощи? Так я взрослый уже, стыдно. За интернет платить нечем, на телефоне минус. Короче, пошёл на удачу, увидел объявление на остановке, взял обещанный платёж, позвонил: какая-то шабашка, в пригороде. Туда пешком шёл, ладно, не мороз. Весна уже началась, сыро только. Взяли меня. Я ночевал там, в сено зарывался. Скрывал, но думаю, все знали. У парней в бригаде хлеб воровал, если была возможность, подбирал за ними объедки. Дико боялся, что поймают. Было стыдно, стыдно и очень страшно. Не то, что побьют, а просто, что узнают. Через пару недель мне выдали копеечный аванс, и я был счастлив! Уехал домой на выходные, помылся!... Сутки спал. Потом накупил бич-пакетов, взял батон и палку колбасы, не удержался, и всю её сожрал, с хлебом. Рвало полночи, потом еле до работы доехал. Ещё две недели пахал, как проклятый, изо всех сил, реально! Ел по бич-пакету в день, простыл... Голодный, простывший... Мне было наплевать, я не разрешал себе остановиться: я хотел вырваться из этой унизительной нищеты, это был единственный шанс, понимаешь? А когда объект сдали, бригадир объявил, что завтра в одиннадцать все получат расчёт. Я домой не поехал, ночевал в сене, а утром никого не было. Никто не пришёл. Ни бригады, ни инструментов, ни бригадира, ни денег. Я просидел на объекте с самого рассвета до вечера следующего дня, всё никак не мог уйти, как будто моё присутствие могло что-то изменить. Как будто, пока я здесь, ещё есть надежда. Ежу понятно, что никто не приехал. Домой я шёл пешком, меня качало. Ноги промокли, подошвы под пальцами растресались от сырых кроссовок, было жутко больно. Погода портилась, похолодало, я замёрз. Нож у меня был с собой, я его из дома забрал, резать хлеб и колбасу, но он так и не пригодился. Лежал в кармане... В мыслях не было, клянусь! Даже злости не было ни на кого, обида только. Я себя маленьким чувствовал, помню, как шёл по дороге, и ревел: "Мама..." И размазывал сопли по лицу... В город пришёл поздно вечером, слонялся по улице, сил не было совсем, всё расплывалось, колени подбигаются, слёзы кончились. Помню, даже дышал с трудом... А потом увидел тебя. И шёл за тобой кварталов пять, нащупав нож в кармане. Это само случилось... На самом деле, я хотел бы тогда, чтобы ты отобрал у меня этот нож и прирезал бы, к чёртовой матери... Реально, хотел! А ты дал мне денег. И я купил еды. Спал два дня. Просыпался, плакал, что-то жевал, и засыпал снова. Как младенец, ей-богу. Потом я экономил на каждом бутерброде, боялся килограмм сахара купить — всё думал, что твои деньги — это всё, что у меня есть, и мне не хватит, на телефон положил только — это самое главное. Устроился на конвейер, на сборку стиральных машин. Получил аванс. Там хорошо платили. Потом зарплату получил. Я первый раз в жизни заплатил за коммуналку, прикинь, сам! Я опять боялся. Страх, что денег не хватает, остался до сих пор. Это мерзкое чувство. Безнадёжное. Но я смог, я заработал! А потом там всех послали в отпуск за свой счёт, говорят, там такое часто бывает. Мы с одним парнем там работали, он меня с Олегом познакомил... Я ещё, пока мог, ездил на тридцатом маршруте, чтобы каждый вечер проходить через то место, где... Где мы встретились. Я хотел найти тебя, хотел объяснить, извиниться.

— А где сейчас тот парень?

— Его, вроде, мать устроила куда-то, по блату. Он недолго с нами поработал. А я остался. Олег сперва жалел меня, вроде, а потом, типа, зауважал... Я реально хорошо работаю. И я ему теперь, вроде сына.

— Ты реально хорошо работаешь, я это заметил. И отношения у вас с Олегом хорошие.

— Он мне, как-то, дорог, что ли. Стал. Со временем. И я теперь здесь. А мог бы сидеть. Или сдох бы где-нибудь, и никто бы даже не узнал... Я никому не сказал, что было, даже Олегу. Он знает, что ты меня деньгами выручил, но не знает, как. И он не знает, что я тебя искал. Я и сам не знаю, зачем я тебя искал... Хорошо, что ты пришёл к нам в бригаду.

— Всё происходит правильно. Я тебя выручил, так и было. При других обстоятельствах я бы то же самое сделал, если бы ты попросил.

— Зачем отдавать чужому человеку свои деньги? Ты же меня совсем не знал! Так не бывает.

— Всё уже было, ничего нового. Знаешь историю, где Иисус накормил толпу людей пятью хлебами?

— Да, что-то такое слышал.

— Так вот. Эти люди, впечатлённые чудом, потеряли Христа из виду, они видели только отплываюших в лодке учеников. И они попёрлись за учениками в Капернаум, чтобы найти Христа там. А Он, тем временем, пришёл туда пешком по воде.

— Известная история!

— Точно. И вот, дальше написано: "И нашедши Его на той стороне моря, сказали Ему: Равви! как ты сюда пришёл? Иисус сказал им в ответ: истинно, истинно говорю вам: вы ищете Меня не потому, что видели чудеса, но потому, что ели хлеб и насытились."(Иоан. 6:24-26)

— Ты хочешь сказать... Я искал тебя, как прикормленная собачонка? — Анжей покраснел. Он был оскорблён, но его гнев не мог затмить любопытства — молодость.

Тимур хмыкнул.

— "Ибо хлеб Божий есть Тот, Который сходит с небес." (Иоан. 6:33) Не кипятись. Это то, что не укладывается в твоей голове: дело не в хлебе, не в деньгах — это неважно. Дело в несоответствии между действием и противодействием. Поэтому ты искал меня, катаясь на тридцатом маршруте. И поэтому ты пришёл ко мне сегодня. Просто то, что я сделал, кажется нелогичным, но правильным. Тогда ты был готов к драке и поражению, к тому, что я бы или струсил, или дал отпор. А получил — смирение. Я не спорил, я принял тебя, отдал всё, что имел, без укора. Это и манит, потому что это — правильно. Это и есть Христова мудрость.

— Когда ударили по одной щеке, подставь другую, да? Это же глупо.

— И эта глупость привела тебя сегодня ко мне домой, эта глупость внушила тебе не злобу, а благодарность, и вынудила отдать долг. "И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним поприще, иди с ним два." (Матф. 5:40-41) Ты готов был пойти на зло, и если бы я тебе ответил злом, согласись, ничего бы хорошего, в итоге, не вышло. Но я не воздал злом на зло, и сейчас мы пьём чай и обсуждаем притчи.

— Но я же мог зарезать тебя просто так!

— Мог бы — зарезал бы. На всё воля Божия, а мне уже ни терять, ни бояться нечего.

— Ты меня тогда спас.

— Я только дал тебе денег. А спас тебя Бог.

— Ты всегда ищешь, кому бы помочь?

— Нет, сказано же: кто будет судиться, кто принудит... "Просите, и дано вам будет." (Лук. 11:9) Вот, кто попросит... Но это редкость.

— Ты веришь в Него? В Бога?

— Нет.

— Но как тогда?

— Сам не знаю. Мне просто нравится эта книжка — Новый Завет. Жена её любила, и я теперь перечитываю, время от времени. Книжка, да, а вера... Знаешь, мне очень легко поверить, что такой человек, Иисус Христос, действительно жил на свете. И я запросто верю, что Он — Сын Бога Живого. И в Его чудеса, и смерть, и в то, что Он воскрес на третий день. "Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте." (Иоан. 18:14) Легко! Понимаешь? Моё неверие начинается при переходе на личности, где начинаешь размышлять: а на сколько я сам грешен? И чем греховным я готов поступиться, ради... Чего? Царства Божьего? Жизни Вечной? Вот тут я начинаю спотыкаться о какую-то сделку и корысть. Это Пётр дерзнул спросить Иисуса: "И начал Пётр говорить Ему: вот мы оставили всё и последовали за Тобою. Иисус сказал в ответ: истинно говорю вам, нет никого, кто оставил бы дом, или братьев, или сестёр, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради Меня и Евангелия, и не получил бы ныне, во время сие, среди гонений, во сто крат более..." (Марк. 10:28-30) Так это был Пётр! А то — я. И во-первых: "кто оставил бы... ради Меня и Евангелия", да? Это в чём выражается? Пострижение в монахи? Изучение притч? Раздача горячих обедов бродягам? Посты и молитвы? Припадки аскетизма? Чем выразить Христа и Евангелие? Во-вторых: "и не получил бы ныне, во время сие, среди гонений" — время сие давно прошло, лет, этак, две тысячи назад. И я живу в, слава богу, светском государстве, и нас никто не гонит за религиозные убеждения. Хотя, ещё недавно, здесь было другое государство, в котором было гораздо легче "пострадать за Христа". И что же, получается, Царство Божие отдалилось от нас?

