Сокол и Змея. Глава 1. Вода и камень

Соня теперь не помнила ничего, даже не успела испугаться и осознать, что и как с ней делали. Туча, которая выползла на горизонт после обеда, когда она с братцем, Лушкой и Афоней пошли по ягоды, сами вырвались, из-под дозора мадемуазель Жозефины и маменькиных строгостей – той совсем не нравилось, что барчуки играют с дворовыми, чего-то еще успеют нахвататься? – стояла уже над головой, в зените, душная, как ватное одеяло, с рваными краями, через которое совсем странным образом просвечивало солнце. Издалека громыхало, а вода была теплая-теплая, и Соня вытянулась, забыла, что ей очень больно, что надо звать взрослых, папеньку или брата… Не надо звать взрослых. Кто-то сказал из-за спины, а может, послышалось в плеске прозрачной воды у самой кромки безымянного озерца. И Соня поняла – действительно, не надо никого звать, ведь ей сделали больно именно взрослые. А Сережа тогда что? Она вспомнила, как тот, высокий, в черном, отшвырнул братца, схватившего ее за руку, захныкавшего от обиды – не любил, когда его забывают в игре, а забывали часто – и тот покатился кубарем с пригорка, лоб расшиб, верно, и матушка ее непременно прибьет… Мало того, что без спросу убежала, увлекла за собой и глупых Лушку с Афонькой, и Сережу, а за тем маменька сказала строго-настрого присматривать, ибо она старшая сестра, и хороша же теперь…

Туча становится ниже, резкая белая молния очерчивает небо, уходит во взбаламученную порывистым ветром воду озерца. Крупные капли срываются, частят о гладь воды, разливаются кругами. Соне становится мокро и страшно только тогда, когда начался дождь. Надо собраться, наконец, встать, вылезти из воды, иначе ее унесет волнами на глубину, на самое дно. Но только она подумала об этом, как поняла, что не владеет собой. Руки и ноги не слушаются, голова не поднимается, даже дышать больно, словно кто-то навалился на грудь и вдавливает ее вниз, на дно. Хочет закричать – а нет слов, горло сдавлено и перехвачено, и тут вспоминает, как черные кожаные руки сдавливают ей шею, до слез, до черноты в глазах. Когда по ногам у нее потекло горячее, словно сок выжали, черный человек, пробормотав что-то сердито на незнакомом языке, схватил ее за косу и бросил в сторону. Собрался было уйти, но остановился на полпути, развернулся, схватил Соню за пазуху и потащил к озеру. Швырнул ее в воду и побежал воровато, полянкой – она слышала только хлюпающие шаги за спиной, сливающиеся с плеском воды о песчаный берег. Она впала в оцепенение, похожее на то, в которое впадаешь перед тем, как заснуть, и неизвестно, сколько бы так пролежала, если бы не гроза.

А та бушевала прямо над головой, молнии раскалывали небо на тысячи кусков, и каждая из них могла попасть в нее. Светопреставление, да и только. Одна надежда – кто-то ищет, и пусть даже накажут – но хотя бы найдут, вытащат из воды, унесут домой, а там будь что будет, пусть бы и маменька выпорет, как обещалась.
Очередное зарево высветило из кромешной тьмы нечто непонятное – будто столб какой, возвышающийся над гладью озера. Соня не могла рассмотреть его подробно – она чувствовала, что погружается ко дну, что тело ее, маленькое и легкое, уже не может держаться на поверхности, а вода заливает ее шею, подбородок, волосы намокли и тянут вниз, к озерному песку… Пусть Соня и умеет плавать, и переплывала не это – другое озерцо – наперегонки со старшим братом, но теперь ничего сделать не может.

Столб приближался, оказался фигурой, закутанной в черное. Вдруг сделалось светло, как будто дождь перестал и солнышко выглянуло из-за туч. Соня набралась сил и посмотрела наверх, увидев лицо. Красивое женское лицо, бледное, с темными ласковыми глазами. И сразу поняла, Кто пришел ее спасать. Губы сами сложились: «Царица Небесная…»

Лицо улыбнулось светло, и тут Соня ощутила, как теплые руки подхватывают ее сзади, вытягивают из воды, сделавшейся вдруг густой и липкой, будто желе, и она уносится далеко-далеко, кажется, на небо, внезапно ставшее безоблачным, и закрывает глаза, и прижимается к чей-то теплой груди, и слышит, как ее ласково называют по имени. «А Сережа?» - бормочет она. «Все хорошо с Сережей. Спи, маленькая», - говорят ей, и она в самом деле засыпает…

