Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Повесть запоздавшие жить

ЗАПОЗДАВШИЕ ЖИТЬ
повесть о войне, письмах и надежде


Вместо предисловия

Эта повесть родилась не из желания рассказать о войне. Она родилась из тишины — той, что наступает между выстрелами, когда слышно, как дышит земля. Из запаха солярки, который не выветривается из одежды неделями. Из писем, которые остались недочитанными.

Я не был на передовой. Но я слушал тех, кто там был. И записывал не их слова, а то, что стояло за ними: холод бетона, тяжесть мокрого бушлата, дрожь пальцев на спусковом крючке, надежду, которая умирает последней.
В этой книге нет правильной войны. Есть чужая, в которой мы оказались. Есть бетон, грязь и тишина. И есть люди, которые пытаются жить, даже когда всё уже кончено.

Если вы дочитали до конца — значит, мы встретились. Спасибо за эту встречу.

Глава 1. Земля, которая помнит

Август на юге выжигал землю досуха. Степь, истерзанная воронками, лежала под раскалённым небом, как израненное тело, которое перестало бороться за жизнь. Вдалеке, за полем, глухо ухали разрывы — не часто, но с той зловещей размеренностью, с какой смерть пересчитывает шаги, не торопясь и не сбиваясь. Гул оседал в ушах тягучим, тяжёлым эхом, смешиваясь с сухим треском кузнечиков, которые, казалось, оглохли от войны, но продолжали свою, надтреснутую скороговорку.

Там, на асфальтовой ленте, что связывала два райцентра, вражеская артиллерия вела свой учёт. Каждый грузовик, осмелившийся показаться, встречал смерть. Остовы машин — обгорелые, разорванные, скрученные так, что ветер свистел сквозь них, не находя выхода, — торчали вдоль дороги, напоминая скелеты допотопных ящеров, застигнутых врасплох не ледниковой эрой, а человеческой глупостью. Ветер, горячий и сухой, облизывал прокалённый металл, доносил запах горелой резины и мазута, смешанный с тягучим, сладковатым духом, который оседал на зубах и не выветривался даже после долгого дыхания.

Если свернуть от дороги налево, в поле, изъязвлённое воронками и заросшее цепким, выгоревшим бурьяном, а затем пройти две лесопосадки, где деревья повалены артиллерийским ветром и лежат, переплетясь голыми корнями, словно руки убитых, — через два километра наткнёшься на деревню маленькую, затерянную в степи. Когда-то она была живой. Теперь целых домов не осталось. Торчали лишь печные трубы — как каменные пальцы, молящие небо о пощаде. Стеклянная крошка хрустела под ногами, ветер играл в пустых оконных проёмах, и звук был похож на протяжный, стонущий скрип половиц под чужими ногами — тонкий, звенящий, от которого по коже бежали мурашки даже в полуденном пекле. Августовская жара стояла над развалинами плотной, липкой пеленой, и ветер не нёс прохлады — только горячую пыль, оседавшую на губах с горьким привкусом гари, и запах горелой проводки, впитавшийся в каждую трещину и оставшийся там навсегда.

В полукилометре от крайних развалин громоздились стены коровника — облупленный бетон, местами обрушенный, с ржавыми остатками арматуры, которые на ощупь были шершавыми и горячими. А дальше зияли две глубокие силосные ямы. Их строили ещё в Советском Союзе, когда здесь был один народ, одна страна и один ГОСТ. Глубина — два с половиной метра, ширина — четыре, длина — двадцать. Стены и пол — бетонные плиты, холодные, серые, надёжные. На ощупь — шероховатость старого цемента, местами влажная от грунтовых вод, местами сухая и рассыпчатая. Вокруг стен, как курганы кочевников, громоздились бугры из навоза и земли — следы трактора, брошенного посреди работы, когда война пришла быстрее, чем урожай. Воздух здесь пах прелой органикой, смешанной с густым, удушливой вонью гниющего сена, — запах, который въедался в одежду и не выветривался даже через неделю.

В двадцати метрах находились ещё три ямы, соединённые узкими проходами. Противник успел проложить по стенам кабель, врезать светильники, смонтировать мощную вентиляцию — чтобы под землёй можно было дышать, работать и ждать. Гул вентиляторов — низкий, ровный, монотонный — заполнял бетонные коридоры, смешиваясь с сухим, колючим перестуком инструментов и шипением сварочных аппаратов. Но наступление пришло с востока, как августовский суховей, и смешало все карты. Обнаружив почти готовый объект, россияне прибрали его к рукам. Человек на войне подобен волку: он ищет не просто убежище, а логово, где можно переждать жару, починить сломанные клыки и спрятать добычу. В двух ямах загудели ремонтные цеха. Запахло соляром — терпким, маслянистым, — железом и озоном сварочных дуг, которые резали глаза и оставляли на сетчатке радужные пятна. В третьей, самой глубокой, яме разместились склад запчастей, жилое помещение и два кабинета. Август авил своей тяжестью, а здесь, под землёй, было сыро, прохладно, и воздух, пропущенный через вентиляцию, пах машинным маслом и остывшим бетоном. Руки, касаясь стен, чувствовали влажную гладкость плит, и эта прохлада казалась обманом, потому что сверху, на поверхности, всё ещё дышало огнём. Люди, запоздавшие жить, пытались обмануть смерть, укрывшись от неё под толщей бетона. Им казалось, что они прочно стоят на ногах. Но земля на юге была пропитана потом, кровью и спеклась от ненависти, а бетон лишь отсрочивал неизбежное — давая время на то, чтобы довести до ума железо, которое будет рвать других. Это был их мир. Мир бетонных ям, где даже свет был неживым, искусственным — жёлтым, мертвенным, отбрасывающим длинные дрожащие тени, — а сама жизнь превратилась в короткую передышку между двумя взрывами.