Анжей задумчиво смотрел на их отражение в чёрном окне: Тимур курил, и открывая форточку, отдёрнул штору.

— Не думаю, что отдалилось, — сказал он, — Наоборот, приблизилось: легко быть праведником в монастыре, а ты попробуй остаться им в доме терпимости, где всем плевать на твои слова и мысли, и поэтому ты остаёшься один. Странный. Свободный. Непонятый. Ведь так?

— "Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит." (Матф. 18:7) Как не стать этим человеком теперь, когда всё можно, когда мораль размыта, когда все и каждый — одинаково сомневаются, что хорошо, что плохо, и где искать виноватых?... Ты прав.

— Тим, ты необыкновенно добрый. Ты — божий человек... И ты сделал меня лучше, — убеждённо говорит Анжей.

— Я рад, но достаточно ли этого Богу? Или надо быть радикальным  христианином, принять сан и поехать на край земли, с миссионерской деятельностью?

— Разве сан не от людей?

— Согласен, — Тимур взглянул на собеседника с таким живым интересом, что Анжей почувствовал гордость за свой ум:  он понимает его, улавливает ход его мыслей... Это так круто, что сердце бьётся сильнее обычного.

— Куда бы ты поехал? В исламские страны? — пошутил он.

— Как в Евангелии сказано, что "Бог может из камней этих воздвигнуть детей Аврааму." (Лук. 3:8), так и в Коране написано что-то, вроде... что Аллах создал Христа, как любое другое животное. Есть ли смысл спорить о наших богах?

— Они считают нас врагами, мы бы тоже могли.

— "Но вы любите врагов ваших, и благотворите, и взаймы давайте, не ожидая ничего; и будет вам награда великая, и будете сынами Всевышнего; ибо Он благ и к неблагодарным и злым. Итак, будьте милосерды, как Отец ваш милосерд. Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте и прощены будете." (Лук. 6:35-37)

— Звучит непросто.

— Это всего лишь рекомендация, как не сойти с ума в этом мире, и оставаться человеком. Но это, в любом случае, выбор каждого.

— Это не инструкция, как попасть в Рай?

— Никто не знает, попадёт ли туда, в принципе. Мне, в этом смысле, ближе рассуждения поклонников Козла...

— Бафомета?!

— Нет, Козла.

— Он был до Бафомета?

— Трудно сказать. Поклонники Козла считают, что их Козёл — прародитель Бафомета — греховного козла отпущения, а религиоведы утверждают, что они слизали с Бафомета своё божество... Короче, они считают, что все вокруг могут делать всё, что угодно, а их Козёл потом сам во всём разберётся. Вот это мне нравится. Сколько я не читал Новый Завет, а именно это и напрашивается: следуй Писанию, остальное Бог усмотрит. Ведь сказано Иоанном Крестителем: "ничего не требуйте более определённого вам." (Лук. 3:13)

— Никаких взяток, кредиток и зависти? По одёжке — ножки?

— Да, как вороны и лилии, что не сеют и не жнут. Держаться правды и любви к ближнему, а Бог сам разберётся, кому, что уготовано.

— Кажется, ты пропагандируешь фатализм.

— Просто я понял так, что рваться в Царство Божие так же грешно, как сознательно бежать от него. Проситься в руки Господа, или прятаться от них — одинаковое тщеславие. Не я выбрал родиться на этой земле, не мне и решать, как свалить отсюда. Бог милостив, и это утешает. Он дал нам Сына, Сын дал Евангелие, Евангелие даёт нам руководство, как прожить эту жизнь, не влипая в лишние проблемы и находя гармонию с собой. Вот и вся проповедь.


— А как же страх божий перед геенной огненной?

— Ты меня слушаешь ухом или брюхом? Я же говорю: уготовано тебе гореть в аду — будешь гореть, хоть замолись, а уготован тебе рай — простятся тебе твои грехи. Прощает Бог, Ему виднее. А ты живи и радуйся каждому дню, люби ближнего, и люби Бога, если веришь в Него.

— Ближнего? А если ближних уже не осталось? Если я один, как та сосна?

— Мы в социуме. "И вот, один законник встал и, искушая Его, сказал: Учитель! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Он же сказал ему: в законе что написано? Как читаешь?
Он сказал в ответ: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя. Иисус сказал ему: правильно ты отвечал; так поступай, и будешь жить.
Но он, желая оправдать себя, сказал Иисусу: а кто мой ближний? На это сказал Иисус: некоторый человек шёл из Иерусалима в Иерихон, и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставивши его едва живым.
По случаю один священник шёл тою дорогою и, увидев его, прошёл мимо. Так же и левит, быв на том месте, подошёл, посмотрел и прошёл мимо. Самарянин же некто, проезжая, нашёл на него, и увидев его, сжалился, и подошед, перевязал ему раны, возливая масло и вино;
и посадив его на своего осла, привёз его в гостиницу и позаботился о нём; а на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содержателю гостиницы и сказал ему: позаботься о нём; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе.
Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам?
Он сказал: оказавший ему милость. Тогда Иисус сказал ему: иди, и ты поступай так же." (Лук. 10:25-37)

— То есть, ближние — это не семья, друзья и коллеги?

— Ну, если сейчас случится землетрясение, то моя жизнь будет зависеть от тебя и твоих действий, а твоя — от меня, потому что, чисто географически, ближе сейчас никого нет. Но это не так важно, ведь даже в экстремальных условиях, не факт, что я, например, не сбегу и окажу тебе помощь, да? Мы оба можем поступить, как левий или разбойники, понимаешь? А действительно ближний, приложит усилия, ради тебя.

— Значит, ты — мой ближний?

— И я, и тот парень, что свёл тебя с Олегом, и сам Олег, и люди, которые не отмахнулись от тебя, а направили, куда надо, когда ты оформлял похороны... И я думаю, их гораздо больше, чем ты привык думать, Анжей. Ты не один.

Анжей сидел притихший, смотрел в стол и думал о чём-то. После паузы, он сказал:

— Получается, мир лучше, чем кажется? И заслуживает... — он хотел сказать "любви", но постеснялся.

— Мир заслуживает хорошего отношения к нему. Потому что все мы — часть этого мира.

За окном неохотно светлело серое небо, пасмурный рассвет слушал их речи, хмуро улыбаясь, словно осуждал их за тугоумие: такие простые истины они открывают так долго... Тимур ушёл на кухню готовить завтрак, и оставил Анжея в комнате одного. Парень встал из-за стола, подошёл к окну, и прислонившись лбом к прохладному стеклу, плакал, не стыдясь своих слёз. Необъяснимое чувство доброй поддержки заставляло его плакать, как плачут люди от неожиданного, но долгожданного подарка.

—"Ты не один," — это так много, странно и внезапно. Ты не один.


*****

Дети вернулись домой, и вечера наполнились их голосами. Алёна слушала рассказы о деревенских сплетнях и буднях, смеялась, и иногда комментировала, узнавая знакомые мамины фразочки, типа: "Цыц! Кто в доме хозяин — я или кошка?!" или "Видно, Акулина пироги пекла — все ворота в тесте!"

Борис, оказывается, хорошо рисует красками — копирует с фотографий, и он написал большой портрет их покойного дедушки, который повесили в бабушкином доме.

— А как они живут? На два дома?

— Летом, да, потому что, огороды. А зимовать будут у деда Бори. Он снёс в своём дворе старый дровеник, и поставил там хлев большой, чтобы вся скотина была в одном месте. А в её доме будет тусить дед Егор, он дома — лишний рот, так все говорят. Будет там жить, печку топить, чтобы дом не выстыл, ну и всё такое. А летом, бабушка говорит, видно будет. Егор на огороде один не сдюжит, так что, наверно, опять на два дома будут жить, — Настя увлечённо рассказывала всё, что знает, безо всякой оценки, и Алёна, слушая её, понимает — к маме был бы вагон вопросов, а с дочери спрашивать нечего, и это даже хорошо, пожалуй, узнавать подробности вот так, как в театре — без возможности уточнений и дачи непрошенных советов.

Едва девочка ушла в комнату, Стёпа выдал, наконец, её тайну: Настина "подружка" приезжала к ним в деревню несколько раз, и зовут её Стас, восемнадцати лет, учится на электрика, работает курьером.

— Красивый? — спросила Алёна.

— Не знаю... Нормальный, вроде. Не урод, — пожимает плечами Стёпа.

— Хорошо. Раз ты одобряешь, пусть будет Стас, — соглашается мать.

— Настя! — кричит мальчишка, — Мама разрешила тебе с женихом встречаться!

Настя вихрем влетает на кухню:

— Стёпа, ты — козёл!

— Нормально: мама разрешила, а я — козёл.

— Ты обещал ей не говорить!

— А ты обещала мне денег за это!