Княжна Софья Волконская опять проснулась посреди ночи. Тусклый огонек лампадки под образом Той Самой Девы, которая когда-то спасла ее, передала из своих теплых рук в похолодевшие крепкие руки отца, освещал комнату. Сквозь неплотно задернутые шторы лился белый мрак петербургской майской ночи. В комнате стояла духота – во сне Софья сбросила с себя легкое одеяло на пол, коса расплелась и волосы прилипли к вспотевшим щекам. Неудивительно, что приснилось про тогда, про Ховрово. Оно всегда снится или когда она в лихорадке, или вот в такую жару, как нынче. И всякий раз, когда она просыпается от него, оглядывается вокруг, осознает, что под ней – мягкая накрахмаленная перина, а не речной мелкий песок, а над головой – не чугунно-черная туча, а потолок ее спальни, ей кажется – это не сон, это явь. Точнее, было явью, да ушло из памяти и из жизни. Слишком уж связно и гладко, сны такими не бывают. Да и повторяется постоянно, причем история не меняется – все то же озерцо, все тот же песок, та же стоячая вода, то же ласковое лицо, те же спасительные руки… Кроме того, когда Софья пыталась поделиться сном с маменькой, та, прежде охотно обсуждавшая ночные виденья и даже разгадывающая их с ключницей Катериной Васильевной, внезапно мрачнела, отворачивалась и меняла тему разговора. Такая же реакция была и у Софьиной гувернантки, мадемуазель Жозефина Тюрненже, только та, в отличие от maman, говорила, что верить снам не следует. «А как же Орлеанская Дева? Если бы она приняла явившегося к ней Ангела Господня за пустое видение, то Францию бы никто не спас…», - задавала княжна каверзный вопрос, на который мадемуазель Жозефина всегда закатывала глаза и говорила, что этим-то сном она никого не спасет, никаких ангелов в нем нет и быть не может.

«Правда, что ли, не может?» - подумала Софья с насмешкой, вспомнив разговоры с гувернанткой. Лежать на жаркой перине было невыносимо. Хорошо еще, что она добилась у маменьки того, что горничная Феня ночует у себя в девичьей, а то еще не хватало слушать ее храп и вдыхать вонь от пота. Хотя мать, как всегда, и проворчала, что так не делается, всегда слуги с господами ночуют, охраняют их. «Не от кого меня охранять, матушка», - отвечала тогда Софья, но, судя по недоверчивому взгляду, княгиня Александра Николаевна Волконская считала иначе.
Теперь же Софья подошла к окну и с силой открыла его, не волнуясь о том, что ей опять будет выговор за сквозняк, опять будут пугать горячкой, чахоткой и чем только не – считалось, что она к этому особенно склонна, поэтому ее надобно держать под теплыми перинами все дни в году, а «жар костей не ломит», как говорит Катерина Васильевна. Уличный воздух был влажным, тяжелым, за ночь не остыл от летней петербургской жары, да и комары сразу залетели в комнату, наполнив жаркую духоту противным писком, но все же с открытой форточкой было лучше. Софье стало еще лучше, когда она, не думая ни о комарах, ни о приличиях, быстро стянула с себя длинную, до пят, рубашку из батиста, противно прилипшую к спине вдоль позвоночника и подмышками. Стало заметно легче и прохладнее. Провела рукой по остаткам косы, высвобождая волосы, длинные, золотисто-каштановые, слегка вьющиеся и такие густые, что Феня выстригала ей пряди, дабы уложить их в модные нынче прически, заставить их держаться в косах и пучках, под гребнями и булавками. Сразу стало лучше. Опять посмотрела на образ Царицы Небесной. Та, красивая и статная, в алом платье, перехваченном золотым поясом в талии, со сложным, узорчатым нимбом над головой, смотрела прямо, распростерши длинные тонкие руки, которые, как казалось Софье, она помнила и видела тогда, в том сне. И сам облик казался прекрасным, добрым, родным – много роднее матушки. И младенец Божественный виден был в Ее чреве. Икона «Знамение», точнее, один из многих списков с нее.

