Маскарад
Кипяточку бы, тоскливо думал Феликс. Согреться… Он сидел тут давно – часа три, может, четыре, тело затекло, а голова отупела от шума. Колёса стучали, отзываясь в висках ноющей болью. В их перестуке чудился знакомый ритм: лавина частых, накатывающих волнами ударов, а потом резкий, костяной треск. Он потёр ладони и втянул их в рукава. Над путями вверху, словно софиты в студии, загорались первые прожекторы, а дождь всё не затихал, наоборот – превратился в ливень. Хорошо, не особо капало и не дуло: глухая стена за спиной и боковые выступы закрывали от косых струй. В мысли упрямо лезли школьные коридоры, запах свежей краски, шуршание учебников и ожившие после каникул классы. Привычные. Утраченные. В учительской наверняка обсуждают планы уроков к столетию уравнений Эйнштейна – министерство точно спустило циркуляр отметить дату. Феликс скривился, где он и где школа?
Шагах в десяти бесновалась река – вода шла вровень с площадкой, захлёстывая края. Феликс поёжился. Воздух пропитался влагой, летели брызги. Он мог бы запалить костёр из валяющегося под ногами мусора, поставить на огонь консервную банку и, обжигаясь, глотать кипяток в надежде заглушить голод. Да вот беда – спички отсырели, дырявый карман плохая защита; не обронил, и то ладно. В другой раз будет умнее. Дождь застиг Феликса раньше, чем удалось найти укрытие. Мелкий поначалу, он быстро набрал силу и зарядил надолго. Одежда, хвала Деве Марии, почти не промокла: спас плащ, потрёпанный, латаный, но пока крепкий. На этом везуха кончилась – Феликс так торопился, сбегая вниз по гулкой железной лестнице, что не заметил торчащие сбоку штыри. Извернувшись, он проскочил мимо них и дальше уже спускался с оглядкой. Однако плащ встречи со штырём не выдержал – Софкин подарок распороло от подмышки до пояса.
Они не виделись и не общались месяца три, мириться никто не думал. При нынешнем положении Феликсу всё равно ничего не светило, вдобавок он побаивался отца Софьи, пана Трентовского. А Софья то ли презирала Мазура, то ли жалела. Остатки гордости не позволяли Феликсу объясниться, пойти на уступки, да он и не собирался виниться. Нет, он явится победителем, в неприлично дорогом костюме, под вспышки камер – бросит к ее ногам половину мира, и тогда… Воображение буксовало, рисуя пошлые глянцевые виллы, белые кадиллаки и пляжи Майами. Он выиграет, обязательно выиграет, а если повезёт – Феликс коснулся нагрудного кармана, – сорвёт джекпот в грёбаной лотерее. На секунду его обдало жаром, пальцы дрожали. Что скажете, пан Трентовский? Устроит вас такой зять? Феликс облизнул пересохшие губы. Зять-миллионер. Надо только выбить джекпот. В свои двадцать семь он устал жить взаймы. Должно же ему, наконец, повезти. Иначе… думать об этом не хотелось. Что Феликс нашёл в рябой, некрасивой девке, никто не понимал, он и сам не понимал, если честно. К Софье влекло, тянуло вопреки сухой логике, здравый смысл пасовал, и Феликс раздражённо сдавался. Было в ней что-то такое… душевное, доброе, какая-то внутренняя гармония, цельность характера. Именно из-за характера Софьи выбор Мазура сводился к очевидному – или он докажет свою правоту, или, не сумев обуздать ни азарт, ни слепой случай, останется на дне. Где в итоге сдохнет.
Феликс дёрнул плечом, отгоняя воспоминания. Уже остался. Он не слышал упрёков, отмахивался – любишь? ну, люби каким есть, и не считал нужным что-то менять. Но жизнь дала смачный пинок – Феликс потерял работу, жильё и, наконец, Софью. Они поссорились всерьёз, впервые и, кажется, навсегда.
Дождь лил и лил, будто намерился отыграться за слишком знойное лето. Река бурлила, точно где-то выше прорвало шлюз; неширокая и неглубокая, сейчас она разбухла, превратилась в грязный, кипящий поток. Даже опытный пловец не рискнул бы переправиться на тот берег. Фонари с трудом пробивали плотную серую завесу – свет рассеивался, тонул в чёрной взбаламученной воде, которая тащила мусор, листья, обломки веток, швыряя и сталкивая их. На сравнительно сухой клочок бетона, где скорчившись сидел Феликс, вбежала чёрная промокшая псина. Отряхнулась, обдав площадку брызгами, зыркнула на человека и отошла в угол, поджимая калечную лапу. На шее пса болтался кожаный ремешок с тусклой бляхой и обрывком поводка. Что, брат, хреново? – спросил Мазур. Собака уставилась мутными жёлтыми глазами. Тощая, затравленная. Бродяга, как и он сам. Затем, сторожко подняв уши, повела мордой и негромко, предупреждающе зарычала. Угроза предназначалась кому-то невидимому: псина смотрела вдаль, сквозь ливень, будто ничто не мешало ей различить врага.