— Степан, ты шантажировал сестру?! Ну ты козёл...

— Спасибо, мам.

— Отлично! Все женщины в этом доме солидарны и честны! Супер! Пойду, пожру капусты.

— Холодильник рогами не сломай.

— Мам, — Настя нервно мяла в руках салфетку, — ты мне теперь не поверишь, когда я поеду с ночёвкой к Ольке?

— Если честно, я и раньше не особо верила.

— Почему?

— Потому что у тебя в классе две Ольки: одна живёт через два дома от нас, а вторая азербайджанского какого-то рода, и её в школу отец водит, а после уроков её забирает брат, едва ли не за руку. И телефона у неё нет. Так что, я даже не знаю, к какой из них ты ездишь через полгорода?

Настя покраснела.

— Ты реально знаешь, как зовут моих одноклассников?

— Да.

— И Стёпиных?

— Да.

— Ну, ты — машина...

— А ещё у меня записаны все номера родителей, из обоих ваших классов. И если кто-то из вас пропадёт без предупреждения и не ответит мне на звонок, я подниму на уши всех, имейте в виду.

— Ой, я пауэрбанк не зарядила...

— Вот именно.

Дочь убегает в комнату, в дверях появляется сын.

— Мам, у нас завтра в школе День Урожая. Будет выставка, и надо принести что-нибудь необычное, из урожая!

— Ты мог бы сказать об этом утром, дружок. Лучше, на пороге. Прямо, перед выходом.

— Ну, мааааам...

— Нет, сынок, ничего страшного. У нас же — три сада, четыре огорода, и огромная кладовая в подвале, так что, не проблема!

— Когда ты говоришь "сынок", всё очень плохо.

— Не знаешь, почему?

Дочь входит на кухню, и язвит:

— Наверно, потому, что ты — фанатка маленького Кевина, и фильм "Добрый сынок" открыл тебе его в тёмном свете.

— Настя, иди уже... Готовься к школе.

— Настя, а что это за фильм — "Добрый сынок"?

— Пойдём, включу.

— Настя, ему спать пора!

— Фильм короткий.

— Иногда я вас просто ненавижу.

— Зато мы тебя всегда любим.

— Нет, я вас тоже всегда люблю, в фоновом режиме, но иногда, в моменте...

— А выставка, мам?

— Иди уже, тоже... Я привезу тебе что-нибудь завтра в школу, часов в десять.

— Только подпиши! Спасибо, мам! Выставку откроют в двенадцать!

— И на том спасибо.

С самого утра, приехав на работу, Алёна объяснила ситуацию хозяйке, та посмеялась.

— Дети — такие дети! Когда у моего старшего сына сломались наушники, он мне по три раза в день напоминал, но когда ему в школе задали масштабный проект, что-то, вроде, макета храма Христа Спасителя, в натуральную величину, дав на это целый месяц, он, конечно, сообщил вечером, накануне сдачи.

— Мне кажется, они все такие.

— Да, знаешь, нет, не все. Есть очень сознательные ребятишки. Мой младший сын никогда не напрягал меня с домашкой. Отца напрягал, но вовремя. Это отец его вечно опаздывал с исполнением, и сын преследовал его, как гончая, не прибегая к моей помощи. А что не касается творческих заданий, он делал сам — и стихи учил, и примеры решал, и слова в словарик записывал. И я, порой, думаю, что он родился с конкретной задачей — сделать моего мужа отцом, с большой буквы, я бы не смогла этого сделать. Я, собственно, и не смогла. Старший сын был на мне, а для младшего папа проектировал спортивный уголок, собирал мох по закоулкам парков, для него сушил листья в кулинарном справочнике, с ним ездил на озёра — фотографировать местных птиц, в условиях дикой природы, для проекта, в седьмом классе... Только он, младший, мог требовать от отца, вот так — громко, прямо, уверенно, в лоб — не отвертишься.

— Старший, наверно, ревновал?

— Не без этого. Старший — мой, младший — папин.

— А сейчас, спустя годы, у них хорошие отношения? Между собой?

— Между братьями — не очень, но у них и разница в возрасте — десять лет, у них мало общего. А с папой прекрасные отношения, у обоих. Думаю, со старшим сыном, он нашёл общий язык, именно потому, что научился понимать младшего... Ладно, это сейчас не так уж важно... А про урожай... Возьми сросшиеся морковки — их там целая семья, штук пять, смешные такие. В сенцах лежат, в ящике, сверху. Есть ещё пара сросшихся патиссонов, но они слишком похожи на женскую грудь — не стоит такое нести в школу... Что ещё? А, знаю: свёклу сейчас принесу. Одна маленькая, как грецкий орех, и одна совсем большая, с хороший кокос. Самое то, для выставки урожая.

— Спасибо вам огромное! Вы меня просто спасаете!

— Ты причастна к этому урожаю самым непосредственным образом, так что, имеешь право.

— Я уеду, ладно? Только до школы и обратно! И сразу вернусь, хорошо?

— Да, конечно. Дети — это святое.


*****

Зима робко вступала в свои права, то заглядывая в этот мир мокрым липким снегом, то прячась, уступая солнечным, погожим дням. То припугивала утренними заморозками, с рисунками на стёклах машин и с тонким льдом в мелких лужах, а то отступала, выпуская солнце, уничтожающее её стеклянные игрушки. Снег появлялся и таял, лужи стекленели и отходили, жухлая листва покрывалась инеем и хрустела под ногами, а днём высыхала и шуршала, как ни в чём не бывало.

Алёна прибрала участок под снег, с хозяйкой они вязали косы из чеснока и лука, и убирали в закрома соленья и варенья. Хозяйка выделила две длинные полки у входа в просторное подполье, и подавала Алёне банки для них — полное ассорти: и лечо, и компоты, и огурцы, и джемы. Алёна составляла то, что велено, туда, куда указано, без единой сопутствующей мысли, она вспомнила Илону, и размышляла о ней.

— А вот, та девочка, Илона, — нарушила она тишину подполья, прерываемую только короткими указаниями хозяйки, — Она сказала, что я не умею отдыхать. Что всё наше поколение не умеет. Что мы горбатимся за идею и три копейки. Я то и дело вспоминаю об этом: она была так уверена в своей правоте, а я не могу с ней согласиться — я умею отдыхать. А Вы?

Женщина помолчала.

— Думаю, это справедливое замечание для большинства из нас. Я научилась не зависеть от чужого мнения уже во взрослом возрасте. Научилась не оправдываться, нанимая людей на работу, не испытывать вины за их увольнение... Думаю, у Илоны бы совсем не было таких терзаний, как у меня, но у неё и успеха не будет, если она не поймёт, что отдых — не цель, а лишь часть нашей жизни. Она стремится устроиться так, чтобы не напрягаться, но даже младенцы краснеют от натуги, пытаясь повернуться на бок. Такова наша беспокойная природа — прилагать усилия. Если цели нет, усилия становятся разрушительными.

— Как говорится, эту бы энергию, да в мирное бы русло.

— Да. Эти дети жаждут революции, потому что им не нужно выживать, не нужно прилагать усилия к чему-то конкретному. Они чувствуют страх перед взрослой жизнью, потому что боятся не справиться с ней, и инстинктивно сбиваются в стаи — сообщества таких же испуганных лодырей. Со временем из них вырастают фанатичные радикальные либералы, вешающие на себя любые знаки отличия от прочего общества, увлечённые любой идеей, не требующей от них затрат. Их цель — добиться признания своей исключительности, их оружие — анархия.

— Думаете, всё так серьёзно? По-моему, Илона — просто капризная девочка.

— Думаю, да. Ленин тоже был простым крещёным гимназистом. У нас, на первый взгляд, очень разнообразная молодёжь, но коснись — все они, такие вот илоны, воспринимают необходимость прилагать усилия, любые, как издевательство, как насилие над собой, и всю жизнь проводят в борьбе с ветряными мельницами. Все эти парады меньшинств, митинги феминисток, демонстрации "зелёных" — всего лишь крики людей, разыгрывающих уязвлённость. В каком-нибудь Иране, где права женщин действительно ущемлены, митингов феминисток нет; в Советском Союзе, где однополые отношения преследовались карательной психиатрией, не было гей-парадов. А почему? Разве нет геев в Северной Корее? Есть. А парадов и митингов нет. Потому что устраивают эти шоу-протесты такие вот илоны, жаждущие исключительности и халявы. В местах существования реальной проблемы такие выходки опасны, а опасности эти артисты не любят. Они красуются в тех местах, где это позволительно, а не там, где актуально. И если их ловят за задницу в неположенном месте, они кричат, что пошутили. А как иначе объяснить, что партия "зелёных" лаббирует законы, которые не делают нашу экологию экологичнее? Легко кричать на улице об убиенных норках и песцах, но гораздо сложнее признать, что у нашего государства не хватает денег на строительство масштабного комплекса по изготовлению дорожного покрытия из использованного пластика, как это делают в Китае.

