Котельная

В начале декабря работники котельной напечатали в городской газете открытое письмо. Четырнадцать человек писали, что летом котельную вместе с ними продали частнику, что с августа он не платит и что через пять дней они остановят котлы. В конце стояло: простите нас. Маргарита подписалась шестой.

Котлы остановили в среду, в восемь утра. Она сама закрыла топливо на втором котле, дождалась, пока упадёт температура, и выключила сетевые насосы. В зале стало слышно, как капает из сальника. Сдавать ключ было некому, хозяин пятый день не брал трубку. Ключ она повесила дома на гвоздь, рядом с ключом от подвала.

Жила она тут же, на Десятой, в кирпичной трёхэтажке, на втором этаже. Котельная грела семь таких домов, школу и шахту: контору и баню. Завод топился сам, у него была своя трасса. На закрывающейся шахте ещё резали железо, и баня у них теперь была холодная. В ночь на четверг лёг снег. К пятнице на градуснике в квартире было двенадцать. В подъезде с ней не здоровались. Спала Рита в кофте и носках, на кухне горели все четыре конфорки.

В ночь на субботу она встала попить и по привычке тронула батарею. Батарея была тёплая. Тёплой была и нижняя труба к ней, а верхняя, от подачи, осталась ледяная. Так не бывает. По нижней остывшая вода уходит назад к котлу. Она подержала на ней ладонь и дала бы градусов тридцать пять. В стояках, решила она, осталось тёплое. Дом кирпичный, остывает долго.

Утром она сходила к котельной. Замок висел, как она его оставила, снег у двери лежал нетронутый. Труба не дымила. Ключ она с собой не взяла: ушли так ушли. На обратном пути в подъезде с ней поздоровались.

В воскресенье поднялась баба Шура с первого и принесла банку варенья.

— Спасибо, Рита, что одумались.

— Мы не топим, тёть Шур.

— А греет. — Баба Шура нагнулась и потрогала батарею у самого пола. — И у вас тукает. Наверное, трубы греются, вот и тукает.

Варенье Рита убрала в шкаф не открывая и послушала трубу. Трубы, когда греются, щёлкают часто и вразнобой. Здесь стучало глухо и ровно. Она засекла по часам: четыре раза в минуту.

Потом она взяла фонарик и спустилась в подвал. В дом входили две трубы. Подача была холодная и мокрая, как всё в подвале. На обратке спали две кошки. Рита согнала их. Труба грела ладонь и через изоляцию. Она открыла спускник. Пошла вода, тёплая и бурая. Вода в сети всегда ржавая, но эта не светлела, сколько она ни сливала.

В понедельник снег над теплотрассой сел и потемнел полосой. Так бывало каждую зиму, когда они топили. Схема сетей двадцать два года висела у них над столом, и трассу Рита помнила до последней камеры. Шире всего полоса была над шахтной веткой, где раньше её почти не было видно.

Она пошла вдоль ветки. Труба тянулась по улице частных домов, под самыми заборами. За одним забором снег сошёл до чёрной земли, и на кусте смородины набухли почки. У куста стояла Сальме, вдова маркшейдера, и лопатой кидала на него снег.

— Tere, — сказала Сальме. — Это вы опять топите?

— Мы не топим. У вас от этой трубы всегда так тает?

— Никогда. Смородина проснулась, в январе замёрзнет.

— Труба на шахту, а шахта стоит.

— Стоит. — Сальме кинула ещё лопату. — Под нами только штрек, самый первый, сорок девятого года. Его вроде засыпали породой, я ещё в школу ходила. Греть тут нечему, кроме вашей трубы. Вы скажите там, пусть закроют.

Дальше Рита не пошла. Отсюда и так было видно, что к шахтным воротам полоса сужается.

Вечером она села считать. Стояки за пять дней остыли бы. Своего котла на шахте никогда не было. Оставалась перемычка на заводскую трассу. На схеме она была, врезали её ещё при Союзе на случай аварии и ни разу не открывали. Схему с тех пор никто не правил, шахтные трубы давно были не их. На шахте ещё дней десять резать, людям надо где-то мыться. Открыли, видно, а задвижку в сторону посёлка закрыть забыли. Правда, тогда теплее всего было бы у шахты, а у ворот полоса была самая узкая. В квартире было двадцать три. Она сняла кофту и выключила газ.

Проснулась она в третьем часу. Стук шёл по стояку глухо, как через подушку, шесть раз в минуту. Она оделась и спустилась в подвал.

Внизу было душно, кошки ушли. Обратку рука не терпела даже через изоляцию. Рита прошла вдоль трубы до ввода, где та уходила сквозь фундамент в землю, и приложила ухо к стене. Удар, а после него длинное журчание с присвистом: воду тянуло назад. Звук ушёл за стену. Потом ударило снова, по трубе и по стене сразу, под самым ухом. Ключ от подвала остался в замке.

Во вторник у магазина стояли двое знакомых с шахты, в робах. Она спросила про перемычку.

— Какая перемычка, Рита. Её на металл срезали ещё в девяносто шестом.

— А баня у вас как?

— Три дня из ведра мылись. С субботы горячая, ночная смена там и греется. Мы думали, это вы.

Дома было двадцать шесть. По всему подъезду открыли форточки, на третьем этаже выставили на балкон фикус. К вечеру градусник показывал тридцать один, а до батареи было не дотронуться. Опять поднялась баба Шура, в халате, красная. Рука у неё была замотана мокрым полотенцем.

— Рита, дышать нечем, и стучит всю ночь. Я за стояк схватилась, всю ладонь обожгла. Ты скажи там своим, пусть прикрутят.

— Скажу.

Рита стала звонить своим. У Зины трубку взяла соседка и сказала, что Зина с пятницы у дочери в городе, там топят. У Николаича не ответили. Ночью она сняла с гвоздя ключ.

Во всех домах форточки были открыты, кое-где настежь стояли и окна. Полоса над шахтной веткой за день стала шире дороги. У забора Сальме чёрная земля вышла на дорогу. В дальнем конце полосы, на шахте, светились окна бани.

В котельной было темно и жарко, как при работе. Дверца второго котла под ладонью была холодная. Насосы стояли. Грела труба. Обратка шахтной ветки шла от стены к коллектору, и от неё пекло. Термометр под фонариком показывал восемьдесят. Когда топили, с шахты, с дальнего конца, возвращалось чуть тёплое. Стрелка манометра на каждый удар прыгала на два деления. Между ударами Рита успевала досчитать до семи.

Штурвал задвижки на шахтной ветке был горячий. Рукавицы лежали там, где она оставила их в среду, на кожухе насоса. Она надела их и взялась. Штурвал шёл туго, как против напора, и на каждом ударе бил по рукам. Она упёрлась ногой в фундамент и налегла.

Задвижка села. За стеной, в трубе на шахту, заскрежетало. Скрежет вышел длинный, на одной ноте, и уходил всё дальше, пока не стих. Стрелка манометра перестала прыгать и встала.

Рита стала считать. На семи было тихо, на тридцати тоже. Она стянула рукавицу и вытерла лицо. В зале опять было слышно, как капает из сальника.

Потом в задвижку ударило с той стороны. Рита схватила штурвал обеими руками, голой ладонью по горячему. Она досчитала до семи. Ударило ещё раз.


Рецензии