– Эй, ты чего? – прикрикнул Феликс. Псина замолчала. Напряжённо вглядываясь в струи дождя, она изредка постукивала хвостом. Стены моста, изгаженные граффити, мокро блестели в лучах фонарей. Наверху с лязгом и скрежетом пронёсся тяжёлый состав. Хозяин, значит, собаку не выгонит, мысленно подытожил Мазур. Выгнали. И его, значит. Гул поезда стих, и шум ливня снова ударил в уши.
Погоди-ка, поправил себя. С чего бы выгнали? Ошейник, поводок… Потерялась, решил Феликс. Или сбежала. На бляхе, наверно, телефон выбит. Если подманить пса… Хозяин даст за находку пятьдесят злотых или сотню, как подфартит. Хватит рассчитаться с долгами. Да хрен позвонишь – на счету круглый ноль, а грошовый самсунг с затёртыми кнопками почти разрядился. Феликс вздохнул. В детстве он просил у родителей щенка, пусть беспородного, пусть дворового, да хоть какого. У Стефана есть, у Агнешки есть, а у него, Фелека, нет. Родители не соглашались, а он уже придумал щенку кличку, уже представлял, как пойдёт гулять с ним, гордо держа поводок, и как нарочно замедлит шаг у подъезда Агнешки. Как девчонка, привстав со скамейки, спросит: "Твой?" И он важно кивнёт.
За шиворот капнуло, прочертив между лопаток ледяную дорожку. Феликс вздрогнул и выругался. Собака возилась в углу – зализывала лапу, не обращая на него внимания. Нечёткая тень походила на человеческую: лохматый доходяга в тряпье сгорбился над… Феликс крепко зажмурился, под веками расплылись цветные пятна. Мотнул головой. Доходяга? Видится чёрт-те что. Тронул лоб кончиками пальцев. Горячий? Или руки замёрзли? Розыгрыш в четверг, вспомнилось невпопад, на кону пять миллионов. Огромные, сумасшедшие деньги – квартира, машина и ролекс на сдачу. В ушах возник костяной треск: барабан лототрона ронял шары в жёлоб один за другим, и каждый был его, Феликса. Шесть из шести. Бинго! Он сглотнул. Розыгрыш в четверг, он выиграет. Очень хотелось есть. Кутаясь в рваный плащ, Феликс мечтал о недостижимом: чашке обжигающего кофе, оладьях с яблоками и корицей – Софка готовила их по субботам, – и жареных колбасках. О тощем казённом матрасе с застиранной простыней, одеяле и почему-то о сигаретах – хотя бросил курить ещё студентом. Скорее тут преобладало желание согреть озябшие ладони, чем подымить после обеда, развалясь на лавочке возле бистро. Так обычно поступали старшекурсники. Они пускали дым через ноздри и презрительно сплёвывали, когда патлатые бомжи стреляли у них сигаретку. Позавчера Феликса выперли из городского приюта, ссылаясь на то, что благотворительность тоже имеет границы. Хорошо, обошлось без грубости – не огрёб ни пинков, ни зуботычин, только вежливое презрение, разбавленное унылой моралью. Резоны коменданта были просты: плата составляла всего девять злотых в сутки плюс кормёжка, при этом нищеброды вроде Мазура умудрялись и здесь проскочить на халяву. Клятвенные обещания вернуть долг на следующей неделе рассмешили пана Новака, он сунул Мазуру початую красно-белую пачку и велел убираться. Сигареты Феликс выменял на рогалики с маком, но сытости это не прибавило.
Он костерил себя на чём свет стоит: попал на ровном месте и попал по-глупому. Обида усиливалась тем, что заплатить в срок он мог, да, как назло, издержался. Нет, Феликс не тратил деньги на выпивку – две-три бутылки пива не в счёт, стороной обходил игровые автоматы и не резался в карты. Его погубила страсть к лотерее. Страсть и теория вероятностей. Он упрямо верил, что шансы на победу растут с каждым проигрышем. Обманывал себя, как завсегдатаи казино. Разум отступал перед соблазном: чтобы сорвать куш и взлететь на самый верх, не требовалось ничего, кроме везения и пары монет. Случайные заработки Мазур спускал на лотерейные ставки.
С завидным упорством он заполнял ярко-жёлтые бланки, превращая их на кассе в заветные тиражные купоны. День за днём, неделя за неделей. Лотерея казалась не игрой, а сложной алгоритмической задачей, которую можно и нужно решить. Верный ответ – и ты в дамках. Может быть, уже завтра. Не зря же родители назвали его Счастливчик, как удачливого римского диктатора, принявшего имя "Феликс". Парочка уцелевших купонов лежала в нагрудном кармане, остальные пришлось выбросить: они промокли и слиплись в серый комок. Но ведь недаром два уцелели. Знак свыше? Неужели… победные? Голова кружилась – пьяно, счастливо; он бредил чудом, проваливаясь в лихорадочное забытьё. Мазур с детства верил в собственную удачу. Верил и сейчас – искренне, как диктатор Корнелий Сулла, шагнувший из нищеты к безраздельной власти. Сулле выпал шанс, и ему выпадет. Математика и мистика тесно сплелись в воспалённом, зацикленном на тиражах мозгу.