— Часто слышу, как наши люди равняются на Китай.

— А что в этом плохого?

— То, что китайцы никогда не мусорят на улицах, не воруют ничего, кроме зонтиков и женских трусиков, и практикуют смертную казнь. Их женщины гораздо беззащитнее наших, и одно дело — в интернете на них поглядеть, или туристом съездить, и совсем другое — жить по их законам, правилам и обычаям. Нам бы — не выжить. Китайцы такие, какие есть, из-за многовековой культуры этого народа. И мы не вчера с ёлки упали, у нас — своя культура, и тоже древняя. Другой вопрос: какой народ что кумулирует, из своего наследия? Если наши бабки валили в выгребную яму неудавшиеся огурцы, то теперь их внучки не могут усвоить элементарных правил пользования туалетом — согласитесь, это позор! Что нам легче изобрести смываемые втулки, чем научиться не бросать мусор в унитаз.

Хозяйка хохочет.

— Прежде, чем подражать китайцам в "масштабных проектах", хорошо бы научиться у них элементарному порядку, но прежде, чем подражать их порядку, стоит взглянуть на их хронику новостей: сколько детей у них заканчивает жизнь самоубийством, сколько сотрудников умирает на рабочем месте, в офисе, сколько девушек подвергается домогательствам каждый день, в каких условиях живёт основная масса населения — в каком режиме, по какому расписанию... Думаю, каждому станет ясно, что мы полярно разные, и глупо подражать друг другу. Нам надо самим стать лучше, чем вчера, не заглядывая за чужие границы.

— Тут я с тобой согласна, но мы ушли от темы.

— Точно. Я умею отдыхать.

— Я тоже. А в детстве ты вскакивала в панике, услышав мамины шаги, чтобы изобразить какую-то полезную деятельность?

— Да! Всегда!

— Я тоже. А твои дети так вскакивают?

— Нет. Ни разу не припомню.

— Вот мы и стали лучше, чем вчера.

Женщины улыбаются, заканчивая уборку. Разговор закончен, банки расставлены, мешки разложены. Время пролетело незаметно. Выходя из кладовой, хозяйка останавливает помощницу перед теми двумя полками, с разными запасами:

— Алёна, это твоё. Можешь увезти всё сразу, если тебе есть, где хранить, а можешь забирать потихоньку, по мере необходимости. Спасибо тебе за работу.

Алёна растерялась, и совершенно неожиданно для себя, ответила:

— "Так и вы, когда исполните всё повеленное вам, говорите: мы рабы, ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать." (Лук. 17:10), — и увидев круглые глаза собеседницы, добавила, — так в библии написано.


— Знаешь, я ведь за это тебя и люблю: ты не раздуваешься, как чопорная жаба, а просто работаешь, и всё. Всё знаешь, всё делаешь, и стоять над тобой не надо, и ходить за тобой не нужно... Алён, я могу тебе чем-нибудь помочь?

— У меня всё хорошо, спасибо... Только... Рано об этом говорить, но я хотела уволиться через год. Мне нужна работа с оформлением, чтобы стаж наработать, к пенсии.

— Это единственная причина твоего ухода?

— Да.

— А зарплата? График?

— Мне всё очень нравится. Зимой денег мало, но я и не работаю почти, подрабатываю на складе, зато детей вижу — школа, уроки, и все их кружки с болячками — всё на виду. Для меня это важно. А летом дети у бабушки, и я работаю спокойно, и зарабатываю много. Нет-нет, меня всё устраивает. И я даже удивляюсь, что вы на зиму меня не увольняете — обычно, увольняют садовников.

— Увольняют. Тех, кто не работает. А ты работаешь круглый год: инвентаризация, рассада, уборка... Я очень ценю твою помощь, и я поговорю с мужем... Мы что-нибудь придумаем. Хорошо, что ты сказала об этом, но плохо, что раньше не сказала. И ещё — мы подняли тебе зарплату с прошлого месяца: коммуналка подорожала, продукты... Индексация.

— Спасибо.

— Тебе спасибо, Алёна. Я, правда, очень ценю твоё присутствие.

Алёна шла домой и смахивала редкие слёзы. Её растрогало признание хозяйки. Пенсия, расходы, зарплата — это всё действительно важно, но хорошее человеческое отношение — бесценно. Они не были подругами, не пили чай за задушевной беседой. Алёна никогда не входила в их дом дальше сеней, не  общалась с их семьёй — знала своё место. А теперь оказалось, что эта женшина ценит её гораздо больше, чем она могла предположить... Так и хочется сделать для неё что-нибудь хорошее, но что? Она может лишь работать от души, заботясь о её участке больше, чем заботилась бы о своём собственном.

Сумка тянула руку — варенье из смородины, компот из вишни. Настя обожает вишню. На полках кладовой, для Алёны, стоят ещё три банки вишни, две надо оставить на новый год. А ещё там стоит драгоценная литровая банка земляничного варенья. Дети уверещатся, когда её увидят... Тоже надо оставить на новый год, украсить детям праздник. Как ни крути — всё для них.

Стёпа вдруг начал учиться лучше, чем когда бы то ни было, а Настя, наоборот, скатилась на тройки, и уже явно не успеет их исправить до конца четверти. Что поделаешь, выпуск... Нервы на пределе: настроение чемоданное, учителя каждый день пугают дворниками и предстоящими экзаменами, гормоны играют, кровь кипит — преддверие больших перемен. Девочке и так непросто, и если в школе без конца нагнетают атмосферу, то уж дома-то пусть чувствует себя в безопасности.


*****

— А расскажи про Козла, — просит Анжей, — откуда это?

Они сидели в бытовке, втроём, обедая под лязгающее гудение тепловой пушки.

— Какого Козла? — спросил Олег.

Тимур заулыбался:

— Речь про викканство. Это современная религия — уже после войны появилась, но сами викканцы, конечно, считают свой культ самым древним, времён палеолита, передаваемым ведьмами из поколения в поколение. Они чтят природу, "Колесо Года", и их главные божества, это богиня Луны и рогатый бог Солнца, он же Козёл, а их символ — пентаграмма, символ защиты, мудрости и гармонии всех стихий. Они утверждают, что именно от них пошло изображение козла в пентаграмме. Учёные-религиоведы, конечно, оспаривают древность их знаний. Говорят, неоязычники собрали винегрет из идей европейского эзотеризма, традиций кельтских идолопоклонников, и всякого народного ведовства и ведьмовства, и уж, конечно, их дохристианская история, не история вовсе, а их собственный миф.

— Так учёные и про христианство то же самое, по сути, говорят.

— Так и про ислам, и вообще, про всё на свете...

— Ну, в общем, да: одни верят, другие доказывают. Впрочем, кто знает, может, все эти европейские идеи и кельтские культы действительно являются ответвлениями чего-то большего, общего?... Ну не суть... Основное учение викканцев состоит в наставлении: "Делай, что изволил, до тех пор, пока это никому не вредит." А их основное правило заключается в утверждении, что любое твоё деяние, доброе или злое, вернётся тебе в трёхкратном размере. Ну и, как я уже Анжею говорил, они верят в безоговорочную мудрость своего Козла: что бы ни делали люди — он во всём разберётся. Их Лунная богиня имеет три ипостаси — девица, женщина и старуха: всё взаимосвязано и своевременно.

— Я, пожалуй, тоже подамся в викканство. Мне нравится эта тема: "Делай, что изволил, пока это никому не вредит." Вот это — суперская заповедь! Я бы и символ их гармонии и защиты набил бы на груди — это гораздо круче, чем портрет Христа на ляжке. Сколько раз видел, ни разу не понял.

— Ну, не ради татухи же ты в язычники запишешься? — хмыкнул Олег, — Зачем тебе религия, в принципе?

— Религия всем нужна. Скажи, Тимур! Каждому человеку нужны какие-то убеждения, поддержка, опора. Нужен кто-то рядом... Люди умирают, предают, а Бог, какой угодно, всегда остаётся рядом. Он не оставит.

— Религия — удел слабых, тех, что не могут положиться на себя. Им нужна всепрощающая, милосердная нянька с плюшкой или строгий справедливый господин с кнутом.

— Даже у сильных людей случаются чёрные ночи! И им нужна вера, чтобы идти вслепую!

— Верь в себя, и дойдёшь.

Олег сохранял спокойствие, Анжей нервничал, горячился.

— Тебе легко говорить! Ты живёшь вдвое дольше меня, у тебя есть опыт. Есть случаи, когда ты смог, справился, преодолел — и в этом твоя уверенность, которой у меня нет!

— Просто ты ещё сопляк, вот и ищешь, к кому бы на грудь броситься... Духовную няньку.

Тимур поморщился.