Глава 2. Счёт на память

Кабинет командира ремонтного взвода забился в самый дальний угол подземного убежища — глубоко, словно заноза под кожу бетонного тела. Четыре на семь метров — того царства. Целая комната, доставшаяся по наследству от прежних хозяев, тех, кто строил её для своих нужд, а теперь держал оборону на другом конце разорванной земли. Наследство оказалось необременительным — ни завещания, ни долгов, ни сантиментов.

Посередине, подобно алтарю индустриальной веры, высился массивный стол. Древесина его была тёмной, маслянистой от прикосновений множества рук — солдатских, рабочих, чьих-то ещё, уже неважно чьих. На ощупь — гладкая, прохладная, с едва заметными вмятинами от локтей, въевшимся запахом пота и машинного масла, который не вытравить ни мылом, ни временем. Вокруг теснились крепкие стулья — сработанные на совесть, из тех, что переживут и хозяев, и войну, и, пожалуй, само время, потому что время к таким вещам относится с уважением, каким не всегда удостаивает людей. Садясь на такой стул, чувствуешь, как дерево принимает твой вес без скрипа — молчаливо, надёжно, по-мужски.

Стены из голого бетона — холодные, влажные — они дышали подземной сыростью даже в августовскую жару, когда наверху степь трескалась от зноя, а воздух становился плотным, как кисель. Прикоснись к ним ладонью — и по коже побежит липкий холод, оставляя ощущение, будто стена живая, будто она помнит всё, что слышала за эти месяцы. Свет, падавший на эти стены, не отражался, а тонул, впитывался, исчезал без следа — так исчезают слова, произнесённые в пустой комнате, где некому слушать. Вдоль всего периметра висели планшеты со схемами: узлы бронетранспортёров, агрегаты автомобилей, чертежи, похожие на вскрытые тела механизмов — честные, бесстрастные они не умели лгать. В отличие от сводок из штаба, которые лгали каждый день.

В углу, словно школьники-переростки, которых посадили на последнюю парту за плохое поведение, сбились два письменных стола убогой казённой конструкции. Рядом с массивным командирским они выглядели сиротами — недокормленными, забитыми, без надежды на светлое будущее. Вдоль стен, прямо на бетонном полу, громоздились деревянные ящики. Из них, как чешуя исполинской рыбы, светились мелкие стальные детали. Каждый болт, каждая гайка, каждая шестерёнка жили своей маленькой, напряжённой жизнью, дожидаясь часа, когда их призовут к делу. Пахло от них смазкой — густой, терпкой, с ноткой графита, — и ржавчиной, которая въелась в древесину ящиков, оставляя на пальцах оранжевый налёт. Некоторые детали ждали уже три месяца. Некоторые — полгода. У них было терпение, которого давно не осталось у людей.

Справа от входа замерли четыре железных шкафа. Они стояли по стойке смирно, как часовые, которым не положено ни сна, ни усталости, ни права задавать вопросы. Два из них хранили одежду — гимнастёрки, промасленные робы, куртки, пахнущие потом и железом, и ещё чем-то неуловимым, от чего щипало в носу, если слишком долго вдыхать. Запах этот был горьким, сухим, въедливым — как память о давно ушедших бойцах, чьи вещи до сих пор висели на плечиках. В двух других на деревянных полках покоились папки с чертежами — толстенные, как вековые стволы, набухшие от времени и знаний, которые в этой войне почему-то стоили меньше, чем коробка патронов. Дверь в это царство была тяжёлой, плотной, с характером. Гидравлический доводчик шипел, вздыхал, а затем со скрежетом — со скрежетом человека, которому не нравится то, что он видит по ту сторону, — втягивал створку обратно. Каждый раз этот скрежет звучал как вопрос: «Ну что, опять?» И каждый раз ответа не было.