Псина опять зарычала – громче, злее. Феликс очнулся. Заткнись ты, дура, буркнул, без тебя тошно. Он сунул руки под мышки и закашлялся, его знобило. Сплюнул мокроту, горечь во рту отдавала пластмассой. Псина коротко гавкнула – чуяла что-то? или кого-то? Покосилась на Мазура, ощерив клыки. Тихо, тихо, торопливо зашептал Феликс. Чего ты? Ну? Собака отвернулась. Больная какая-то. Нет, ночевать здесь нельзя, двинешь кони от холода. Валить, когда дождь притихнет, – в пакгаузы или на теплотрассу. Погода, конечно, дрянь. А ну как завтра ливанёт? Ночлежке рад будешь. Гордость, значит, в жопу поглубже, пересидеть недельку-другую в сраном клоповнике, а потом к пану коменданту на поклон. Может, возьмёт обратно в приют. Деньги, кровь из носу нужны деньги, идти пустым – дохлый номер. Сколько он задолжал? Полтинник с лишним? Швырнёт Новаку на стол, и вопрос закрыт. Нет, к дьяволу приют! В четверг он сорвёт джекпот. Феликс расхохотался.
Пять грёбаных миллионов! Пять, пан комендант! Пять, пан Трентовский! Поддавшись угару, выкрикивая что-то бессвязное, он едва не пропустил приход гостей. Собака вдруг напряглась, отпрянула, неуклюже припадая на заднюю лапу. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост псина, наоборот, поджала. Щерясь и утробно рыча, она пятилась к Феликсу.
– Пшла! – заорал тот и осёкся, уловив движение справа.
Резко повернулся: никого. Рычание сменилось злобным, остервенелым лаем. Лай сорвался на хрип, клокотал в собачьем горле, пса била дрожь. Феликсу вновь почудилось движение, еле заметное, как рябь на воде от плеснувшей рыбы. Боковым зрением он ловил перетекавшие друг в друга расплывчатые тени, но, сколько ни всматривался, так и не понял, мерещится ему или… Затылок немел от напряжения. В боку мерзко ныло, резь толчками отдавалась под рёбрами. Мазур вжался спиной в щербатую каменную кладку и медленно переводил взгляд то вправо, то влево, постепенно убеждаясь – проклятая дворняга повредилась своим тупым умишком. Площадка была пуста.
Никого и ничего. Пляска теней, глухой рокот реки.
Собака захлёбывалась лаем, с брылей летели капли слюны. Никого – голый бетон, мусор, обрывки картона. У Феликса уже мутилось в глазах, неопределённость изматывала больше, чем явная, осязаемая угроза. На лбу и висках проступила испарина, скулы горели. Если бы враг показался во плоти, беспричинный страх уступил бы место простому выбору – удирать или прятаться, драться или разрулить словами. Ноги противно дрожали в коленях, намекая – рви когти, братуха. Тикай, драпай! Рассудок не соглашался: драпать неизвестно от кого, в дождь, грязь и темень представлялось глупым. Рука сама полезла в карман, пальцы сомкнулись на пластмассовой рукоятке, и лишь тогда Феликс чуть успокоился. Отвёртку он заточил до бритвенной остроты. Пустить ее в ход пока не довелось – и слава богу, но держать при себе на крайний случай… Лай оборвался, как отрезало. Припав к земле, собака изготовилась к прыжку. Феликс проследил за ее взглядом и ощутил, как внутри густеет суеверный бабий страх.
Они появились внезапно, вынырнув из лиловых сумерек. Четверо. Тёмные фигуры на размазанном фоне дождевых струй. Бледные лица, угольные брови и – контрастом – блеск серьги в ухе, яркие губы, небрежно намалёванный румянец щек. Свет фонарей выхватывал детали, искажая и преувеличивая, ломая пропорции: шутовской колпак, сапоги с загнутыми носами, кружевное жабо… Тени метались по площадке, вытягивались, переплетались. Гротескные, неправильные. В тусклом свете растворялись сапоги, жабо, перламутровые пуговицы и возникало что-то невозможное, запредельное; в нос шибанул запах плесени, пыли, приторно-сладких духов и помады. Ряженые, мелькнула мысль. Любители ролевых забав. Нет! – ударило озарение, слишком топорно, фальшиво. Всё чересчур, без меры. Как чьё-то дилетантское представление о маскараде. А где маски? И глаза… не глаза – щели в черноте узких ромбов. Эта пластика движений, этот завораживающий танец, текучая бесплотность призраков… Если бы Феликс верил в легенды о привидениях и прочей нечисти, если бы рядом был старинный замок, развалины часовни или храма – Феликс не верил. Правда, замок, где бродили редкие туристы, располагался на горе, кварталах в четырёх отсюда. Реставрацию завершили два года назад, и его стены, башни и галереи, утратив налёт древности, напоминали аккуратный новодел. Остатки фортов внешних укреплений, заросшие травой и покрытые мхом, тоже были не близко. Да и какие там призраки.