Софья понимала, что совершает нечто кощунственное, но не могла отогнать от себя ощущение, что Она ее не осуждает, а лишь смотрит на нее с еще большей теплотой, как на свое дитя, и даже как будто жалостливо. А детки на свет появляются голенькие, хотя их сразу обряжают в свивальники, закутывают в пеленки, берегут тело, хрупкое и уязвимое. И так до конца…

Она снова вернулась в постель, не одеваясь, и хотела было уснуть, как сквозь пелену дремоты, под монотонный звон комаров и тихий шепот ветерка в липах, растущих под окном, Софья вздрогнула – показалось, будто сон, разбудивший ее в первый раз, начинался сначала. Она еще не успела, однако, ничего увидеть – только почувствовала чужие руки на своих бедрах, талии, груди, ощутила, как стискивают шею чьи-то жесткие пальцы, и снова хотелось закричать, и снова сердце забилось как бешеное, - и опять пришлось открыть глаза, из которых лились слезы.
Нет, это не может быть просто сном. Во сне ничего такого не бывает, там только видишь, но не чувствуешь и не знаешь. Да она даже толком не успела заснуть, избавилась от всего, что мешало, открыла окно, впустила прохладу. Что это было тогда?

Софья уселась в постели, обняла себя руками, подобрала под себя длинные ноги. Она не была красавицей, - мать и гувернантка всегда находили, что в ней раскритиковать, и более всего критиковали ее худобу («каждая косточка видна, ну куда это годится»), слишком большие ноги («тут не туфли нужны, а ботфорты»), слишком широкий шаг и неловкость. «Вся в отца, а то и в маменьку его! Говорила же, нечего так называть, и не зря говорила – от той кони пугались», - вздыхала маменька, которая прекрасно помнила, что когда-то слыла писаной красавицей, и притворно сокрушалась, что ее внешность досталась сыновьям – старшему Николаю и самому младшему Сереже, - а не дочери, которая вовсе не печалилась по этому поводу. Не хотелось бы ей к почтенному возрасту так сильно отяжелеть и погрузнеть, как маменька, чтобы на ней не сходилось ни одно платье, все время расставлять надо, чтобы без поддержки горничных нельзя было пройти и от крыльца до кареты. О том, что Александра Николаевна когда-то разбивала сердца кавалеров одним своим взором, напоминал портрет ее в простом платье с декольте и небывало-тонкой талией, со взбитыми, как у Марии Антуанетты, волосами и черной бархоткой на шее, с розами в волосах. Вот эту красавицу княжну Репнину, за которой увивались польские магнаты, французские маркизы и даже, по слухам, некоторые венценосные особы, нынче похоронила в себе тучная важная дама, всегда в темно-красных или темно-синих платьях, всегда в чепце, всегда за спиной у своей не менее важной и внушительной покровительницы, императрицы Марии Федоровны. И дочь ее боялась – а вдруг она сама в маменьку превратится, родив четырех живых и двух скончавшихся во младенчестве детей от нелюбимого мужа? Но в то же время радовалась – нет, раз она не походила на маменьку даже в молодости, то ей это не грозит.

Впрочем, на свою никогда не виданную бабушку и незамужнюю сестру отца, на которую, как рассказывала maman, никакие женихи не польстились, ибо даже огромное приданое не могло искупить ее страхолюдия, Софья тоже не походила, по словам отца, который ее обожал. Если от бабки и тетки кони шорохались, то ее они любят, равно как она их, и верхом она ездит всегда, часто «по-татарски», что строго запрещено, ибо непристойно и нездорово, но гораздо удобнее и проще. Отец всегда дарит ей коней, калмыцкой породы, и с ним они все время о них говорят, как и с братьями. Но ни papa, ни ее братьев, даже младшего, самого веселого из всех, она видит редко. У того служба, у них учеба. Когда приезжают на каникулы, то сильно меняются, становятся диковатыми, принужденными. Давеча старший,  Nicolas, даже сделал ей замечание по поводу посадки в седле и уже не спорил с ней о разном, как прежде. Он уже давно выпустился в полк, выезжал в свет, и в младшей сестре видел только назойливую барышню, часть женского фамильного пантеона, состоявшего из маменьки, мадемуазель Тюрненже, экономки и всех остальных чад и домочадцев. Софья отлично это чувствовала и вскоре такое положение дел перестало ее раздражать. Среднего брата она не любила, тот был какой-то странный, и с первого взгляда не поймешь, что именно с ним не так. Только когда пожимал ей руку, она покрывалась мурашками и сразу вспоминала о своем повторяющемся сне-не сне. Сережа, младший, был еще ребенок, и вот с ним-то она была ближе, но того не брали домой даже на каникулы. Родители отдали много денег за пансион, в котором он должен был находиться почти до выпуска в полк, но Софи писала ему постоянно, передавая с Феней письма и читая ответные послания с нехитрыми новостями, написанные неровным и неразборчивым почерком, с многочисленными кляксами и грамматическими ошибками. В последнем из писем она сообщала, что с нее пишут портрет и этой осенью, когда ей исполнится шестнадцать, она будет представлена при дворе и начнет выезжать в свет.