Во главе большого стола, спиной к стене с чертежами, лицом к двери, сидел старший лейтенант Матвей Егоров. Перед ним под зелёным абажуром горела настольная лампа — единственный островок света в этой бетонной тьме, маленький рукотворный маяк, который не светил никому, кроме него. Абажур вырезал из полумрака кипу амбарных журналов — грубых, с твёрдыми корочками, в которые когда-то записывали расход зерна, а теперь — расход топлива, деталей и человеческих жизней, хотя последние в журнал не вносились. Слишком много бумаги ушло бы, а бумага здесь была дороже патронов. Егоров вёл учёт деталям, узлам, количеству соляра в бочках. Людей он считал иначе. Запоминал. И память его была хороша — до боли, до бессонницы, до той тяжёлой тошноты, которая подкатывает к горлу, когда понимаешь, что помнишь всех поимённо, а их уже нет. Он слышал, как шелестят страницы журналов — сухой, шершавый звук, похожий на шёпот старика, рассказывающего одну и ту же историю, — и этот звук въедался в его сознание глубже любого взрыва.

Слева и справа от журналов дышали две рации. Из их динамиков, пробиваясь сквозь треск, сквозь шипение эфира, сквозь свист и шорох, прорывались невнятные голоса — чужие, далёкие, они жили своей жизнью, о которой Егоров мог только догадываться. Голоса звучали, как шум прибоя в раковине, найденной на пустом берегу: вроде бы есть, вроде бы рядом, а протяни руку — пустота. Иногда в этом шуме угадывались слова. Иногда Егорову казалось, что он слышит своё имя. Но это было обманом слуха — такие же обманы случаются в пустыне, где путнику мерещится вода, а вокруг только песок и небо.

Шёл пятый месяц его службы на этой войне.
Он не был кадровым военным. Не из тех, кто с детства мерил жизнь уставом, кто знал, как правильно складывать носки, ещё не умея завязывать шнурки. Егоров получил офицерское звание на военной кафедре института транспорта — там, в прошлой жизни, где война была лишь строчкой в военном билете, формальностью, о которой вспоминают, когда приходит повестка на сборы. Он тогда посмеивался над этой строчкой, как посмеиваются над старой приметой, в которую не веришь, но на всякий случай соблюдаешь. Через три года после института его призвали на курсы переподготовки, присвоили старшего лейтенанта и отпустили. До тех пор, пока страна не вспомнила, что у неё есть запас. А когда страна вспоминает о своих запасах, это обычно означает, что впереди большие неприятности.

Мобилизованный. Это слово звучало как приговор — не смертный, хуже: как бессрочный, без права апелляции и без надежды на досрочное освобождение.
Эту ремонтную базу он слепил из ничего. По приказу командира дивизии. Приказали — сделал. Он умел делать. В этом его было не переспорить. В штурмах не участвовал, в атаки не ходил, из автомата по врагу не стрелял — не его работа. У него работа другая: возвращать мёртвую броню к жизни, заставлять дышать железные лёгкие, слушать сердце двигателя и понимать, о чём оно стучит. Он был хорошим ремонтником. Может быть, даже лучшим. Но счёт потерянным людям он вёл суровый, мясницкий — и этот счёт никак не вязался с его мирной специальностью инженера-транспортника. Тридцать два человека за два последних месяца, из них двенадцать на прошлой неделе. И лишь восемь угодили в госпиталь — полевые лазареты, где пахло йодом и кровью, где санитары курили на крыльце, не глядя друг на друга, где медсёстры научились улыбаться так, что от этой улыбки хотелось плакать. Остальные двадцать четыре остались навсегда там, где их настигли пуля или осколок. Там, где земля принимает своих — и не отдаёт даже под расписку.

Опытных механиков, слесарей, электриков — людей, чьи руки знали металл лучше, чем женское тело, чьи пальцы чувствовали люфт в полмиллиметра, чьё ухо различало двадцать оттенков стука поршней, — война перемалывала без счёта, с той равнодушной щедростью, с какой мельница перемалывает зерно, не спрашивая, какое из них было лучшим. Из-за дикой нехватки пехоты их бросали в мясорубку штурмовых рот. Не обученных окопной мудрости, умевших только крутить гайки и слушать, как дышит мотор, их выдёргивали из ремонтных боксов, как зубья из старой шестерни, и отправляли вперёд — на пулемёты, на мины, на смерть. На прошлой неделе двенадцать его бойцов ушли на задание. Никто не вернулся. Никто. Даже для похоронной команды не осталось работы — только имена в списке, да и те уже начали забывать, хотя прошло всего семь дней, а семь дней — это не срок для настоящей памяти, но для войны, наверное, срок, потому что война — плохой хранитель имён. Сегодня во всей базе личного состава осталось двое: он, командир, да прапорщик Сергеев. Двое на два бронетранспортёра, два ремонтных цеха, три силосные ямы и пять километров изрытой воронками степи в каждую сторону. Двое. Как два оставшихся подшипника в разобранном редукторе, которые ещё держат, но уже не крутят.