— Какой же он сопляк, Олег? Давай честно... Пацан рос без отца, помогал матери по работе, ещё учась в школе. Близких друзей у него не было. С матерью, убитой тремя работами, тоже особо не подружишься, так и та умерла, едва он школу закончил. Остался один, жил впроголодь, похоронил мать... Совсем юный, но уже виновный в своей взрослости, он не мог просить о помощи посторонних. Крутился, работал, был обманут... Выжил. Анжей! Ты действительно считаешь, что у тебя недостаточно жизненного опыта, чтобы поверить в себя? Ты тоже справился, ты смог.

— Все как-то устраиваются в жизни...

— Да, это неизбежно, но не все хоронят единственного родителя так рано. Большинство приходят к этому моменту в тридцать, а то и сорок, лет, когда уже и быт налажен, и работа стабильная... Они уже коммуналку оплачивают на автомате, машинально, а ты?

Анжей молчал.

— Это не делает его героем. Не пятилетний сирота.

— Пятилетний не отвечает за свою жизнь, а ему пришлось — выбора не было. Не было родни или опеки, которые бы решали за него. Даже позвонить, посоветоваться, да даже пожаловаться некому, да и права такого, вроде как, нет — ни на чью жалость или доброту. И тут реально помогла бы вера в Высшие Силы, чьё-то присутствие, потому что верить в себя, в таких обстоятельствах, мягко говоря, сложно.

— А мне и не хочется, — убеждённо заявил Анжей, — Я бы один не справился. Я не справился. Я бы подох тогда, пропал, а сам бы тебя не нашёл, мне Бог тебя послал. Вот в это я и верю.

— Боже, я сейчас расплачусь, — съязвил Олег.

Анжей встал, взял куртку, и вышел прочь, натянув шапку на самые глаза.

— Олег, ты такой скептик, потому что тебе никто никогда не помогал. Тебе некого благодарить — ни Бога, ни людей, а от этого черствеет сердце.

— Что ты про меня знаешь?!

— А чего хорошего в том, что о тебе никто ничего не знает? Расскажи о себе.

— Мне нечего рассказывать.

— Я и сам так всегда говорю.

Они оба, как по команде, встали, оделись, и покинули бытовку. Во время работы, они в бригаде перекидывались какими-то фразами, но строго по необходимости, и хотя Анжей никак не проявлял своей обиды на Олега, напряжение между ними сохранялось.

Вечером они, молча, шли к остановке, и молчание было тягостным. Анжей уехал раньше, его автобус подъехал к остановке сразу же, и Олег, словно ждал этого момента:

— Ты прав, Тимур. Мне некого благодарить. У меня было сложное детство, разгульная юность... Первый раз меня закрыли в девятнадцать, дали четыре года. Я вышел через три. Второй — в двадцать три, дали семь, вышел через четыре с половиной, и решил жить честно. И я прикладываю для этого немало усилий... И это труд, понимаешь? И я не спишу этот труд на какую-то волю божию или христовое благославление! Я сам себя выстроил! Понимаешь?! Сам!! И никакой бог не будет судить меня за это!

— "Добрый человек из доброго сокровища выносит доброе, а злой человек из злого сокровища выносит злое." (Матф. 12:35)

— А я из злого леплю доброе! И пусть добра в нём ни на грош, но и зла я никому не причиняю! А вся эта религиозная хрень — самоутешение для нытиков!

— Я бы рад самоутешиться, но не знаю, как. И религиозная хрень не помогает.

— Так ведь "блаженны плачущие", нет? Они же утешатся?

— Да, но не сказано когда, как и за счёт чего это произойдёт. Я — нытик, я — слабак, не спорю, а что толку? Я согласен... Я принял: я больше не могу бороться и быть сильным, и что дальше? Я сломлен, я — тюфяк, я — дно отчаяния, но даже сдохнуть мне страшно, и что?

Они помолчали, но Тимур продолжил:

— Ты горд своей силой, и готов умереть за статус сильного, а что он даёт? Я слабый. Я отказался от любой силы, потому что устал. И сейчас мне нужна вера, что есть за моим плечом кто-то Неравнодушный, так мне легче. Я благодарен Богу за каждый день, а кого ещё благодарить за это? Не от тебя, при всей твоей силе и несгибаемости, зависит биение твоего сердца. Ты не властен над самим фактом жизни — в этом и есть Бог. И нет никакого подвига в том, что ты выстроил себя сам — а кто, если не ты?! "ибо от слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься." (Матф. 12:37) Ведь нет подвига в погребении матери — ты сказал! Но признай, что слабость есть, и страх есть, и отчаяние, и ты испытываешь это всё. Анжей делал, что должен был, как уж смог, и ты ничем от него не отличился... А если уж ты считаешь, что справляешься сам, то скажи, сколько вздохов ты делаешь в час? Не можешь. И сердце фибрильнёт, тебя не спросит. Да даже сухость глаз ты не контролируешь! Всё самое важное, что есть у тебя, контролируешь не ты, так хоть за это можно быть благодарным...

— Зачем?

— Чтобы обрести смысл, и чтобы дать этот смысл кому-то ещё.

— Не понял, объясни.

— Когда тебя благодарят, ты чувствуешь, что нужен. Не ври сейчас! Молчи лучше. Ты знаешь, что это так, ты это чувствуешь. Знаешь, как ёкает в груди, когда тебе искренне говорят "спасибо"... И Бог, Судьба, Карма — что угодно — обретают смысл в твоей благодарности, как и ты, когда тебя благодарят. Для этого не нужно ходить в церковь — достаточно замечать в людях хорошее. Да и не в людях даже, а так... В днях, в работе, во вкусном ужине, если довелось поужинать. И как ты не кобенься, как не САМ-кай, а даже прожаренность котлеты в бургере, купленном на ходу, зависит не от тебя.

— От бога твоего?

— От того, кто эту котлету жарил, умник. И если она полусырая, то ты же будешь костерить этого неизвестного повара, на чём свет стоит, пока с горшка не слезешь. А если всё хорошо, так и не вспомнишь про него.

— А как же те, у кого почки нет? Или ноги с детства отсохли? Тоже благодарить?

— "... что тебе до того? Ты иди за Мною." (Иоан. 21:22) У каждого своя судьба, и каждый сам находит, за что Бога благодарить. В конце концов, сердце бьётся у каждого живого.

— Но не у твоего сына.

Тимур вздрогнул и замер. Олег наблюдал за ним с пристальной злостью.

— Мой сын в лучшем мире.

— Та же блажь!

— Та же.

— Тоже благодаришь?

— Да. За то, что был. За то, что я до сих пор не озлобился. За то, что сам ещё жив, что могу быть полезен кому-то. За встречу с Анжеем, с тобой...

— Ты странный, богослов.

— Не страннее других.

— Но лучше.

— Спасибо. Я учусь у всех, кого встречаю. У тебя учусь: ты очень стойкий, никогда не подводишь, честный...

— До завтра.

— Пока.

Олег резко развернулся и пошёл прочь. Его машина в ремонте, в пяти кварталах отсюда. Вероятно, он решил её забрать.

После этого разговора Олег стал каким-то отстранённым, Тимур даже думал, не обидел ли его чем. Скоро бригадир начал уезжать на пару дней, всё чаще, но не говорил, куда. Анжей как-то обмолвился, что Олег начал открыто хвалить его, перестал поучать. То ли совсем в своих мыслях потерялся, то ли признал в нём равного. А может, боялся наговорить лишнего, снова.

Они теперь часто гуляли вдвоём, Тимур и Анжей. Ездили и в лес, и на скалы, и бродили по городу.

— Знаешь, мне кажется, я до сих пор маленький, — с улыбкой признаётся Анжей, — Не чувствую я себя взрослым.

— Почему? — Тимур тоже улыбается.

— Взрослые создают семьи, строят отношения, совершают подвиги, инвестируют деньги и играют на бирже. А я жду выходного, чтобы поесть мороженого.

Анжей смущённо смеётся, а Тимур хлопает его по плечу:

— Что ж, пойдём, поедим мороженого! Я тоже его люблю.

— А взрослые пьют коньяк.

— А мы накатим по чашке кофе.

— Ты странный. Я тоже?

— Наверно. Тебя это смущает?

— Не знаю. Наверно, девушки не захотят знакомиться с таким, как я. Им нужны нормальные парни.

— А тебе нужна нормальная девушка? Какие они — нормальные? Парни пьют коньяк, а девушки совершают подвиги?

Анжей хохочет, болтая ложкой в кофе.

— Я не знаю, если честно.

— И она не знает.

— Кто?

— Девушка, которая тебя ждёт. Она тоже, по-своему, странная, и наверняка, не чувствует себя достаточно взрослой. Вы познакомитесь случайно, ты пригласишь её поесть мороженого, и она радостно согласится. Вы будете вместе дурачиться, будете вместе взрослеть, создадите семью, построите отношения, и будете счастливы. А инвестировать ты можешь хоть сейчас, кто тебе мешает? Денег у тебя теперь достаточно, на коньяк ты не тратишься, жильё у тебя есть... Самое то, попробовать себя в инвестициях, только на бирже не играй пока, особенно, по-крупному. Прежде, чем рисковать, научись вкладывать удачно. В этом деле, стабильность тебе сейчас будет полезнее везения.