Мысли о семье и о завтрашнем дне отвлекли Софью от морока прошлого сна. Завтра опять придет рисовальщик, изображать ее для портрета, который должен быть готов к ее именинам. Опять будет суетиться с прической Феня, - как всегда, когда та торопится, то начинает драть волосы, опять маменька сунется поправлять позу, жемчуга на платье, опять надо будет три часа, не двигаясь, сидеть, и ради чего, собственно? «Чтобы все знали, чья ты внучка», - объясняла maman в первый раз и добавляла, что красота-де требует жертв. «И не бойся, у рисовальщика сего все писанными красавцами получаются, лучше, чем в жизни». Тот факт, что матушка, всегда прижимистая и не одобрявшая зряшних трат, решила разориться на портрет своей не так чтобы горячо любимой дочери, означал, что Софью готовили к блестящему будущему, о котором она могла только догадываться. Ее однозначно устроят фрейлиной к одной из императриц – действующей или вдовствующей, благо что maman уже подсуетилась загодя. Конечно, самой Софи хотелось быть приближенной молодой императрицы, такой красивой, такой веселой, такой непринужденной, но она не строила иллюзий на этот счет – разумеется, маменька пристроит ее при «малом дворе» Марии Федоровны, при котором состояла сама. Если, конечно, Софи не настоит на своем. Иначе ее ждет скука. Впрочем, даже если и ждет, то ничего не поменяется в ее жизни, которая и без того скучна. Слишком долго приходится сидеть и ждать – пока кончится семейный обед, пока художник дорисует свой «урок» на сегодня, пока портниха кончит возиться с нарядом, пока горничная не расчешет волосы, пока не закончится ночь и не наступит утро… Каждый раз, когда Софи хочет ускорить ход событий, найдутся те, кто одернет ее, заставит задержаться, напомнит, что она девица из благопристойной семьи, которой не положено никуда спешить, ибо сие ниже ее достоинства. Когда же закончится это ожидание? И чем оно окончится?
А ведь тогда я тоже спешила. Спешила прибежать на зов быстрее брата. Спешила вырваться из лапищ, схвативших меня. И в конце концов пришлось ждать. А могла бы и не дождаться…

Глупые мысли, и откуда они только приходят? Ведь ничего же не было – у кого ни спроси, подтвердят, что это Софи показалось, приснилось, запало в память по какой-то непонятной прихоти. Только вот глаза при этом будут прятать, особенно батюшка. И только братик скажет, что видел во сне то же самое. Тот же самый лес. Алые ягоды, рассыпанные по густой зелени. Белый, трепещущий на ветру платочек, зацепившийся за сук. Ползущие из-за стены корабельных сосен чугунные тучи. Но никто ни ей, ни Сержу не поверит. А то, во что никто не верит, не существует. По крайней мере, так говорят все. А тот, кто мог бы сказать правду, просто потому что он ее знал – дед, тот самый великий и могущественный князь Репнин, чей портрет она будет держать в руках на портрете собственном, уже пару месяцев как не существовал на сем свете. Но, кто знает, иногда с того света возвращаются. Хотя бы в снах. Странно, что еще не снился. Ведь сорок дней прошло.