Каждый день из штаба дивизии по рации обещали пополнение. В голове всплыл голос из штаба — уверенный, спокойный, почти отеческий. Егоров помнил его до сих пор, хотя разговор был неделю назад.
— Егоров, держись. Завтра будут люди. И вкладыши.
— Товарищ полковник, вы это говорите уже десятый раз.
— Десятый — не одиннадцатый. Терпение, старлей. Терпение.
Егоров тогда не ответил. Только положил трубку и долго смотрел на неё, как на живую, как будто она лично произнесла слова, которые он не хотел слышать: «Держись, старлей, завтра будут люди». Но завтра наступало, и оно было похоже на вчера — пустое, холодное, одинокое. Обещания оставались пустыми звуками, такими же, как чужой говор в эфире, как шипение рации на неиспользуемой частоте. Егоров уже перестал их записывать — бумага кончилась, а верить в обещания, которые не сбываются десять раз подряд, могут только дураки или святые, а ни тем, ни другим на войне делать нечего.
 В бетонных боксах, словно раненые звери, замерли два бронетранспортёра. Их броня была в сколах, царапинах, вмятинах — как шкура старых волков, переживших не одну схватку, но загнанных в угол и притихших перед последним рывком. Ходовая у машин была в полном порядке: рессоры, катки, колеса — всё это проверили, перебрали, поставили на место, каждую гайку продули сжатым воздухом, каждую сварную точку осмотрели под лампой. Двигатели разобрали до последнего винтика — до тех винтиков, которые имеют свои имена и характеры, которые капризничают, если их закрутить не с тем усилием. Провели диагностику, капитальный ремонт узлов — хоть завтра собирай и ставь на броню, и моторы зарычат львами, проснувшимися после долгой спячки. Но не было коренных вкладышей коленвала. Проклятые куски металла, без которых два железных зверя оставались недвижимыми, сцепленными с бетоном невидимой цепью — цепью, которую не перерубить ни топором, ни автоматной очередью, ни даже молитвой, потому что молитвы на войне, как показала практика, работают хуже, чем хорошая смазка.

Прапорщик Сергеев — человек с лицом, продубленным всеми ветрами, что гуляют над этой землёй, с лицом, которое трудно назвать красивым, но невозможно забыть, — объехал все военные и гражданские предприятия в округе. Он заливал бензин в свой уазик, давил на газ, глотал пыль и терпел тряску, останавливался на блокпостах, тыкал в лица военным и гражданским один и тот же вопрос — короткий, как удар кнута, как хлопок двери, как жизнь его двенадцати бойцов, оборвавшаяся на прошлой неделе.
Вопрос был прост: «Есть вкладыши?»
Ответ был всегда один.
Вкладышей не было нигде. Они исчезли. Растворились. Словно сама земля проглотила эти куски металла — не подавилась, даже не поперхнулась, просто проглотила. Или, может быть, их никогда не было? Может быть, они приснились Егорову в ту мирную жизнь, когда он ходил на завод и видел их каждый день, в каждой коробке, в каждом двигателе? Но нет, они были. Точно были. Он помнил их запах — свежий, маслянистый, с ноткой графита. Он помнил, как они блестели под цеховыми лампами, как приятно ложились в ладонь — прохладные, гладкие, тяжеловатые. Они были. А теперь их нет.
Снабженцы в трубке, как всегда, успокаивали — голоса у них были масляные, скользкие, как рыба, которую пытаешься удержать руками. «Вот-вот подвезут, старший лейтенант, будьте спокойны. Всё будет, всё будет». Это «вот-вот» тянулось уже десять дней. Десять дней, за которые двенадцать его механиков ушли и не вернулись. Десять дней, за которые он успел перемыть все кости снабженцам, командиру дивизии и даже самому себе — за то, что не догадался спрятать запасные вкладыши в прошлой жизни, когда они были ещё нужны только двигателям, а не людям.
И сегодня Сергеев снова мотался по разбитым дорогам. Обдирал борта о кусты, прыгал на кочках, вглядывался в пыльные горизонты с надеждой — азартной, безнадёжной, той особенной человеческой надеждой, которая умирает последней, даже когда всё остальное уже умерло. Вглядывался. Может быть, сегодня? Может быть, сейчас? Может быть, вон из-за того холма вынырнет грузовик с заветными ящиками, а в ящиках — блестящие, маслянистые, пахнущие графитом и спасением коренные вкладыши?

Егоров взял микрофон, нажал кнопку. Ткань под пальцами была влажной от пота.
— Сергеев, ты как? Вкладыши?
Голос из динамика пробивался сквозь треск — хриплый, сбивчивый, как у человека, который не спал вторые сутки.
— Старлей, я на четвёртом блокпосте. Говорят, на складах в Донецке есть. Но довезти не обещают.
— А сами?
— Сами — тоже не обещают. У них там своих забот — выше крыши.
Егоров помолчал. Слышно было, как в трубе вентиляции гудит воздух — низко, ровно, почти успокаивающе.
— Ты хоть поешь, Сергеев.
— А ты? — голос прапорщика хрипнул, будто он усмехнулся. — Слышал у тебя там журналы кончились. А бумага, говорят, дороже патронов.
— Дороже, — сказал Егоров. — Но я уже запомнил. Всех.
Тишина. Потом Сергеев сказал:
— Держись, старлей. Я до вечера объеду ещё два пункта. Если есть — найду.
— Если есть, — повторил Егоров, отпуская кнопку.
Егоров остался один.
Он сидел за огромным столом в бетонной коробке. Слушал, как шипят рации. Как тяжело вздыхает доводчик на двери — всякий раз, когда кто-то входит или выходит, он вздыхает так, словно ему сообщают плохие новости. Как тишина давит на уши сильнее, чем грохот канонады — та, дальняя, привычная, почти уютная, ставшая фоном, как шум прибоя для жителя прибрежного посёлка. Тишина была хуже. Тишина заставляла думать. А думать на этой войне было вредно для здоровья.

