Гротвинский эксперимент. Книга 2. Глава 18
Ольга подумала, что разгадка его болезненного вида кроется в тридцатилетней работе на износ — без сна и отдыха, в попытке заглушить совесть и терзания, вызванные гибелью друзей, в раздвоении сознания, когда одновременно служишь и академику Логинову, и западным институтам, которые Угольков, похоже, как и она, считал вражескими.
— У меня физическое образование, и я немного понимаю область, к которой принадлежат труды академика Логинова. Позвольте поинтересоваться: а что именно вы делали для него? Насколько я знаю, ничего серьёзного под именем Логинова уже давно в печать не выходило, да и ИФМЭ пришёл в упадок — проводить там новые эксперименты просто нонсенс! А вы говорите о каком-то плодотворном сотрудничестве, — спросила она, стараясь говорить спокойно, хотя внутри у неё всё сжималось от напряжения.
— Логинов не отказался от главной теории своей жизни — существования гравитона. Он требовал от меня создать физическую модель материи и найти, или «правильно» интерпретировать неоднозначные факты, добытые в экспериментах БК, чтобы доказать правоту его идей, — ответил Александр. При этом на лице его появилось страдальческое выражение, будто воспоминания о работе на Логинова причиняли ему физическую боль.
— Я что-то не поняла ваших слов. Так вы выполнили волю своего руководителя или нет? — спросила Ольга, поглядывая на Александра, который то бледнел, то краснел. Ей казалось, что она видит, как в его сознании сталкиваются разные версии реальности и он пытается удержать их все одновременно, не позволяя ни одной рассыпаться.
— Отчасти! — теперь уже улыбаясь, ответил Александр. — Я полностью сделал всё, что он хотел, но в процессе создал свою теорию — «Теорию Разумности Вселенной». Она никак не состыкуется с представлениями Логинова о сути материи. Моя теория базируется на результате нашего трагического эксперимента: она описывает измерение, в котором время изменяется и стоит на месте одновременно, где квантовые флуктуации несут не случайность, а смысл, а релятивистские эффекты — не просто искажения пространства-времени, а проявление более глубокой логики мироздания. Теория Логинова же основывается вообще ни на чём, только на его невероятной уверенности в собственной правоте.
Ольга слушала его, и ей становилось всё труднее дышать. Воздух в салоне словно сгущался, будто сам автомобиль пытался удержать её от вопросов, которые могли открыть двери в мир, куда ей не хотелось заглядывать.
— А что произошло во время того эксперимента? — с замиранием сердца задала Ольга свой главный вопрос, ради которого, собственно, и завела этот разговор.
— Открытие цивилизационного уровня, совершённое гениальными физиками — Сергеем Ворониным и Дмитрием Синеоковым. Они смогли заполнить пустое, но имеющее потенциал к разумности измерение Вселенной своим сознанием, перешли от жизни к вечному существованию, минуя привычную человечеству смерть. Они решили главную загадку нашего бытия: умирая, мы не знаем, что нас ждёт, и ждёт ли вообще. А Сергей Воронин и Дмитрий Синеоков обнаружили путь и прошли по нему до вечной обители, поселившись в которой, человечество будет существовать вечно! И я, используя данные, полученные во время их эксперимента, попытался создать математическую модель общества вечного существования, описать измерение, в котором время течёт по своим законам, а причинно-следственные связи выстраиваются в иной, более сложный узор. Упорядоченная, красивая, совершенная теория! По сравнению с которой гравитон вторичен — мелочь, недостойная внимания. Даже при его искусственном появлении, как того хочет академик Логинов, гравитон будет подчинён существующим законам физики и, нечаянно мелькнув, исчезнет как нечто мертворождённое, нужное только упрямцам вроде Логинова, — во всё возрастающем душевном подъёме Александр достал из кармана внешний жёсткий диск в позолоченном корпусе и показал его Ольге, словно желая продемонстрировать результаты своего многолетнего труда.