***
Золотистое закатное пламя озаряло небосклон, отражаясь в прозрачных водах извилистой реки Гвоздянки. Воздух был наполнен медовым сладостным духом, каков всегда бывает в середине лета. Над разнотравьем, колышущимся под легким дыханьем теплого ветра, стояла полупрозрачная дымка. Издалека, с сельского храма на противоположном берегу реки, доносились мелодичные звуки благовеста.
Двое всадников ехало бодрой рысцой вдоль высокого берега, поросшего шелковистой травой, доходившей их гнедым донским жеребцам по грудь. Потихоньку они перешли на шаг, а потом и вовсе спешились, взяв коней в поводу. Оба были неуловимо похожи – высокие, статные молодцы, что называется, косая сажень в плечах, оба одеты в летние бежевые сюртуки без эполет и белые лосины, держались с одинаковой горделивой непринужденностью, дарованной тем, кто привык приказывать и повелевать. Невнимательный прохожий мог бы принять их за близнецов-братьев, но при ближайшем рассмотрении подобная иллюзия быстро рассеивалась. Один из всадников, совершавших моцион в окрестностях усадьбы Суханово, был постарше, лицо его было узким, носившим выражение строгое и внимательное, волосы, не тронутые пудрой и сединой – светло-каштановыми, чуть волнистыми, второй, тот, что помладше – круглолиц, чернобров, белокож и голубоглаз, более плотный и крепко сбитый. Выглядел он добродушным, простым малым, но, если приглядеться, можно было понять, что простота эта обманчивая, напоминает маску, за которой скрывались ум и сметливость. Обоих мужчин, помимо величавости в манерах и прекрасной выездки, объединяло еще одно – они разглядывали окружающий пейзаж без всякого удивления и восхищения, как нечто, много раз виденное и уже нисколько их не занимающее. Неудивительно – ведь они были здешними жителями. Старший, князь Дмитрий Петрович Волконский, готовился вступить во владение всеми этими угодьями, доставшимися ему в качестве приданого жены, а младший, его племянник князь Петр Волконский, здесь вырос и прекрасно знал все места.

- Думаю беседку поставить на том берегу, как раз Катише на именины будет, давно она хотела - деловито проговорил старший из князей. – Только вот не знаю, кого нанимать, итальянцы меня разорят, а свои, боюсь, напортачат.

- Воронихин не портачит, - откликнулся его племянник, которого, судя по отсутствующему выражению светлых глаз, не слишком занимали вопросы строительства.

- Может, и так, но ему скряга Строганов не позволит. Умно сделал, надо пример брать, тоже, может, кого из наших мужиков послать в учение.

- Для учения время нужно, - пожал плечами князь Петр. – И, дядюшка, ежели вам итальянцы дорого обходятся, я могу добавить… Для любимой тетушки ничего не жалко.
Он смутно улыбнулся и тут же внутренне одернул себя. Встревоженно посмотрел на своего родственника, но тот уже, видно, не думал о постройке. Немигающим взором он смотрел на медленно катившееся к горизонту золотистое солнце, на ясное прозрачное небо, молчал и размышлял о чем-то своем. Князь Петр, сам не переносивший светских бесед ни о чем, тоже затих и, не глядя, поглаживал глянцевитую шею своего коня, наматывая на запястье повод.

- Послушай, Pierre, - заговорил Дмитрий Петрович по-французски. – Ты же тогда в опочивальне был, или же…

Бледное, почти не тронутое загаром лицо его племянника покрылось неровными красными пятнами, как от многочисленных ожогов. Смущение его никогда не красило, он это прекрасно знал и потому предпочитал всегда сохранять спокойствие. Но нынче, рядом с человеком, в свое время заменившим ему отца, Пьер решил дать волю чувствам. Он прекрасно понял, о чем его спрашивал дядя. 12 марта 1801 года – день, который не забудет теперь никто. В том числе и он сам.

- Я на страже стоял, - глухо проговорил Пьер, прикрыв глаза.

Откровенно говоря, он сам не помнил, что тогда было, что он слышал или видел. Мутный дурман недорогого вина застил зрение и слух, но, по счастью, в императорскую опочивальню ему входить было не нужно, план заговора его, Пьера, активное участие не предусматривал. Впрочем, если бы действо затянулось, то потребовалась бы и его помощь.

- Ты не думай, будто бы я тебя ругать собираюсь, - поспешно добавил князь Дмитрий. – Я сам никогда не испытывал к сей гадине и ироду ни малейшей любви, ни даже верноподданического почтения. Сам знаешь, был в походах и при дворе не светился. Мне ли тебя упрекать, тем более, что ты предан душой нынешнему нашему государю. А с тем отец поступил, прямо скажем, не по-отцовски.