Он ждал.
Лампа под зелёным абажуром горела ровно, как в мирном кабинете какого-нибудь заводского начальника, который никогда не слышал разрывов снарядов.
Рации дышали — иногда часто, иногда редко, иногда с таким всхлипом, что казалось, сейчас они заговорят человеческим голосом и скажут что-то важное. Но не говорили. Он научился ждать за эти пять месяцев. Он научился сидеть неподвижно, смотреть в одну точку на стене — в ту точку, где бетон потрескался и из трещины сочится влага, похожая на слёзы, только без соли, — и чувствовать, как время здесь измерялось не минутами, а количеством имён, которые он перебирал перед сном. Сорок два человека. Двенадцать за неделю. Один прапорщик на дороге. Два бронетранспортёра без вкладышей. Три силосные ямы. Ноль пополнения. Счёт войны был груб, как наждак, и точен, как весы на базаре: одна жизнь — один вес, без скидок.

Лампа под зелёным абажуром горела ровно — ни мигания, ни колебаний, будто ей было всё равно, горит она здесь или в мирном кабинете какого-нибудь заводского начальника, который никогда не слышал минных разрывов.
Вкладыши должны были появиться. Люди должны были прийти. Так говорил штаб. Так говорила логика. Так говорил голос в наушнике — спокойный, уверенный, почти отеческий. Но Егоров уже знал то, чему не учили на военной кафедре института транспорта, — знал, выученный войной, как выучивают язык, на котором говорят только мёртвые и отчаявшиеся: в этой войне «должны» и «будет» никогда не совпадают. В этой войне есть только «есть» и «нет. А всё остальное — пустые звуки, которые уходят в эфир и растворяются там, как дым над степью в августовскую жару.

Глава 3. Матвей Егоров. Старший лейтенант (позывной Мастер)

Тот городок в Мордовии, где вырос старший лейтенант Матвей Егоров, командир ремонтного взвода (позывной - Мастер), стоял себе тихо среди холмов и истории. Красивое место. Даже не верилось, что отсюда уходят на войну.
Мать, Рузава Азоровна, вела свой род от мордовских князей. Кандидат наук. Преподавала историю. Отец — доцент, филолог, тоже в институте. Дома в зале висели на стене портреты: деды в старых мундирах, писаные маслом, смотрели строго. Матвей смотрел на них с детства — и ему хотелось быть таким же. Не подвести.
В школе он получал пятёрки. В институте транспорта считался лучшим. И не зубрилой — город помнил его в баскетбольной и волейбольной форме, когда он выходил на республиканские игры за свою команду. Атлетичный, спокойный, надёжный.
Технический вуз выбрал не потому, что не любил слов, — просто время стояло железное и космическое. Аспирантуру отложил. Родители вздыхали, но он пошёл на производство: сперва мастером в автоколонну, потом начальником ремонтного цеха на крупном автокомбинате. Там, куда он приходил, порядок заводился сам собой. Местное начальство приглядывалось: вот бы такого в кресло. Но Матвей не хотел в кресло. Уже готовился приказ о его назначении заместителем директора. Тут и пришла повестка. Отзывали из запаса в кадры. На ходатайства руководства автокомбината и звонки из мэрии военкомы отвечали односложно: такой специалист нужен армии сейчас.
А осенью должна была быть свадьба. Настя — ровесница, одноклассница, свой человек. Отложили до осени, потому что в августе обещали ордер на двухкомнатную в новостройке. Квартира, понимаете. Но человек предполагает, а судьба… в общем, она не спрашивает.
Командир дивизии, боевой и опытный генерал, приказал готовить документы на внеочередное звание: капитана. А потом комдива тяжело ранило. Увезли в Москву. И приказ тот — где он, есть ли — неизвестно.
Матвей Егоров стоял однажды вечером у армейского «уазика» с закопчённой фарой и думал: «Какая, к чёрту, ирония». А в небе над Мордовией ни одной звезды не было — только тучи.
Жизнь, знаете ли, испытывала его на прочность. Всерьёз и без скидок.