На удивление дрожь в коленях пропала. Переступив с ноги на ногу, Феликс крепче сжал отвёртку, с тоской думая о дыре в плаще и некстати отсыревших спичках – будничные, милые неприятности. Злоключениями сегодняшнего дня он был сыт по горло. Разве справедливо, чтобы на человека скопом валились и мыслимые, и немыслимые напасти? Фонари прерывисто мигали, от рваной чересполосицы пятен двоилось в глазах. Замершая изваянием собака потихоньку распрямлялась: сгусток ненависти, загнанный за черту зверь. Жгучая ярость толкнулась в грудь – чужая, но до боли своя; Феликса прошиб жар, злой, удушливый.
– Ку-утя, – насмешливо протянул поклонник жабо и пуговиц из перламутра. Долговязый, худой, он на голову возвышался над спутниками, маяча за их спинами, как тонкая жердь.
Пьеро, подумал Феликс, вон тот – арлекин. Двое в балахонах не пойми кто. Их одежда была сухой. Ни одного мокрого пятна, ни капли влаги. Ряженых будто извлекли из сундука, отряхнули и выставили на сцену. Мазура пока не замечали. Пока.
– Не дразни, – одёрнул пьеро один из балахонов.
Утратив сходство с призраками, незваные гости разом обрели телесность, грубую выразительность форм. Арлекин в разноцветно-лоскутном трико – вожак? – шагнул вперед, вытянул губы дудочкой. Слабый шелестящий звук проник в уши, от него перехватило дыхание, а волоски на коже встопорщились. Зрение на миг подвело, и вместо колпака Феликс увидел… кобру, раздувшую капюшон; пёстрая чешуя сухо шуршала, извивы колец кидали в пот. Мазуру стало плохо, ощутимо, физически плохо, как от палёной водки, когда желудок выворачивает наизнанку, а виски раскалывает болью. Собаку качнуло, бока ее тряслись, словно в ознобе.
– Плохо куте? – Пьеро с показным сочувствием поцокал языком.
Феликс убил бы кретина на месте. Если б мог. Если бы мышцы – одеревеневшие, чужие – повиновались, и голова не была такой пустой и звонкой.
– Заткнись, – буркнул вожак. – Опять всё испор…
Собака прыгнула. И завизжала, забилась в мёртвой хватке. Длинные пальцы с хрустом ломали позвонки, разрывали гортань, сминали рёбра. Визг оборвался.
– Пся крев! – раздражённо выругался арлекин, швырнув под ноги изломанное тело. Бубенцы на колпаке отрывисто звякнули. Отпихнул собаку загнутым кверху носком сапога. Лапы пса ещё подёргивались, из пасти толчками вытекала тёмная жижа. Ворча под нос: "Идиот, говорили тебе", – арлекин наклонился, сорвал ошейник и брезгливо отбросил в чёрную клокочущую воду.
Феликса захлестнула дурнота. В неверном свете померещилось – на бетоне скорчился человек. Измождённый, забитый. Мёртвый. Желудок болезненно сжался, кислый горячий комок застрял в горле, мешая вдохнуть, а рот наполнился слюной и желчью. Скулы окаменели. Фонари вспыхнули и больше не мигали, под мостом чуть посветлело. Долговязый пьеро, бесцельно крутивший головой, мазнул взглядом по каменной нише, куда забился Феликс, и вдруг прищурился. Выбеленное лицо застыло, на переносице собрались складки. Затем коротко кивнул, нарисованные губы растянулись в гримасе.
– Идиот, – повторил вожак. Присев на корточки, он погрузил пальцы в мокрую свалявшуюся шерсть и с тупой размеренностью месил, выкручивал, мял обмякшее тело. Остальные наблюдали. Над издохшим псом, точно пар от дыхания, плыло марево: зыбкие струйки таяли, а вожак ловил их, вбирая раздутыми ноздрями. Упоённо, жадно. Голову он запрокинул так, что проступили жилы. На голой шее тяжело двигался кадык: вверх – к подбородку, и вниз – к узкому воротнику. В ухе мелко подрагивала серьга. Феликс почувствовал опустошение, будто месили и выкручивали его, выцеживали до капли, превращая в безвольный кусок мяса.
– Я-то ладно, – отбоярился пьеро. – А это что за хрен с бугра?