Пьер снова вздохнул. Да, он согласился вступить в заговор прежде всего потому, что посочувствовал Александру. И только потом его просветили, что по завещанию великой государыни именно Александр назначен править Россией. Но сего завещания нет, а раз нет, то восстанавливать справедливость надобно будет силой.

- Я вот к чему говорю. Тут старик Репнин скончался, - из лирического тон голоса Дмитрия Петровича снова сделался деловитым. – Как знаешь, сынов у него никогда не было, а внуки все Волконские…

- Вы думаете, что мы можем претендовать на что-либо? – произнес Петр, выдержав паузу, во время которой попытался увязать свое участие в заговоре против императора Павла с кончиной князя Николая Васильевича Репнина, и не преуспел в этом. – Но мы же из совсем другой ветви, из рязанской, тогда как те, кажется, из владимирской… Даже не роднились никогда.

- Так ты помнишь, а я уж и сам позабыл, кто есть кто, - усмехнулся старший из князей. – Дело тут в другом… Этих Волконских - три парня и девица на выданье. И все состояние будет поделено меж ними в равной степени на четыре куска. Скажу тебе честно, Петруша, - куски эти весьма жирные, на твой и на наш век хватит. Тем более, сам видишь, сколько здесь требуется доделок… В долги влезать не хочу.
- И что же вы предлагаете? – Пьер начал было догадываться, на что намекает его дядя, но хотел услышать предложение именно из его уст.

- Сам понимаешь, племянник, - повернулся к нему Дмитрий Петрович. – Ежели наследница одна, то женихов там целый рой. А ковать железо надобно, пока горячо, как в народе говорят.

Пьера покоробило такое предложение дяди. Он был еще молод, и, несмотря на многочисленные легкомысленные связи, которые щедро предоставляли ему театральные кулисы, кулуары особняков и иногда сухановские избы, отличался весьма идеалистичными взглядами на брак и на любовь.

- Уж прости меня за прямоту, - подметив выражение лица племянника, продолжил дядя. – Но не забывай - ты мне как сын. У нас с Катишь деток нет и уж, видно, не будет, так что на тебя вся надежда. Тем более, сие люди вроде как для нас не чужие. Будешь в Петербурге – разузнай, что там да как. Только не тяни, а то появятся соперники…

- Что мне до соперников? – откликнулся Пьер. – Меня другое волнует. Если, как вы говорите, сия девица мне родня, то могут и не повенчать…

- С этим мы справимся, был бы шанс, - в лице князя Дмитрия отразилась некая решимость. – А шанс всегда найдется. Ты у нас умница.

- Но не соблазнитель, - слегка улыбнулся Пьер. – Кроме того, откуда ж мне знать, какова сия наследница собой?

- Она молода, шестнадцати годов только. А в молодости все красивые, - заверил его дядя. Он ему не слишком поверил, но решил обдумать предложение.

Солнце медленно уходило за горизонт.

- Поехали покамест домой, Катиша нас заждалась, да и зябко скоро станет, - произнес старший из Волконских. Они сели на коней и шагом отправились вдоль берега, к небольшой роще, которая переходила в парк, окружавший величественный особняк с античным портиком и белыми колоннами – усадебный дом Суханово, недавно выстроенный заново и постепенно обставляемый самим князем и его супругой Екатериной Алексеевной.

Всю дорогу старший князь молчал и Пьер ему был благодарен за молчание. Конечно, от женитьбы никуда не денешься, и в свои 25 лет, будучи уже в чинах и пользуясь безграничным доверием нового императора, Пьер представлял собой образец идеального жениха. Но светские маменьки не верили царским милостям, которые, как показал опыт прежнего царствования, совсем недолговечны, а доверяли исключительно купчим и завещаниям. А здесь князю Петру Волконскому похвалиться было нечем. Родители его были людьми небогатыми и скромными, рано умерли, не оставив единственному сыну и трем дочерям ничего, кроме славного имени и титула. Младшему брату отца, Дмитрию Петровичу, повезло влюбить в себя дочку богача Мельгунова, унаследовавшую после смерти отца и брата майоратное имение Суханово. Устроив свои дела, князь Дмитрий взялся за своего единственного племянника, разглядев в нем ум, упорство и таланты, пристроил его в гвардейскую кавалерию, открыв ему путь ко двору, и более не вмешивался в его дела, ибо далее Пьер сам разобрался, как нужно строить карьеру. В свои 25 лет он уже был обласкан Фортуной, но прекрасно сознавал, что у него нет ничего своего. Сестры стали фрейлинами государыни, но на их замужество без приданого можно было не надеяться, а красотой и милым нравом, которые могли бы побудить потенциальных женихов пренебречь сим печальным фактом, ни одна из них не обладала. Пьеру в его нынешнем положении оставалось идти по стопам дяди и найти себе богатую невесту. И, несмотря на романтические понятия и любовь к личной свободе, он прекрасно осознавал, что брака по расчету ему не избежать. Однако не представлял, что это решение должно быть принято так скоро, да еще что дядя, человек снисходительный, не приветствовавший поспешности и с насмешкой относящийся к жадным искателям богатства, начнет его поторапливать с женитьбой, в придачу еще и на родственнице, из тех, «других» Волконских, которые вознеслись выше над убогостью и скромностью, благодаря тому, что один из них породнился с дочерью влиятельного человека. Кстати…