Глава 4. Эрнес Сергеев. Прапорщик (позывной Гранит)

Посёлок городского типа, где родился прапорщик Эрнес Сергеев, стоит в самом сердце Чувашии. Здесь он вырос, здесь окончил школу. Отсюда ушёл в армию — и сюда же вернулся, отслужив. Здесь женился, родил двух дочек-погодков. И отсюда же, уже контрактником, ушёл на войну. Отец всю жизнь проработал водителем грузовика на местной мебельной фабрике. Мать трудилась на молочном комбинате.
Эрнес — по-чувашски это имя значит «пятница» — родился в пятницу. После школы поступил в техникум на автомеханический факультет. А сразу после выпуска пришла повестка. Полгода он учился в сержантской школе, остальные полтора года служил в автобате. Вернувшись, устроился водителем молоковоза на тот самый комбинат, где работала мать. Зарплата была небольшая, но в посёлке работы не было вовсе. Время тогда стояло тяжёлое. Реформы девяностых прошлись по российской глубинке — и ничего после себя не оставили. Молочный комбинат доживал последние месяцы. Мебельная фабрика превратилась в артель из десятка мужиков, сбивавших простые табуретки.
В двадцати километрах от посёлка стояла воинская часть. Туда Эрнес и отправился искать хоть какую-то работу. Вспомогательные подразделения мотострелковой дивизии прятались за высоким забором от чужих глаз. Кадровик просмотрел документы, кивнул и направил Эрнеса в автобат. Комбат после разговора предложил должность прапорщика в ремонтном взводе. Оклад оказался почти вдвое больше того, что платили на молоковозе. Через три месяца службы Эрнеса отправили учиться в школу прапорщиков. Он согласился не раздумывая. Да и выбора, по правде, не было.
Служба его свелась к главному: обеспечивать ремвзвод запчастями и инструментом. Год учёбы пролетел незаметно. В подразделении его уважали — за деловую хватку и за то, что служил без единого замечания.
Пока он учился, позвонила Фая, его девушка. Сказала: скоро станешь папой. Девочки. Фаю он любил. А как не любить эту чувашскую красавицу — с россыпью золотистых веснушек на добром лице, с тихим и светлым голосом? Сыграли свадьбу — и вскоре он уже держал на руках золотоволосую веснушчатую девчушку. Через полтора года родилась вторая — вся в маму и в старшую сестру. Фая до декрета работала воспитательницей в детском саду. Они с Эрнесом порешили: когда дочки подрастут, родим сына, похожего на него.
С началом войны дивизию отправили на Украину. Так Эрнес Сергеев оказался в зоне боевых действий — далеко от дома, от Фаи, от девчонок. Рождение сына отложили до лучших времён. А когда они наступят, эти лучшие времена? Один Господь знает.