Вожак, не поднимаясь, обернулся. Где? – рявкнул недовольно, перестав терзать пса. Остатки марева расползлись клочковатыми прядями, осели на шкуру, впитались. Задняя лапа слабо дрогнула. Феликс стиснул зубы. Уроды. Чтоб вас!.. Пьеро взмахнул рукой, ткнув в сторону ниши. Арлекин медленно выпрямился, уставился в темноту. Зрачки его расширились, сливаясь с чернотой ромбов; он цепко ощупывал каждый сантиметр, силясь различить, есть там кто-то или… И наконец – увидел. Феликс обмер. Двое в балахонах вытаращились на пьеро, потом их пустые лица обратились к нише. Прикидываться шлангом не имело смысла.
– Д-д… бр… й… в-в… чер, – выдавил Феликс, отлипнув от стены.
Гости переглянулись. Синхронно, с одинаково непонятным выражением. Пьеро, казалось, подмигнул Феликсу: не я, мол, идиот – ты. Знаешь, почему? Он догадывался. До того Феликса не замечали, и он – дурак! дурак! – сообразил теперь: никто за язык не тянул, сам нарвался. А то, что он нарвался, было как пить дать. В глазах гостей вспыхнул нездоровый интерес. Со злым азартом они присматривались к бродяге, ухмылки на бледных лицах становились шире. Убьют потехи ради, отстранённо думал Феликс. Труп утопят. Плакали его миллионы.
Молчание прервали балахоны. Похожие, как братья, они говорили почти одновременно и даже копировали жесты друг друга.
– Хо! – воскликнул первый.
– Ха! – поддакнул второй.
– А что пан зацный тут делает? – вкрадчиво осведомился вожак.
Пьеро, выйдя из-за спин балахонов, отвесил театральный поклон, сняв и водрузив обратно воображаемую шляпу. Рукав белой сорочки, отделанный кружевами, подмёл грязный бетон, но не испачкался. Пышные оборки качнулись у запястья. Феликс растерянно молчал: удирать поздно, отвечать без толку. Не для того спрошено.
– Или пан бродяжка? Никто и не хватится.
Сам себе поражаясь, Мазур намотал плащ на руку – будет чем заслониться от ножа, вытащил отвёртку и, неуклюже раскорячившись, принял, как ему мнилось, боевую стойку. Зачем нож тому, кто расправился с собакой голыми руками, он старался не думать. Раздались вялые хлопки: пьеро глумливо аплодировал герою. В такт хлопкам колыхалось жабо на груди, и наплывал удушливый запах тлена.
– Давай, педрила, – борясь с тошнотой, прошептал Феликс, – рискни здоровьем.
Ещё можно было прорваться, проскочить вдоль боковой стены к выходу и, взлетев по лестнице, рвануть прочь. Он не успел – двое в балахонах шагнули в стороны, отсекая путь к бегству. У Феликса снова заныли колени, и он переменил стойку.
– Позиция далека от классической, – заметил первый балахон.
– Готов спорить, пан разбирается в фехтовании как свинья в апельсинах, – подытожил второй.
Арлекин и пьеро придвинулись, исподволь сокращая расстояние. Шаг, шажок. Полшага. Феликс взмахнул отвёрткой, заставив пьеро отшатнуться. Впрочем, испуг был притворным, как и неуёмная весёлость. Напускным было всё, от нелепых тряпок до поведения, но под фальшивой обёрткой скрывалось что-то чуждое, нечеловеческое. Это пугало до рези внутри.
– Не бойся, не укусим. – Вожак осклабился. Верхняя губа задралась, обнажив кривые жёлтые… Феликс моргнул.
– А если укусим, то не больно, – схохмил пьеро.
Знатоки фехтования понимающе усмехнулись, и Мазур осознал: нет, не почудилось. Изо рта тварей торчали клыки, а уж настоящие или нет – не важно. Дева Мария, заступница… пробормотал Феликс. Убеждённый атеист, непутёвый сын набожных родителей, он и верил, и не верил в происходящее, не зная, что делать, как поступить – драться насмерть и сдохнуть или молиться, осеняя себя крестом, и тоже сдохнуть.
Улыбки фигляров не сулили ничего доброго.
Везуха скопытилась. Напрочь. Быть может, навсегда.
– Дура-а-шка, – с той же насмешливой интонацией, с какой дразнил собаку, произнёс пьеро. Вожак щёлкнул зубами, для острастки, и балахоны, собезьянничав, раззявили пасти.
Сердце затрепыхалось комком пульсирующих нервов, бросило в жар. Кто они такие? Что им надо? Рукоять отвёртки норовила выскользнуть из потной ладони – отвёртка? против упырей? Шутите?! Феликс мог поклясться, минуту назад клыков не было, но списать их на бутафорию уже не мог. Пьеро демонстративно поманил Мазура – длинные тонкие пальцы с мгновенно выросшими когтями превратили паяца в монстра.
Дешёвый маскарад сменился кошмаром.