- А почему же вы спросили тогда, где я был… в ночь на 12 марта? - спросил Пьер, слегка запнувшись, когда они, передав коней форейторам, уже восходили на крыльцо усадебного дома.

Не оборачиваясь, князь Дмитрий ответил ему:
- Ах, это все связано с Репниным. Тот же был истым приверженцем покойного государя и ужаснулся заговору. Он даже со старшего внука взял расписку, что тот никоим боком к сему происшествию не причастен. Иначе бы лишил наследства да и проклял на веки вечные.

- В такой связи не думаю, что я был бы подходящим женихом для его внучки, - выговорил младший из князей. – Ведь я ж был в заговоре…

- Но в спальню ты не заходил, а таких как ты пол-Петербурга, и, держу пари, что и внучок его драгоценный тоже туда влез, хоть никого и не убил.

Пьер промолчал, поняв, что от брака ему не отговориться. Да и полно, нужно ли?..
Они уже шли по коридору, ведущему в просторную гостиную, которая была залита сумеречным лиловым светом. Как только они переступили порог комнаты, к ним навстречу, положив в сторону пяльцы с едва начатым узором, поднялась статная дама в розоватом платье, отлично подчеркивающим блестящую медь ее густых вьющихся волос. Это была хозяйка имения Суханово и его единоличная наследница, княгиня Екатерина Алексеевна Волконская, урожденная Мельгунова, или, как ее называли в кругу семейства, Катиша. Подойдя, по обычаю, к протянутой ладонью вниз руке своей тетки, князь Петр уловил в лице ее несколько лукавое выражение. Она была догадлива и, похоже, прекрасно понимала, о чем говорили муж с племянником. Вполне возможно, что она и была истинным автором идеи женить Пьера на одной из «знатных» Волконских.

- Что ж вы так поздно? Мы уж и чай откушать успели, - проговорила она. – По нашему деревенскому обычаю, уже и спать пора. Понимаю, Пьер, - дело молодое, да и в Петербурге так не принято, но ты, Митя, должен был уж и привыкнуть к тому, что мы здесь ложимся раньше и встаем с первыми петухами.

- Полно, ma chere, - примиряюще ответил князь на полушутливые упреки его жены. – Мы тут кое о чем заговорились с племянником, а то приехали бы ранее.

- И о чем же?

- А вот узнаешь на свои именины.

Миловидное личико княгини выразило досаду.

- Так полгода целых ждать до именин, - протянула она капризным тоном. – Жестоки вы, Дмитрий Петрович, заставлять меня столько томиться!

- Ежели я нынче скажу, то тебе не интересно будет, - утешающе отвечал князь. – Сама же и жаловаться станешь, что я не выдумщик и слишком предсказуем.

- Ну, раз так, то постараюсь забыться и терпения набраться, - стрельнула синими глазами Екатерина Алексеевна. – А более вы ни о чем не говорили?

- Почему же не говорили, тетушка? – вдруг произнес Пьер, прежде молча слушавший этот обмен любезностями между супругами. Те, или из-за отсутствия детей, или из-за сходства нравов, вечно общались так, словно и месяца не прошло со дня их свадьбы. Не образовалось между ними свойственной долговременным парам привычки, отстраненности и холодности, а то и еле скрываемой враждебности. Глядя на них, младший князь подумал, что, ежели ему посчастливится, то и его брак будет выглядеть так же, а это очень даже неплохо. И подумаешь, что по расчету…

Княгиня Катиша изумленно вскинула на него ясные глаза.