Ольга отметила про себя, что Александр выглядит как безумец и, похоже, работа подорвала не только его телесное, но и умственное здоровье. Он противоречил сам себе, но логические несоответствия собственного рассуждения его не смущали: он утратил способность к критической оценке собственного разума. Впрочем, безумие среди гениев — дело обычное, и было бы странно, если бы Александр после стольких лет работы в науке сохранил здравый рассудок.
Она вздохнула, и этот вздох отозвался в груди тупой болью. Умственное напряжение далось ей нелегко, и чем больше она думала о словах Александра, тем сильнее запутывалась. Причём на её главный вопрос об эксперименте, в котором он участвовал, Александр вроде ответил, и в то же время — по мнению Ольги — нет. Отчаявшись разобраться в лабиринте его мыслей, она решила переменить направление и спросила о том, что волновало её с той секунды, как Александр сел в машину:
— Хорошо, предположим, ваша работа с академиком Логиновым и все разработанные вами теории представляют для науки безусловный академический интерес и будут изучаться вашими последователями. Но мне сейчас очень сложно за один раз понять всё и сразу. Пожалуй, отложим. Скажите: а для чего вы сегодня приехали и мы сейчас едем на 51-ю промплощадку?
— Как — для чего? — удивился Александр. — Вы разве не знаете, что сегодня в ИФМЭ, на установке У-777, будет впервые проведён сеанс нового типа? Воронин и Синеоков, помимо теории, изобрели для своих установок много новых устройств, позволяющих, в том числе, изменить всю динамику процессов и на «малом кольце». Но за отсутствием денег Логинов проводил модернизацию очень долго, и вот наконец закончил. Я написал алгоритм для работы этих устройств и приехал, чтобы загрузить программное обеспечение для нового эксперимента. Как я говорил, Логинов хочет всё-таки получить гравитон. Но я думаю, что, если загружу свою программу, на выходе будет лишь подтверждение моей теории, а не его, поскольку моя теория истинна, а его ложна — и останется таковой! Я заинтересован в практическом результате и откликнулся на просьбу академика. Вот, приехал. Скоро узнаем, кто из нас прав: он, заставлявший меня выдумывать то, что существовать не должно, или я, описавший скрытое, но очевидное.
— С ума сойти, я опять ничего не поняла! — воскликнула Ольга, и её голос прозвучал в салоне неожиданно громко, как будто машина сама усилила звук, подчёркивая её растерянность. — Жители уверены, что сегодня начнётся конец света. И для этого есть основания: в районе происходят странные события, даже по телевизору показывали.
— Ну, У-777 гоняют в тестовом режиме, вот вы и видите чудеса. Скорее всего, сотрудники ИФМЭ, как и всегда в подобных случаях, рассказывают небылицы, желая из хулиганских побуждений мистифицировать обывателей. А уже те плодят слухи и дают волю больному воображению. Даже тридцать лет назад здесь обитали полчища юродивых, верящих в неминуемое торжество эгалитаризма на планете. Куда же они все делись? Наверняка там же, где и были — в тех же квартирах, на тех же скамейках, только теперь таращатся по сторонам в ожидании новых оккультных пророков и бодрящих нервы фокусов. В такой атмосфере будешь ждать не только конца света, но и чего угодно — вплоть до того, что сами переродятся в инопланетян! — рассмеялся Александр, и его смех прозвучал до жути противоестественно.
— То есть нового появления радиации, как в прошлый раз, вы не ожидаете? Гарантируете, что не будет? — спросила Ольга, косо глянув на собеседника.