— Чтобы вкладывать деньги, надо быть финансово грамотным человеком.

— Так изучи вопросы финансовой грамотности. Ты удивишься, как всё прозаично. Это взрослые часто отмазываются тем, что им учиться поздно, но в этом твоё преимущество, малолетка.

Они смеются. Тимуру легко с этим пареньком, доверчивым и добрым. Хотелось бы думать, что всё у него в жизни сложится хорошо.


*****

Близились новогодние праздники.

Алёну оформили официально, даже задним числом, и она была  очень довольна. Как там Тимур говорил: просите, и дано вам будет?... Вот ведь, работает!

Мама пригласила их на новый год к себе, в деревню, на все каникулы. Дед Борис пообещал детям, что научит их стрелять из ружья, уже закупился патронами и сделал мишени на пружинках, чтобы падали и вставали. Настя этого стрельбища ждала больше, чем Стёпка, и даже записалась в тир, потренироваться. Два раза водила с собой брата, но он не оценил, ему интереснее бабушкины фирменные новогодние блюда: салат "Мечта монаха" и пирог с телятиной. Пока жили с мужем, редко новый год отмечали у мамы, раза два всего. Теперь можно кататься, хоть каждый год, пока не надоест. Лишь бы у мамы хватило здоровья.

Стёпке вдруг оказалась мала школьная форма. В сентябре покупали чуть на вырост, а тут Алёна заметила, что все рукава у него по косточку, с натяжкой, а штаны — "здравствуй, мама, я подрос". Она крутила мальчишку во все стороны перед собой, и возмущалась:

— Все дети, как дети — летом растут! Тебе-то чего приспичило вымахать посередь учебного года?!

— Мне и ботинки жмут, — тихо признаётся Стёпка.

— Отлично! То есть нам сейчас надо срочно обновить тебе весь гардероб, вместе с обувью!

— Я не специально.

— Господи, горе ты моё, бесценное!

— Ма, не причитай над ним, как над покойником, — поморщилась Настя, — Есть же деньги. Сходи и одень его, в чём проблема?

— В том, что деньги я хотела потратить иначе. Во-первых, это на подарки всем. Во-вторых, тебе на сапоги. В-третьих, на ремонт — мало ли, что... Вдруг, стиралка полетит, или микроволновка, или кран закапает...

— Мои сапоги, пока, не жмут —ему нужнее, — раздражённо ответила Настя, — Подарки мы можем, особо, никому и не дарить... На новое ружьё у тебя разрешения нет, а бабушке пятый сервиз уж точно не нужен! Купи ей насос в заводском магазине — и полезно, и тащить ей самой из города не надо, и дешевле, чем вся та фигня, которую ты разглядываешь в магазинах. И старый у неё, как раз, сдох. А внезапный ремонт... Так это он и есть: у Стёпки полетела форма. Чего страдать-то?

— Спасибо, дочь, всё разложила по полочкам! Ты не в духе?

— Да! Стасика в армию не берут: признали ограниченно годным!

— И тебя это расстраивает?

— Конечно! Он очень хотел! Хотел потом в полицию идти работать. А я бы его из армии ждала, как все порядочные девушки, он бы вернулся, и мы бы поженились... А теперь что?!

— Как, что? Он закончит учёбу, пойдёт работать, ты поступишь в колледж, там и поженитесь.

— Это другое!

— Почему?!

— Вайб не тот!!

Настя убегает в комнату, Стёпа виновато натягивает рукава на худые запястья. Алёна смотрит на него вопросительно:

— Что — не то?

— Вайб. Атмосфера. Настроение. Аура.

— А... Это серьёзно. Так можно и замуж расхотеть.

— А то. Стас и сам не рад. Он хотел учиться в кадетском классе, а его отсеяли. У него какая-то пластина в организме, после аварии. Он думал, через армию пробьётся, а его и тут завернули.

— А ты в армию хочешь?

— Мам, я даже в кадетский класс не хочу.

— Аргумент.

Во второй неделе декабря Алёна с детьми ездила на новогоднее мероприятие с Настиным классом. Организаторы устроили старшеклассникам праздничный кросс на лыжах, конкурс красоты для девочек и мальчиков, и фотосессию для всех желающих. Потом был горячий обед, чай, сладости, вечер у костра, и путь домой, с развозкой по адресам. Алёна была в восторге от фотосессии и развозки, как, собственно, почти все родители и дети. Лыжи никого не впечатлили. Фотографии — красочные, в новогодних костюмах и непринуждённой обстановке, —выдали через неделю, и Алёна увешала ими весь дом, и отложила парочку в подарок маме. Развозка запомнилась — комфортная и быстрая, учитывая, что закончилось мероприятие довольно поздно, и над маршрутом, очевидно, поработал хороший логист. Попутно, с родителями обсудили выпускной, в тритыщитретий раз. Деньги на него сдавать начали ещё в сентябре, и Алёна сдала в числе первых — копила ещё с прошлого года, всё боялась, что не хватит, но теперь выяснилось, что надо добавить — на подарок классному руководителю, на украшение школы, на оформление актового зала, на цветы директору, завучам и учителям, и на ленточки выпускников детям. Алёна приняла эту новость спокойно: деньги есть. Форма Стёпе вышла дешевле, чем в августе, на подарках они решили сэкономить, а насос оказался совсем недорогим. Правда, Алёна не утерпела, и купила маме, хоть и не сервиз, но чудный заварочный чайничек, с ситечком-стаканчиком внутри, и на подставочке... Но Насте хвастаться им не рискнула.

В третьей неделе декабря они дружно поехали на новый год со Стёпиным классом. Для них организаторы устроили театрализованное представление на морозе, с необъятной Снегурочкой, больше похожей на бабушку Зиму, и Дедом Морозом, удивительно худым и невысоким, словно из мультика "Ну, погоди!", где Дедом Морозом наряжался Заяц. Ещё были загадки, частушки и гармонист, одетый то ли Лешим, то ли Охотником. Когда дети окоченели окончательно, и уже половину из них отправили в домик греться, объявили горячий чай. К чаю порционно выложили по две печенюшки и три конфетки. Потом был мастер-класс по изготовлению ёлочных игрушек, и мастер-класс по изготовоению новогоднего чая, сильно смахивающего на глинтвейн. К употреблению этого шедевра выдали всем по расписному прянику. Завершилось мероприятие дорогой домой, в заледенелом тряском маленьком автобусе, который, кажется, уже пару раз списывали, но он, вероятно, сбегал с приёма на утилизацию. После всех чаёв и холодрыги, домой бежали на перегонки, занимая очередь в туалет, и Алёна, на правах взрослой и терпеливой, поняла, что запомнит это мероприятие надолго. Зато частушки были задорными, пряники — вкусными, а чай — горячим. Игрушки тоже решили подарить бабушке.

Очередным вечером, когда дети спали, Алёна достала маленькую книжечку, принесённую когда-то с улицы Степаном — какие-то люди подарили. Когда Тимур ушёл, она нашла эту книжечку и бегло прочла по диагонали. Не всю, а вот эти — "мемуары четырёх", в начале, и как-то зацепило. Полистала соборные послания... Да, огромная разница между тем, что пишет, скажем, Иаков и тем, что строчит Павел. Ознакомившись с текстами — дальше послания Евреям и читать не стала, там Откровение и псалтырь, вообще не интересно, она начала перечитывать Завет с большим увлечением. Теперь женщина открыла книгу на закладке и прочитала:

"И весь народ, слушавший Его, и мытари, воздали славу Богу, крестившись крещением Иоанновым;
а фарисеи и законники отвергли волю Божию о себе, не крестившись от него.
Тогда Господь сказал: с кем сравню людей рода сего? и кому они подобны?
Они подобны детям, которые сидят на улице, кличут друг друга и говорят: "мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам плачевные песни, и вы не плакали."
Ибо пришёл Иоанн Креститель, ни хлеба не ест, ни вина не пьёт; и говорите: "в нём бес".
Пришёл Сын Человеческий, ест и пьёт, и говорите: "вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам."
И оправдана премудрость всеми чадами её." (Лук. 7:29-35)

Алёна отложила книжку и улыбнулась — у этого парня определённо было чувство юмора... Как жалко! До ужаса жаль, что всё вот так сложилось. Да, по пророчеству. Да, по воле Божией, но всё равно!