- Ну и о чем же беседовали? – проговорила она.

- Мне нужно жениться, - обреченно проговорил Пьер.

Дмитрий Петрович не произнес ни звука и лицо его не отразило неудовольствия, из чего племянник заключил, будто бы и впрямь, матримониальные планы были давно уже обговорены с теткой, которая, как всегда мастерски, притворялась, будто знать ничего не знает и ведать не ведает.

- Определенно нужно, - не отводя от него пристального взгляда, произнесла Катиша. – Только интересно, кого ты выберешь?

Пьер снова покраснел, зная, что выглядит по меньшей мере наивно и глупо. Не сообщать же все сразу?

- Ну не надо смущать парня, милая, - тут же вставил князь Дмитрий, который всегда приходил на выручку своему племяннику. – Разумеется, он сделает выбор по сердечной склонности. Может быть, уже нашел избранницу, только нам не скажет, известное дело…

- Не буду далее допытываться, хотя вы меня знаете, в таких делах я любопытна и страсть как люблю сватать, - княгиня отошла от них, подхватила с кресла забытые пяльца и, позвонив в колокольчик, приказала нести свечи и чайный прибор. Переглянувшись, мужчины решили ее покинуть и разошлись каждый по своей комнате. Пьер, не особо приученный к ранним пробуждениям, в этот раз понял, что его клонит ко сну, и пошел в свою комнату, где, раздевшись, рухнул на кровать и забылся сном без всяческих сновидений.

…То-то было его удивление, когда под утро – за неплотно прикрытыми шторами уже начало сереть небо – чья-то рука откинула одеяло, проникла к нему под ночную рубашку и разбудила в нем сладостную истому еще прежде чем он мог проснуться окончательно и понять, что приятные ощущения ему дарят наяву, а вовсе не во сне. Он пытался понять, кто это, но незнакомка, возбудив его до крайности и взобравшись на него, прикрыла ему глаза рукой да так плотно, что он не посмел подглядывать, да и, признаться, не желал. Через несколько мгновений, растянутых в вечности, случайная любовница покинула его и, собравшись с силами, открыв глаза, он заметил в полумраке комнаты белое ночное платье и медные локоны, вырвавшиеся из-под чепца. «Приснилось», - решил Пьер и тут же повернулся на другой бок. Ведь не может такого быть… И зачем бы это ей… «Нет, это она, Катиша», - с ясностью, не оставляющей места для сонливости, понял князь. – «И зачем бы это ей… Нет, это невозможно, стыд-то какой, кровосмесительство. Нет, она же мне никто по крови-то. Все равно… И что теперь?»

Он резко сел в постели и тут же вспомнил все похожие сны, которые видел во время пребывания в Суханово что этим летом, что прошедшим, и пришел к выводу, что все они начинались и оканчивались одинаково, что он никогда не мог увидеть свою любовницу из мира сновидений, что она всегда оказывалась сверху и всегда это было после вечернего чая в присутствии Катиши. Неужели это уже продолжается некоторое время? И как она может не подавать виду? Тут Пьер вспомнил, как посмотрела на него княгиня, когда он сообщил о своей грядущей женитьбе. И все встало на свои места, точнее полетело с давно предначертанных мест. И тетка не тетка, а Иезавель и коварная соблазнительница. И дядя не дядя, почтенный и уважаемый родственник, почти что старший брат и пример для подражания, а жалкий рогоносец. И усадьба сия – не рай земной, а обитель тайного порока. Первый порыв был – бежать отсюда, выдумать какой-нибудь вздор о назначении, уехать в Петербург, пусть там духотища и скука. Но по дальнейшему размышлению князь подумал, что ситуация не столь плоха, сколь кажется. И ее можно оборотить в свою пользу.

«А на Волконской мне жениться теперь уж придется обязательно», - подумал он напоследок, прежде чем опять впасть в сонное забытье. – «Пусть будет она и страшна, как смертный грех. Теперь уж все равно».


Рецензии
Прекрасное,с глубоким проникновением в далекую историческую эпоху произведение!Понравилось!Удачи Вам!

Владимир Сапожников 13   18.11.2026 15:45   •   Заявить о нарушении
Большое вам спасибо! Книга будет продолжаться, следите за новыми главами.

Дарья Аппель   18.11.2026 17:28   Заявить о нарушении