От долгого жительства на Западе в его поведении то и дело проскальзывало что-то чужеродное — не в речи, не в жестах, а в самом строе мышления: в той спокойной, почти флегматичной убеждённости, с какой он говорил о вещах, от которых у Ольги перехватывало дыхание. Ей это не нравилось. Не потому, что она была антизападницей, — нет, просто этот оттенок снисходительного спокойствия казался ей неуместным в человеке, который имел прямое отношение к гибели её отца и других людей. Ей хотелось верить, что теперь всё обойдётся, но жара, духота и слова Александра сплетались в её сознании в один тревожный узор, суливший нечто гораздо большее, чем очередной эксперимент на видавшем виды У-777.
— Разумеется, не будет! — протестующим тоном воскликнул Александр. — Откуда ей взяться? Нет, если, конечно, подставить тело под пучок, как уже сделал один техник когда-то, тогда — да, будут проблемы со здоровьем. Но не смертельные, как доказал прошлый, пусть и случайный, но весьма информативный опыт.
Он говорил твёрдо, но Ольга заметила, как при слове «смертельные» его правая рука едва заметно дрогнула — жест, который он тут же попытался скрыть, сжав кисть и положив на колено. Эта мелочь сказала ей больше, чем все его заверения. Александр боялся. Не так, как боятся неизвестности обыватели, — боялся по-учёному, с пониманием масштаба, с осознанием того, что физика не прощает ошибок и что тот, кто однажды уже видел, как рушится тщательно выстроенный эксперимент, не может не испытывать страха перед новым, сколь бы непоколебимым он ни казался.
— Отчего же тогда, когда вы участвовали здесь в эксперименте, секретная часть БГК наглухо закрылась? — спросила Ольга, взглядом буквально впиваясь в собеседника.
Александр помолчал. Пауза длилась несколько секунд, но Ольге они показались минутами. За это время она успела подумать, что задала вопрос, на который, возможно, не хотела бы получить ответ. Что, если правда окажется страшнее всех слухов, которые она слышала всю жизнь? Что, если отец не погиб мгновенно, а умирал медленно, в замкнутом пространстве, без связи, без надежды, зная, что никто не придёт?
— Я постоянно размышляю об этом, — наконец признался Александр, бросив на Ольгу сожалеющий взгляд. Она поняла, что его до сих пор мучает случившееся с её отцом. — Но если вы думаете, или вам кто-то говорит, что автоматика сбойнула и закрыла ещё живых людей, я вам честно скажу: теперь, спустя столько времени, я считаю это маловероятным. Тогда — да, мне так показалось. К тому же аварийные датчики были несовершенны, а сигнализация собиралась второпях, на коленке. Но потом Логинов прислал мне записи всех показаний измерителей состояния воздуха и температуры. Они свидетельствовали о невозможности выживания живых организмов в таких условиях. Вероятнее всего, воздух ионизировался и начал «светиться» радиоактивными изотопами из-за сбоя в системе сверхпроводящих магнитов. Но чтобы это произошло, нужен ещё какой-то мощный фактор, помимо неисправности задействованного в эксперименте оборудования. Во всяком случае, это был непродолжительный эффект, который быстро сошёл на нет. А современные предположения, что под землёй в цеху до сих пор что-то происходит и там высокая радиация, грозящая вот-вот выплеснуться наружу, — это уже из области ненаучной фантастики.
Ольга слушала, и каждое его слово ложилось на неё, как слой свинца. «Невозможность выживания». «Непродолжительный эффект». «Быстро сошёл на нет». Эти аккуратные, академические формулировки описывали смерть её отца — и тех, кто был с ним, — с той отстранённой точностью, с какой патологоанатом описывает результаты вскрытия. Она понимала, что Александр не хочет её обидеть, что он говорит как учёный, привыкший к языку фактов, но от этого было не легче.
— Значит, в настоящее время секретную часть можно спокойно, без каких-либо проблем, открыть? — спросила Ольга. Голос её не дрогнул, но руки на руле побелели.
Она дрожала — не от страха, а от мысли, что загадка, казавшаяся ей всю сознательную жизнь неразрешимой, может легко решиться. Что нужно просто прийти, раз уж есть такой проводник, открыть дверь — и увидеть. Но что? Останки? Пустоту? Или нечто, для чего у человека нет слов?