Глава 5. Трое из тени

Дверь коротко стукнула — не спросила, не попросилась, просто предупредила. Вошёл прапорщик Сергеев, приложил ладонь к козырьку, и жест этот был таким же привычным для него, как для кузнеца взмах молота, даже когда глаза заливает пот.
— Разрешите доложить, командир? — голос его звучал глухо, будто человек привык беречь слова в этой войне, где каждая лишняя фраза могла стоить жизни.
Егоров поднялся из-за стола. Костяшки пальцев легли на столешницу — твёрдо, намертво, как клин, забитый в трещину бетона: держит, даже когда всё вокруг крошится.
— Докладывай. Не трави душу.
Сергеев чуть качнул головой, и в глазах его мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку. Впрочем, на войне усмешка — такая же редкость, как горячий борщ на передовой, и к ней относишься с подозрением.
— Две новости, командир. И плохая — наполовину, и хорошая — тоже наполовину. С какой начинать?
— Эрнес, что за дроби? Половина на половину… — Егоров нахмурился, и под затемнёнными стёклами очков брови сошлись в одну прямую линию. — Первый раз слышу такую арифметику.
— Докладываю. Вкладыши. Один комплект нашёл. Новые.
Егоров кивнул — так кивают, когда пробуют кислое вино, от которого не ждали ничего хорошего, но оказалось, что пить можно.
— Точно. Новость наполовину. Дальше?
— Нам выделили пополнение.
— Когда прибудут?
Прапорщик выдержал паузу. Такую длинную, что в ней можно было успеть выкурить сигарету и заново родиться.
— Они здесь, командир. За дверью.
Егоров вдруг оскалился — коротко, по-волчьи, обнажив зубы, которые редко теперь видели улыбку. В этой улыбке не было радости. Было только удивление, перемешанное с древним, как сама война, облегчением.
— Вот это новость. Заводи.
Прапорщик приоткрыл дверь, и в тишине кабинета раздался его голос — ровный, чеканный, как гайка, упавшая в масло: звук глухой, а эхо долгое.
— Входите. Доложить по форме.
Их было трое. Они вошли, и воздух в комнате сразу стал другим — плотным, густым, с запахом старой кожи, оружейной смазки и того неуловимого духа, которым пахнет от людей, спавших под открытым небом больше недели.
Первый шагал тяжело, приминая бетонный пол, словно каждый его шаг стоил земле усилий. Не пожилой — на вид за сорок, хотя на самом деле тридцать с небольшим. Война сбивает возраст, как картёжник сбивает колоду. Невысокий, но сбитый так плотно, что казалось, его не возьмёт ни пуля, ни осколок, ни даже время. Голова перебинтована — бинт свежий, белый, но под ним угадывается запах запёкшейся крови, который не выветривается даже после двух стирок. Форма штопаная, но чистая, выстиранная и отглаженная с той особенной аккуратностью, какая бывает у людей, привыкших ценить каждую вещь, потому что следующая может быть не скоро.
На правой руке и под левым коленом — красные метки, широкие полосы скотча, как клеймо, как знак, который не смыть ни водой, ни временем. Штурмовик. "Зетник". Доброволец из тех, кому закон не писан, а совесть заменяет приказ, написанный на листке, вырванном из амбарной книги. За плечом — автомат Калашникова, старый, потёртый, но ухоженный — такое оружие не даёт осечек, потому что оно пережило уже столько хозяев, что научилось беречь каждого нового. На его левом запястье — тонкий белый шрам, похожий на след от ожога кислотой: когда-то он лил электролит из аккумулятора и не рассчитал силы.
Взгляд — из-под бровей, спокойный и тяжёлый, как ртуть в старом градуснике. Таким взглядом смотрят люди, которые перестали бояться, потому что им уже нечего терять — всё потеряно давным-давно, ещё в той жизни, где были дома, жёны, дети и утренний кофе на кухне. Сделал шаг влево, встал у стены — там, откуда видна вся комната и каждая щель, в которую могла бы просочиться смерть. Встал и замер. Молчал. Своё имя он уже назвал за дверью. Здесь ему нечего было добавлять.
За ним вошёл второй — молодой, смуглый, с глазами цвета сухой степи в августе, когда трава выгорает до желтизны и даже ветер не приносит прохлады. Его бушлат был расстёгнут, и под ним виднелась тельняшка — старая, выцветшая, но на ней не было ни пятна. Он ступал легко, почти бесшумно, но при этом каждый шаг сопровождался едва слышным скрипом — левый берц натирал ногу, и он привык ставить стопу чуть иначе, чтобы боль не отвлекала. Встал рядом с первым, как влитой, как будто они уже сотню раз стояли плечом к плечу, хотя, скорее всего, увидели друг друга только час назад на построении. Дышал ровно, глубоко, так дышат люди, которые умеют ждать.
Третий вошёл не так. Шагнул — и чуть запнулся на пороге, будто бетонная плита поднялась выше, чем он ожидал. Молодой — совсем мальчишка, девятнадцать, от силы двадцать, — чуть выше среднего роста, но сутулый, будто старался занять меньше места в этом мире, который не слишком-то рад его видеть. Глаза — тревожные, ищущие, бегающие, как у щенка, которого впервые вывели на большую улицу, полную машин, шума и чужих людей. Правая рука его лежала на цевье автомата и указательный палец чуть дрожал на спусковой скобе — не от страха, от усталости, которая въелась в каждую мышцу за последние сутки без сна. Встал с краю, поправил ремень, который жил своей жизнью и сползал каждые три секунды. Кашлянул в кулак — сухо, горько.
Пожилой первым поднял руку к виску. Голос у него оказался негромким, почти шёпот, но каждое слово проходило сквозь бетонные стены и укладывалось в голове с той весомостью, какая бывает только у слов, подкреплённых делами:
— Рядовой Владимиров, позывной Молчун. Прибыл в ваше распоряжение.
Смуглый отчеканил звонко, с лёгким акцентом, который выдавал в нём человека из тех мест, где чай пьют с чабрецом, а по праздникам режут барана:
— Рядовой Имамов, позывной Чаян. Прибыл в ваше распоряжение.