Лоб и щёки арлекина покрыла чешуя, нос расплылся бесформенным пятном. Феликса передёрнуло от омерзения, и наваждение сгинуло, оставив шелест в ушах и гадкое ощущение пустоты. Хотелось проснуться – в поту, на мокрой простыне, с распяленным в крике ртом. В приюте, ночлежке, где угодно. Живот вновь скрутило спазмом. Неправда, упорствовал рассудок. Бред! Выдумки! Правда, убеждали чувства, так и есть.
Здесь. Сейчас. С тобой.
Призраки, обретающие телесность. Вурдалаки в гриме. Жуть запределья, разыгранная в шутовском перформансе. Вряд ли ряженые косили под нечисть, вряд ли нечисть забавы ради прикидывалась ряженым хамьём. И первое, и второе настолько выбивалось за рамки, что само предположение вызывало оторопь. Мазур слепо водил отвёрткой перед собой; в голове – птенцом в скорлупу – бился вопрос: чьё больное воображение родило таких уродов? Сверхъестественное не значит иррациональное. У мифа есть смысл, есть логика. Пусть отличная от обыденной, но есть.
И лишь у безумия нет логики, нет законов, нет границ – ничего, что связывает внутреннее и внешнее, форму и содержание, действительность и ее восприятие. В чём разгадка чудовищного балагана? Его цель, суть и причины? Кто устроитель, где зрители? Дай ответ – и спасёшься.
Лотерея, обожгла мысль. Бланки, тиражи, расчёты… Упрямая вера в фартовый случай, потеря работы и разрыв с Софьей, приют, убогая ночлежка. Тупик. Дно. Его собственная жизнь – не безумие? Зачем ему кадиллаки и виллы, когда есть Софка? Зачем?! Он торчит под мостом, голодный, продрогший, его вот-вот прикончат какие-то размалёванные ублюдки. Абсурд! Нонсенс!
В уши слизнем вполз вязкий шёпот. Извиваясь, протискивался в глубь черепа – подчинял волю, опутывал разум. Провоцировал на опрометчивый, безрассудный выпад.
Ну иди, иди же – издевательски шумело в висках. Дура-а-шка.
Вздыбленная на загривке шерсть.
Давай, пся крев!
Сгусток дикой ненависти.
Пан фехтует? Ха! Шпажка не коротковата?
Оскал. Прыжок… Изломанное тело под ногами.
Отвёртка заточена до бритвенной остроты. Замах. Удар… Глумливые аплодисменты.
Нет! Нельзя! – хлестнуло из путаницы сознания, где эзотерика сплавилась с парапсихологией, а суеверия и мифы с образами массмедиа. Иначе бы они давно… Мазур лихорадочно соображал: что? что не так?! Твари его не видели. Сначала. Кроме паяца в кружевах. А собака? Они явно охотились за собакой. Зачем? Ошейник… Почему арлекин сорвал его? Исполнял ритуал? Какой?! Лишение имени и хозяина, связи с миром живых? Что, если… Чёрт! Это был не пёс, на бетоне ничком лежал… – память подсунула труп бродяги. Измождённого, загнанного. В реку полетела цепочка, сорванная с его шеи. Цепочка? Чушь! Игра теней в неверном свете, обман зрения. Память врала. Или нет? Или да? Мысли слиплись в грузный, неповоротливый ком – избитые сюжеты фильмов и книг, жуткие байки, страшилки у костра. Серебро, где бы взять серебро… или святую воду? Может, долька чеснока завалялась в карманах? Крестик? Нет, откуда. Господи! не оставь в беде! – возопил Феликс, в глубине души понимая: крепкий осиновый кол надёжнее любой молитвы.
Пристально, будто ожидая чего-то, упыри смотрели на Феликса. В глазах разгорались огни – ярче, злее, на лица ложились густые тени. Пульс частил в висках, накатывая волнами. В затылке ныло, сухой жар стянул скулы. Знакомый треск отозвался мандражом в руках – сейчас, сейчас… Шум дождя отдалился, затих. Картинка смазалась, теряя объём, поползла пятнами. Замерла. И в странной, потусторонней яви чужого мира, заполнившей пространство под мостом, вспыхнули софиты, затопив студию и ведущего резким неоновым светом. Фигура на подиуме застыла манекеном возле гигантского призового чека на хромированной стойке, а затем разом ожила. Позади вращался лототрон, в прозрачном барабане с грохотом бились цветные пластиковые шары. Барабан гудел, вибрируя. Его гул сливался с рёвом тепловоза и затихающим лязгом колёс – где-то там, далеко, в реальности. В жёлоб с глухим стуком вывалился кроваво-красный шар и, скатившись вниз, замер в лотке. На боку жирной кляксой чернела восьмёрка. Феликс сглотнул, он точно помнил, что зачёркивал восьмёрку в одном из бланков. Ведущий, сверкнув глянцевой улыбкой, объявил номер. Его безупречный костюм без заломов и складок был словно отлит из пластика. Шары падали с костяным треском, и Феликс с диким, судорожным восторгом понимал – он выиграл. Сорвал главный куш. Пять. Грёбаных. Миллионов. А ещё понимал, что это безумие, помутившийся рассудок подсовывает ему фальшивку. Всё это фарс, декорация. Софья права, его извращенная теория – пустышка, а фанатичная вера глупа и убийственна.