— Да, можно, — кивнул Александр. — Важно понимать: даже если тогда в воздухе было что-то вредное, за столько лет уже всё распалось и потеряло силу. Период полураспада большинства изотопов, которые могли образоваться при таком сбое, измеряется часами, максимум сутками. Может быть, туда не стоит входить без дозиметра и химического анализа воздуха на предмет токсинов из-за разрушения нестойких материалов — но это для перестраховки, и если нужно организовать доступ людей в эти старые цеха. Для эксперимента, который сегодня хочет провести Логинов, люди не нужны. Достаточно завести туда поток частиц с У-777 и подать электропитание. Все датчики остались работоспособны, как показало дистанционное тестирование по уцелевшему кабелю связи. И годны для того, чтобы вновь передать данные в новенький квантовый компьютер, установленный Логиновым в ИФМЭ. Он несравнимо лучше того, что использовали мы тридцать лет назад. Так что сегодня произойдёт историческое событие, после которого я стану известен, как Эпштейн, а может, и более него! — сказал Александр и горделиво улыбнулся внутренним надеждам, коих у него, судя по лицу, имелось множество.
Ольга смотрела на него и думала, что комплекс бога рано или поздно появлялся у всех физиков — да и не только у них: многими учёными он начинал овладевать, как только их теория обретала завершённость и казалась им не гипотезой, а откровением. Но у Александра, похоже, это расстройство приняло особенно тяжёлые формы: он не просто верил в свою теорию — он жил в ней, как в доме, из которого нет выхода, и всякая критика казалась ему не возражением, а покушением на само его существование.
— Но эксперимент проводит академик Логинов, — возразила Ольга. — Вы-то тут при чём? Возможно, вы и разрабатывали для него что-то, но вас, как и других сотрудников ИФМЭ, упомянут мелким шрифтом в конце статьи об открытии. Даже если и будет слава, он заберёт её себе!
Александр вздрогнул. Укол был точен: Логинов никогда не делился лаврами, и Александр знал это лучше, чем кто-либо. Все годы работы на академика его имя оставалось в тени — о нём не писалось ни в сносках, ни в благодарностях, ни в перечислении «и другие». Но на этот раз, думал Александр, всё будет иначе. Его программа, его алгоритм, его теория — всё это войдёт в эксперимент не как придаток, а как суть, и если результат подтвердит его правоту, умолчать о нём будет невозможно.
— Это смотря как будет развиваться эксперимент, — ответил он, и в голосе его зазвучала та особенная твёрдость, которая бывает у людей, долго терпевших и наконец решивших, что терпеть больше незачем. — Если всё выйдет из-под научного контроля академика Логинова — то есть моя теория возьмёт верх, — то единственный человек, который сможет «снять сливки», буду я. Академик не сумеет объяснить результаты, как бы ни пытался.
— А если всё пойдёт по плану Логинова, вы смиритесь с результатом? — спросила Ольга.
Александр не ответил. Лишь неопределённо улыбнулся — той улыбкой, которая означает не согласие и не отказ, а нечто третье: тонкий внутренний расчёт. Александр устал от разговора, к тому же решил, что слишком разоткровенничался. То, что они были когда-то знакомы, развязало ему язык, но совершенно не значило, что они друзья. Ольга — дочь Воронина, а Воронин был одной из жертв эксперимента, и кто знает, не захочет ли она позже использовать сказанное им против него. Например, для очернения его заслуг, — мысль, которая мелькнула на лице Александра, не успев скрыться за привычной маской спокойствия.
«Похоже, он всё-таки считает, что новый эксперимент крайне рискован, — подумала Ольга. — Хотя и уверяет меня в обратном».