Она теперь почти каждый вечер читала Новый Завет, хотя бы по несколько строчек. Зачем, сама не знала, но почему-то, хотелось. Может быть, напоминала себе о Тимуре, даже сама думала так, но его образ быстро потерял актуальность, а привычка читать осталась. Она даже отмечала, особо приглянувшиеся, цитаты. Например, такую — её, кажется, даже Тимур упоминал:
"Пойдите, научитесь, что значит: "милости хочу, но не жертвы"? Ибо я пришёл призвать не праведников, но грешников к покаянию." (Матф. 9:13)
Или вот, ещё одна:
"и не совершил там многих чудес по неверию их." (Матф. 13:58)

По неверию их. Так интересно! И Пётр, когда захотел идти к Иисусу по воде, как Он, запросил: "Повели мне!", а когда пошёл, сам ошалел от этого, от волн вокруг, и испугался. И испугавшись, стал тонуть. И Христос его поддержал, и сказал: "маловерный! Зачем ты усомнился?" (Матф. 14:31)
Страх — это сомнение. Они — родные братья-близнецы, их надо гнать в шею. Все же это знают! Зеланд пишет то же самое, Тимур прав. Кто-то гонит сомнения и страх постом и молитвами, кто-то — йогой и медитацией, кто-то — контролем и планированием — самый стрёмный вариант, на самом деле...

"Наблюдайте за собою. Если же согрешит против тебя брат твой, выговори ему, и если покается, прости ему. И семь раз в день согрешит против тебя, и семь раз скажет: "каюсь", — прости ему." (Лук. 17:3-4)
А неуёмный Пётр опять уточняет: "сколько на раз прощать брату моему, согрешающему против меня? До семи ли раз?
Иисус говорит ему: не говорю тебе "до семи", но до седмижды семидесяти раз." (Матф. 18:21-22)

Как Ламех, отец Ноя, праправнук Каина, жаждал мести без меры, так Христос заповедал без меры прощать... Да, истории Ветхого Завета Алёне, белее или менее, известны: у детей была большая цветная книжка с этими сказками. И про потоп, и про вавилонскую башню... Никогда бы не подумала, что столкнётся с этим во взрослой жизни. Да ещё с таким неироническим удовольствием. И надо признать, что Новый Завет ей, действительно, нравится больше — он понятнее, приятнее к восприятию, добрее, что ли...

Тимур был прав, книжка очень мудрая, только грустная. Конечно, Иисус Христос воскрес, и это — большая радость, но ведь, сколько мучался!... К этой мысли сложно привыкнуть.

В течение дня, женщина то и дело возвращалась, в размышлениях, к прочитанному. Вот, прощать, да? Если скажет: "каюсь". Опять же, если скажет. Искренне. А если человек не раскаивается, а просто говорит, или не говорит вовсе, то надо ли оправдывать его всеми силами? Не милосернее ли будет, и для него и для себя, послать его подальше, чтобы жить спокойно? Поговорить бы об этом с кем-то знающим... С Тимуром, например. Больше же никто не поймёт.


*****

Олег раздавая, последний в этом году, расчёт, был просто на седьмом небе. Когда бригада разошлась, они привычно остались втроём, и бригадир, демонстративно, достал из машины торт.

— Мужики, я приглашаю вас к Тимуру на чай!

— Почему к Тимуру? До меня отсюда ближе.

— Ну, тогда приглашаю вас к тебе! Запрыгивайте в тачку, поехали! На месте расскажу кое-что.

Скоро они сидели у Анжея на кухне, хохоча и подтрунивая друг над другом. Оказалось, что Олег позвонил бывшей жене, чтобы сказать ей "спасибо", впервые, за многие годы, и первый раз искренне, от души. А она позвала его повидать сына, и Олег решился и приехал. Всё кончилось плохо: сын заявил, что он — чужой, и слишком много хочет, жена плакала, а сам он молчал.

Однако, дома, он много думал об этом, и всё крутил в голове слова Тимура о благодарности, дающей смысл всему.

Он приехал к ним снова. Терпеливо выслушал все претензии, признал их справедливость, и снова поблагодарил за все те хорошие моменты, которые хранит его память, которые помогли ему стать лучше, в итоге. И чем больше говорил, тем больше чувствовал, как это честно и важно. Попутно рассказал о себе, зачем-то вспомнил случай с крышей, которую они втроём разбирали, совсем недавно. Посмеялись. После этой встречи они разошлись уже не врагами. Потом бывшая позвонила сама. Он приехал, и они гуляли, разговаривали, и сын маячил то справа, то слева, молчал и слушал.

Потихоньку отношения выстраивались, и теперь уже сын позвонил сам, и пригласил его на новый год. Олег приготовил подарки, и волновался перед встречей.

— Ты им реально благодарен?

— Врал бы, не поверили бы... Они так слушали, как без кожи... А я реально всё-всё в голове прокрутил: как она ждала меня, как долги мои выплачивала, как родила сына, и я ревел, как ребёнок... Как обещал ей, сделать её счастливой. Обещал, и ни хрена не сделал, мудак недоделанный... Когда всё-то вспомнил, стыдно сказать, мужики — плакал. Чего только не пережил: и с ножом в груди, сидел, курил — сам себе "скорую" вызвал, и отца хоронил — гроб сам нёс, и мать на руках у меня умерла, и друзей хоронил, и ноги ломал — ни разу, ни слезинки!.. Только, когда отцом стал — первый раз на руках держал сына. И тут... Навзрыд. За все годы, не иначе. Как стыдно перед этой женщиной, и перед мальчишкой, который без меня вырос... А ведь я мечтал, как буду его на футбол водить, на плечах носить, справлять его дни рождения... Куда ж я это всё просрал-то?! Когда успел?! Стыдно. И обидно, и страшно. И всё гложет одна мысль: поздно что-то исправлять, поздно. А сам думаю, мне эта мысль столько лет мешала всё исправить, сколько можно?! Да, я испортил им всю жизнь, но ведь это — не вся жизнь!

— А она тебя обратно примет? Спустя сколько лет?

— Восемь. Спустя восемь упрямых лет... Я не думаю, что мы сможем жить — здрасьте! — как муж и жена, нет... Но хоть родителями можем быть нашему сыну, общаться можем.

— Как он?

— О себе, пока, мало говорит, не доверяет мне, особо, но я бы хотел... Хотел бы быть отцом. И хотел ведь когда-то, да всё потерял. Это второй шанс, и я его не упущу.

— Скажи-ка, Анжей, как самое молодое, среди нас, поколение, если бы на твоём пороге нарисовался такой горе-папаша, ты был бы рад? — спросил Тимур.

— А я его со скольки лет не видел?

— Тебе ж говорят — восемь лет.

— Нет, а сейчас-то ему сколько? Девять или девятнадцать?

— Четырнадцать.

— В четырнадцать я бы и президента послал, не то, что горе.

— Так это первое впечатление. Оно уже было. А потом?

— Смотря, как бы он себя повёл... Если бы он, как папаша, нудеть бы начал, я б послал. А если он другом бы стал, то присмотрелся бы ещё.

— Давай, давай, Анжей, советуй! — подначивает Тимур.

— Ну, я и говорю: осторожно подружиться — это можно.

— Понял: лишний раз не шутить, не давить, не отчитывать, — серьёзно кивнул Олег.

— Не отчитывать — это совсем! Никак, вообще! Потому что мать уже навострилась делать это за двоих... И, знаешь что, если уж тебе нужен совет от сына-одиночки: слушайся его мать. Не пытайся заслужить его расположение, разрешая делать то, что она запретила. Ты спроси её, и если не согласен — убеди её, уговори, но не ври и не выпендривайся перед ней — сын тебя за это станет презирать.

— Почему?

— Ты уже унизил её, когда ушёл, бросил... И сейчас у них в голове один вопрос: зачем ты вернулся? И если ты вернулся, чтобы унижать её снова, то ты — мразь.

— Мысль понял.

— Я рад, что вы поговорили, — Тимур включил чайник, — Надеюсь, Олег, у тебя всё получится.

— Я тоже. Даже, если нет — я ничего не теряю. Я только обретаю: новые воспоминания на будущее, новый опыт. Пусть будут.

Анжей молчал, задумчиво глядя в окно. Кто его отец? Был ли он злым или добрым? Бывал ли так же растерян, как Олег теперь? Хотел ли когда-нибудь увидеть сына, хоть раз? А он сам? Когда он думал об отце последний раз? Когда похоронил маму. Вот тогда он был бы рад любому отцу. Даже, если бы он пришёл пьяным, нищим и больным — он бы бросился ему на шею, не раздумывая. И сделал бы всё для него, лишь бы не оставаться одному... Но отца не было, и пришлось делать всё, чтобы просто выжить. Действия, наверно, одни и те же, а мотивация другая.

А теперь, он хотел бы увидеть отца? Хрен знает. Теперь уже, смотря какой отец, чего хочет... Теперь Анжей не стал бы бросаться ему на шею.

— Тимур, почему на самых близких больше всего обиды и злости? Ведь они, может, совсем не виноваты.