Наваждение поблёкло, но не пропало. Картинка двоилась. Софиты залитой неоном студии – путевые прожекторы на мосту – вязли в плотном сентябрьском ливне. Арлекин и пьеро будто отмерли, будто время шло не для них – для Феликса, и теперь можно было продолжать.
– Прошу, пан, – сказал арлекин, делая приглашающий жест.
Морок таял, графа "Приз" на чеке дразнила семизначной суммой – цифры горели, впечатываясь в мозг. Феликс плюнул в пошлый приторный мираж и крепче стиснул отвёртку. Свет софитов потускнел, выцвел до серой невнятной мути; ведущий немо разевал рот, растворяясь во мгле бутафорской студии. Фонари опять мигнули: опоры моста дрожали от набиравшего ход поезда. Площадка на миг качнулась – чувства обманывали, но тело поверило: Мазур оступился и чуть не упал. Отвёртка вывалилась из пальцев, звякнув о бетон. Феликс присел, шаря вокруг, но тут же вскочил, отчаянно сжав кулаки.
– Подходи, курва, – прохрипел срывающимся голосом.
Внутри поднималась глухая, звериная ярость. От нее сводило челюсти, хотелось броситься, вцепиться в глотку, рвать зубами. В конце концов, без разницы – драться и сдохнуть или… просто сдохнуть.
– Ховайтесь, панове, этот вояка всех заломает! – заверещал пьеро.
– Да пан храбрец? – то ли удивился, то ли спросил вожак.
– Честный бой! Без оружия! – продолжал вопить пьеро. – Пан храбрец против па-а-ана Севера!
Феликс провёл языком по губам: харкнуть бы ублюдку в рожу. Жаль, нечем.
– Пан Север, – пьеро махнул в сторону арлекина, – в синем углу ринга. Пан мертвец, – кривляясь, переломился в поклоне, – в красном. Начали!
Пан пропал.
Балахоны щерились в предвкушении.
Вожак медленно, беззвучно двинулся к Мазуру, давя тяжёлым взглядом. Ближе. Ещё ближе. Вторя эху призрачного лототрона, на колпаке слабо позвякивали бубенцы. Краем глаза Феликс уловил бесформенную тень за спиной вожака, услышал брань пьеро и невнятную возню. Вскинул руку, зная – плащ не спасёт, да и хер с ним. Арлекин улыбнулся. Раскачивающейся, скользящей походкой он напоминал кобру перед броском. Потеха кончилась. Стремительный выпад, и вожак располосовал бы Феликсу горло.
Ему помешали.
Мокрая шкура, свалявшаяся шерсть, впалые бока. Залитая кровью морда. Конвульсивные движения и свёрнутая набок шея. Сломанное гротескное чучело. Труп. Падаль. Мазур перехватил остекленевший взгляд пса и задохнулся от ненависти. Патологической, запредельной ненависти в мёртвых зрачках. Она горела в них отражением человеческого отчаяния – одним на двоих выплеском злобы.
Второй прыжок был удачнее: челюсти с хрустом сомкнулись под коленом вожака, не челюсти – стальной капкан. Крац! Так ломается кость. Арлекин мешком рухнул на загаженный бетон площадки, перекатился на спину и, яростно лягаясь, отбивался от собаки. Он ругался как бешеный, как последняя вокзальная шлюха, вслепую молотил кулаками и силился выдрать ногу. Колпак слетел, обнажив лысину с редкими клочьями волос, шов на трико лопнул. Грим на перекошенном лице прочертили трещины. Феликс отпрянул. Вжимаясь лопатками в стылый камень, отступил вбок на полшага. И ещё на полшага. И ещё… Пьеро и балахоны кинулись к вожаку, но пользы в толкотне и суматохе было мало – паяц споткнулся и упал, балахоны вцепились собаке в загривок, рвали, кромсали, вгрызались клыкастыми пастями. Пьеро навалился сверху, пытаясь оттащить пса, разжать наглухо заклинившие челюсти. В давке паяцу заехали в ухо, и он не глядя полоснул когтями кого-то из балахонов. Тот огрызнулся. И тогда пьеро ударил в ответ. Кто рычал страшнее, упыри или собака, Феликс понять не мог.
Не сводя глаз с фигляров, Феликс пятился вдоль стены к краю площадки. К лестнице за углом. К спасению. Арлекин грузной тушей ворочался под грудой тел. Сдавленно матерясь, скрёб каблуками по бетонным плитам, елозил плешивым затылком в мусоре. Исчезла змеиная пластика движений, исчезли театральный лоск и пафос. На бетоне корчился лысый, опасный выродок, его подельники – такие же выродки – сцепились друг с другом, забыв и про собаку, и про вожака.