Она решила пока не говорить с Александром, хотя ей очень хотелось. Она чувствовала, что судьба неожиданно дала ей шанс стать участником чего-то серьёзного, что действительно может вызвать большой общественный резонанс и, быть может, прояснить судьбу отца — о чём она мечтала всю жизнь. Но сейчас нужно было молчать, наблюдать, слушать. Спешка в таких делах не рекомендуется.
Однако долго сохранить тишину в машине не удалось. Александр нарушил её вопросом:
— А где это мы едем?
Ольга как раз вела машину по грунтовой дороге, изобилующей глубокими, заполненными грязной водой ямами. Капот периодически раздвигал ветки близко растущих кустов, и они с шорохом проезжали по боковым стёклам. Дорога выглядела так, словно по ней не ездили лет десять, и Ольга удивлялась, как вообще она сохранилась.
— Да всё в нашем, Верпуховском районе! — ответила Воронина, не поняв сути заданного вопроса.
Но Александр с сильным подозрением посмотрел на неё, словно она осуществляла какой-то криминальный план в отношении него. Ольга ощутила этот взгляд всем телом — тяжёлый, оценивающий, с той особенной настороженностью, какая бывает у людей, слишком долго живших в условиях, где доверие стоит дороже золота. Она подумала, что за тридцать лет на Западе Александр, должно быть, привык не доверять никому — ни коллегам, ни начальству, ни тем более случайным попутчикам, которые задают слишком много вопросов.
Хорошо ещё, что дорога наконец закончилась. Машина, сходу миновав ржавые, вросшие в землю распахнутые створки ворот с запрещающей табличкой, подъехала к бывшим цехам 51-й промплощадки. Ольга с визгом тормозов остановилась на растрескавшейся бетонной плите, между двумя кучами битого кирпича, поросшими бурьяном.
Она про себя отметила стоящее вдали, у главного входа в цех, такси, очень похожее на машину Синеокова. «Но что он здесь может делать? Он же поехал на встречу с Соколовской!» — подумала она, чувствуя, как тревога, и без того давящая, стала ещё тяжелее. Номера на такси за расстоянием она разобрать не могла, а сотовый телефон показывал, что сети нет. Ольга решила дождаться, когда сеть появится, и уже потом позвонить Синеокову. Она отложила телефон и посмотрела на своего пассажира.
У того был удивительно растерянный вид. Он смотрел на разрушенный цех — на голые оконные проёмы, на сделанные временем проломы в стенах, на свисающие воздушные корни деревьев, выросших из трещин в кладке. Картину довершали стрижи и ласточки, стаями кружившие в поисках насекомых, и карканье невидимых ворон, гнездившихся внутри здания. Цех выглядел как скелет доисторического животного, обглоданный временем и поглощаемый природой: мох покрывал нижнюю часть стен зелёным, неровным слоем, а из разрушенной крыши торчала ржавая арматура, изогнутая так, будто металл не просто коррозировал, а был выкручен какой-то невидимой силой, превратившей прочную сталь в мягкую проволоку.
Александр смотрел на всё это, и Ольге показалось, что он видит не разрушение, а нечто иное — то, что было здесь тридцать лет назад: целые стены, работающее оборудование, свет в окнах, голоса коллег, гул генераторов, мерное постукивание стрелок приборов. Он видел прошлое, которое для него было живее настоящего, и в этом прошлом он был молод, полон сил и надежд, ещё не зная, что всё рухнет через несколько часов и что ему придётся жить с этим всю оставшуюся жизнь.
— Куда вы меня привезли? — дрожащим голосом спросил Александр.
Ольга поняла, что он узнал место, но задал риторический вопрос скорее для себя, желая осознать увиденное, чем получить от неё ответ. Однако она всё-таки решила ответить, чтобы в ситуации была полная ясность:
— Это 51-я промплощадка, куда вы хотели попасть и которую, с ваших слов, Логинов модернизировал, чтобы провести сегодня эксперимент!
Свидетельство о публикации №226111901632