— "Ибо Я пришёл разделить человека с отцом его, и дочь с матерью её, и невестку со свекровью её. И враги человеку — домашние его." (Матф. 10:35-36)

— Почему?

— Каждый должен научиться жить сам, уповая на Бога. Бог — прежде всего. Потом ближний, а он, как уже известно, не обязательно, родственник. Потом уж всё остальное. И только научившись самостоятельной жизни с Богом, можно освоить высший пилотаж:
"И если любите любящих вас, какая вам за то благодарность? ибо и грешники любящих их любят. И если делаете добро тем, которые вам делают добро, какая вам за то благодарность? ибо и грешники то же делают." (Лук. 6:32-33)

— А как же притча о самарянине?

— Она о начале пути. О том, как найти добро и благодарность в этом жестоком и равнодушном мире, где разбойники грабят, а священники проходят мимо.

— Почему о самарянине? Я слышал "притча о добром самаритянине", — встрял в разговор Олег.

— Он был из страны Самарии, суди сам.

— О как. Не знал.

— Да. Я, кстати, тоже слышал про самаритянина. Не знаю, откуда это пошло.

— А ты сам где планируешь провести новый год?

— Если честно, я надеялся, что Анжей пригласит меня... — Тимур хитро покосился на парнишку, погружённого в свои размышления. Тот оторопело вскинул взгляд и расплылся в улыбке.

— Я приглашаю!

— Ну вот и решилось. А завтра жду у себя: комнату и коридор перестилать будем.

— Договорились.


*****

В новогоднюю ночь они гуляли на главной городской площади, ждали праздничный салют. Настя познакомила Стаса с мамой, а неуёмный Стёпка всё время крутился рядом. К бабушке решили ехать первого января днём, без пробок и суеты, с комфортом. Она немного поворчала, но Алёна пообещала ей надоесть за каникулы, и мама утешилась. Стас увлёк Степана на горки, Настя побежала за ними — кажется, Стёпа привязался к этому парню не меньше, чем его сестра. Пусть дружат, это хорошо. Лишний пример мужественности перед глазами, для Стёпки, и лишняя возможность позаботиться о ком-то, для Стаса. И Настя лучше их понимать будет, наблюдая за их взаимодействием.


Анжей с Тимуром толклись у лотошников, рассматривая всякую всячину. Они уже купили какие-то брелочки с музыкой, и ободки со светящимися рожками, и ржали друг над другом. Анжей примерил клоунский нос с усами, и услышал звонкий смех. Он обернулся, и увидел девушку в таком же маскараде. Она задорно блестела глазами, хохоча безо всякого смущения. Анжей посмотрел на Тимура, и тот ободряюще кивнул украдкой: иди, мол, иди, всё нормально. Парень купил нос, напялил его на себя, и пошёл к девушке знакомиться, не зная, что сказать. Она смотрела на него с интересом.

— Анжей, — представился он. Девушка расхохоталась, притопывая красивыми ножками, в больших лохматых сапогах.

— Анжела, — наконец, ответила она, стянув нос, и тут же нацепив его обратно, и они захохотали вместе.

— Быть не может!

— Точно!

Они стояли и смотрели друг на друга, улыбаясь, словно старые друзья.

— Хочешь мороженого? — спросил Анжей.

— Обожаю пломбир! — воскликнула девушка, и схватив его за руку, потянула в толпу: киоски с мороженым были на другой стороне.

Анжей оглянулся на Тимура, и тот помахал ему рукой на прощание. Если что, созвонятся.

Алёна оставила молодёжь кататься, и пошла, скуки ради, поглазеть, чем торгуют на площади. Её окликнул знакомый голос.

— О, Тимур! С новым годом! Какие рожки! Тебе очень идёт!

— С новым годом, Алёнушка! Хочешь такие же?

— Давай! Ты один?

— С другом, но он... Отвлёкся. А ты?

— Я с детьми, они на горках.

Тимур купил Алёне ободок, и сам, аккуратно, надел его на её плотную вязаную шапку. Как тут и было.

— Работаешь всё там же?

— Да, меня оформили. А ты где?

— Шабашу в бригаде. Строим, ремонтируем. Ничего нового.

— Я так рада тебя видеть! Мы хотели в деревню уехать, но решили отложить отъезд на завтра. Вот, как чуяла, что надо быть здесь!

— Я тоже тебе рад. Не буду врать, что помню о тебе ежечасно, но пару раз за это время, точно вспоминал. Добрым словом! Добрым!

— А я-то тебя сколько раз вспоминала! Я же начала читать Новый Завет.

— И как?

— Ты прав, очень интересно.

— Я рад, что ты нашла там что-то любопытное для себя. Меня эта книга выручала много раз.

— Я пока просто читаю, но я уже начала кое-что понимать, и до меня дошло, что ты говорил про апостола Павла. Его послание Римлянам невозможно читать серьёзно, местами! Седьмая глава, например...

— Я знаю, что ты имеешь в виду!

— Про хочу-не хочу, и закон греховен...

— "Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху. Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр. А потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех.
Ибо знаю, что не живёт во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак, я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое."(Рим. 7:14-21)

— Да-да! Боже, как ты выучил эту ересь... Это же пьяные рассуждения за предрассветным столом! Я понимаю, что речь о борьбе греховной плоти с праведным духом, но можно же это было как-то покороче изложить! Вся глава — одно и то же: закон есть грех, но добр, и делая добро прилежит мне зло, и что хочу не делаю, а чего не хочу, делаю... Бла-бла-бла... Невыносимо!

— Согласен. Мозг просто устаёт от такого количества повторений.

— Вот! А мне же даже не с кем это обсудить! Только ты и поймёшь!

— Если хочешь, мы можем иногда встречаться на нейтральной территории... Для тематических бесед.

— А это удобно?

— Почему нет? О времени договоримся.

— Тогда давай обменяемся номерами...

— Да, давай. Диктуй.

— Мам, скоро салют! Мы пошли на ту сторону! — звал Стёпа, размахивая руками.

— Иду! — крикнула Алёна в ответ, и обратилась к Тимуру, — Ты пойдёшь смотреть салют?

— Да.

— Пойдём с нами!

— Я не помешаю вам?

— Нет, конечно! Пошли!

Салют был просто сказочным. Тимур шёл домой пешком и улыбался до ушей. Давно у него не было такого хорошего настроения.


*****

Послесловие.

Настя сдала экзамены на "отлично" и поступила в колледж молочной промышленности. Стас учился и работал, откладывая деньги на свадьбу.

Стёпа выбрался в отличники. Его пассия — тихая девочка в очёчках, вела себя столь строго и примерно, что он никак не решался к ней подойти, но она, похоже, и сама догадывалась о его неровном дыхании: начала хвалить за успеваемость и опрятный вид, на 23февраля подарила ему шоколадный батончик, и сказала:

— На восьмое марта подаришь мне молочную шоколадку. Только без орехов, пожалуйста, я же не мальчик.

Стёпка сиял до самого мая.
Теперь оба ребёнка не хотели ехать в деревню.

Олег сошёлся с бывшей женой, и они ждали пополнения. Пол ещё неизвестен, но это совсем не важно. Сын спокойно принял новость о грядущем младенце — они с Олегом теперь неразлучны в свободное время, которое выкраивают всем силами. Олег больше не пьёт, ни на работе, ни по праздникам. Их бригада стала работать лучше и продуктивнее, заработки выросли, и он всё строже относился к срокам, датам и выходным.

Анжей и Анжела расписались в начале апреля. Она превратила его тоскливую холостяцкую берлогу в уютнейшее гнёздышко. Бойкая, немногословная, всегда с улыбкой... Тимур любил бывать у них дома, а они часто приглашали его в гости. Девушку забавлял этот рассудительный дядька с его цитатами, которые она запоминала и легко вворачивала в разговор с ним же. Анжей хохотал над ними, и звал богохульниками, хоть они и не хулили никого.

Тимур заказал серую вазу на могилу семьи, и по-прежнему приезжал раз в месяц, но уже не так — не от отчаяния. Ему было здесь хорошо. Он сидел на лавочке, перебирая в мыслях хороших людей, которых в его жизни всё больше. Воспоминания о семье уже не разрывали его душу, они становились всё теплее и мягче, согревая его и вызывая чувство тихой грусти.

"Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как я возлюбил вас, так и вы да любите." (Иоан. 13:34)

Приятно любить людей, даже не зная их лично. А уж любящих тебя любить ещё приятнее.

Влечение или похоть — разница в степени одержимости, но не первостепенно это. Привлекательно, но не основополагающе: так — ассортимент возможностей. Тогда как милосердие — животворит и умиротворяет.

Заведёт ли он свою семью? Годы идут, часики тикают... Бог усмотрит и это. Главное, мир снова прекрасен, и плачущие утешаются, и вера крепнет, и жизнь играет новыми красками.

"Не оставлю вас сиротами; приду к вам." (Иоан. 14:18)
*


Рецензии