Потусторонний образ рассыпался, слетел гнилой банановой кожурой. Чем дольше Феликс смотрел, тем больше убеждался – не было тайны, не было величия мифа. Ничего от валашского господаря Влада Цепеша, от мрачных легенд и мистерий. Ощущение профанации, убогого ярмарочного балагана ожгло кнутом.
Китч. Дрянь. Дешёвка.
Такая же, как морок с лотереей и выигрышем. Как виллы и пляжи, журнальный глянец и вспышки камер. Эти твари – чьё-то ублюдочное карикатурное представление о нечисти. Издёвка над естеством и здравым смыслом. Что, если он сам привлёк их? Своей исступлённой верой. Одержимостью, жаждой триумфа. И на границе яви и бреда увидел то, чего нельзя увидеть.
Злую изнанку чуда.
Ливень стегнул по плечам – стена закончилась, и Феликс осторожно, не выпуская уродов из вида, шагнул на мокрый щебень у берега. Замер, не смея повернуться. Вода заливала лицо, одежда сразу промокла, отяжелела. Он сорвал плащ с локтя и торопливо втиснул ладони в рукава. Свалка под мостом переросла в драку, балахоны наседали на пьеро – тот отбивался. Кружевное жабо превратилось в тряпку, разодранный рукав висел лохмотьями. Вожак кое-как поднялся и орал, раздавая беспорядочные оплеухи. Его не слушали. Пьеро прыгнул на одного из балахонов, и оба с утробным воем покатились прямо к воде. В мутный, ревущий поток.
Феликс рванулся к лестнице. Джинсы липли к коже, мешая бежать, в ботинках хлюпало. Ноги скользили по щебню, срывались, дождь слепил глаза. Он боялся, что не успеет, что его догонят и схватят – грубо, безжалостно, сдёрнут со ступенек, а потом… Пальцы наконец ткнулись в ржавый поручень, и ботинки загрохотали по металлу.
Он бежал, с хрипом втягивая воздух, мимо редких фонарей, билбордов и газетных киосков. Мышцы сводило, подошвы лупили по асфальту так, что горели пятки – в каждую будто вколотили по гвоздю. Прочь! Прочь! Дальше от проклятого моста, в холод, сырость и слякоть. Куда добрый хозяин собаку не выгонит.
Собака осталась там, на грязном бетоне площадки. Мёртвая, мертвей некуда – в этом Мазур был уверен. Если бы не она… В груди кольнуло. Насчёт фигляров, гори они в аду, и их упыриной сущности уверенности не было. Но Феликс благодарил Бога, что проверять это на собственной шкуре ему не пришлось.
На углу дома с яркой вывеской круглосуточного супермаркета он с лёту врезался в переносной рекламный щит. Щит сложился и с дребезгом полетел в сторону, а Феликс едва не растянулся на тротуаре. Потирая ушибленный бок, он еле доковылял до магазина. Забился под козырёк над входом и, упёршись ладонями в колени, долго, мучительно кашлял, задыхаясь и дрожа. Ливень барабанил по пластиковому навесу – с краёв стекала вода и, расплёскиваясь о брусчатку, с шумом бурлила в переполненной сточной решётке. Стеклянные двери магазина разъехались; мужчина с пакетом недовольно покосился на бродягу, буркнул что-то невнятное, раскрыл зонт и, чертыхаясь, зашлёпал по лужам. Да пошёл ты, огрызнулся Феликс. Говнюк.
С трудом разогнувшись, он достал размякшие лотерейные купоны – может быть, выигрышные, может, нет. Мнимый шанс вернуться к нормальной, человеческой жизни. К Софке и ее оладьям с корицей, учебникам и контрольным, к родителям, которым больше не придётся врать. Шанс даже не разбогатеть, а перестать жить взаймы.
Единственный. Ложный. Спасительный. Фальшивый.
Логика отказывала. Во рту пересохло, язык царапал нёбо. Вывеска над входом коротнула, зачастив ядовито-зелёными вспышками, но через несколько секунд свечение выровнялось, оставив в глазах рваные круги.
Числа на тонкой термобумаге поплыли, размываясь кляксами. Жирными, лоснящимися, уродливыми. Кляксы росли, ширились, он провалился в черноту, как в глубокий глухой колодец. Вынырнул – и ослеп от бьющих наотмашь софитов. Пахло нагретым пластиком, металлом, синтетикой. Мерно гудел лототрон. Шары с костяным треском падали в жёлоб, скатываясь в лоток – гладкие, матовые, с одинаковым номером на боку. Восемь. Восемь. Восемь… И ведущий в залитой неоном студии уже готов был объявить…
Феликс сжал кулак, сминая купоны в липкий раскисший комок. Давя в кашу. В серое бесформенное месиво.
Брезгливо разжал пальцы. В лужу у ног полетели ошмётки бумаги.
24.09.2026 – 09.10.2026
Вторая редакция
Свидетельство о публикации №226111800850