Третий сглотнул — кадык дёрнулся, как поплавок на волне, — поправил ремень, который снова сполз, и сказал с запинкой, будто взвешивая каждый звук на аптекарских весах:
— Рядовой Некрасов, позывной Алекс. Прибыл в ваше распоряжение.
Егоров вышел из-за стола. Роста он был высокого — на голову выше любого из этих троих, — в затемнённых очках и на свету стёкла отливали холодной синью, как лёд на зимней реке. Глаз было не разглядеть — только своё отражение, искажённое и чужое. Он снял их, медленно протёр стёкла о край гимнастёрки — так он делал всегда, когда хотел выиграть время и рассмотреть собеседника без оптики. Без очков его глаза казались усталыми, с красными прожилками, но цепкими, как у старого механика, который по звуку определяет неисправность.
Молчун стоял без напряжения — так стоит старый дуб, который пережил уже столько бурь, что очередной ветер ему безразличен. Взгляд — в лицо командиру, спокойный и прямой, как ствол автомата, направленный в грудь. Ни тени страха, ни тени подобострастия. Только холодное, мужское уважение, которое не купишь ни за какие деньги.
«Из штурмовой роты, — подумал Егоров, и мысль эта была горькой, как полынь на южном солнце. — От смерти сюда пришёл прятаться. Или за ней охотиться. Типичный уголовник. Хитрый. Осторожный. Как лис, который обошёл сотню капканов и знает, где стоит ставить лапу. Зачем он здесь нужен?..»
Голос командира прозвучал жёстко — так рубят дрова: коротко, сильно, без лишних движений.
— Гражданская специальность? Образование?
— ПТУ. Тракторист-машинист широкого профиля. — Голос "зетника" был ровен, нетороплив. — На зоне ремонт тракторов, автомобилей. На лесоповале.
Он говорил без запинки, без той фальшивой бодрости, какой обычно прикрывают неуверенность. Просто факты. Как в отчёте. Но в этом отчёте чувствовалась жизнь — тяжёлая, потом и кровью пропахшая жизнь, которую он провёл не за партой, а под открытым небом, с ключом в руке и в масле по локти.
Командир кивнул — одобрительно, скупым мужским жестом, который больше слов говорил о том, что первое впечатление сложилось, и сложилось неплохо. Повернулся к прапорщику, спросил негромко, почти по-свойски:
— Как он у нас оказался?
— Командир штурмовой роты у майора Иванова был, когда мы про ремонтников говорили. Он и посоветовал. Спец по технике, говорит. Я его сразу и вызвал, пока там был.
— Понятно.
Старлей перевёл взгляд на смуглого. В голосе его теперь слышалась та же официальная строгость, но с оттенком интереса — такой бывает у охотника, который видит на снегу свежий след и прикидывает: зверь крупный или так, мелочь.
— Образование? Специальность?
— Автомеханический техникум. Работал механиком по сельхозтехнике в Агрохолдинге.
— Хорошо. — В голосе командира проступило тепло, редкое, как солнце в полярную ночь, но такое же живое и настоящее. — Что за позывной?
— Чаян. — Смуглый чуть улыбнулся, показав белые зубы. — С татарского переводится как Скорпион.
— Скорпион, значит, — повторил Егоров, и в голосе его послышалась та особая интонация, с какой механик ощупывает подшипник, решая ставить новый или ещё можно обойтись. — Будем знать.
Он шагнул дальше. К третьему.
— Рядовой Некрасов, — начал боец, но голос его дрогнул, и он снова поправил ремень, который, казалось, назло сползал с плеча каждые три секунды. — Окончил автомеханический техникум. Работал на заводе КАМАЗа… мастером. На сборке двигателей.
Он выдохнул последнее слово с таким облегчением, будто только что разрядил мину, которую нёс на себе всю дорогу.
Егоров глянул на смуглого, потом снова на Некрасова.
— В одном техникуме учились?
— Так точно! — Ответил за обоих Чаян, и голос его прозвучал гордо — так старший брат отвечает за младшего, когда тот мнётся у доски.
— В один призыв?
— В один призыв. — Чаян снова взял слово, легко и естественно как человек, который привык говорить за двоих. — Только я из Актанышского района, а он из города Набережные Челны. Соседи, можно сказать.
Егоров обвёл их взглядом. Сделал паузу — такую, что в ней можно было услышать, как шипят рации.
— Пока всё хорошо, — произнёс он, и в голосе его не было ни намёка на похвалу — только констатация факта, сухая и точная, как показания измерительного прибора. — Посмотрим на вас в работе.
Он повернулся к прапорщику Сергееву, и голос его рубанул приказом коротко, как выстрел в тире:
— Проводи. Пусть располагаются. Через тридцать минут — все у меня. Ознакомлю с условиями службы в нашем подразделении.
И уже им троим бросил одно слово — такое же короткое, тяжёлое и не терпящее возражений, как удар молота по наковальне:
— Свободны.

Глава 6. Бетонное чрево войны

Комната, куда прапорщик Сергеев привёл троих бойцов, располагалась в самой середине подземного укрытия — не в глубине, не у выхода, а так, посередине, как сердце в грудной клетке. Вдоль каждой стены, от двери и до дальней бетонной стены, стояли двухъярусные металлические шконки — по пять в каждом ряду, аккуратными прямоугольниками, как солдаты на плацу. Между ними казарменные тумбочки, тоже двухъярусные, крашеные тускло-зелёной краской, которая облупилась на углах и теперь напоминала старую больную кожу.
На каждой шконке — матрас, свёрнутый в рулон, перетянутый верёвкой. Рядом — сложенное одеяло, серое, казённое, пахнущее пылью и чем-то ещё, неуловимым, от чего щипало в носу. Постельное бельё — простыни, наволочки — лежало аккуратной стопкой поверх одеяла, будто ждало чьих-то рук, чтобы развернуться и впитать в себя чужой пот, чужие сны, чужую боль.
В дальнем конце комнаты — небольшой стол, привинченный к полу, чтобы не шатался во время обстрелов. Два стула — деревянных, простых, таких же, как в сельских школах, где за партами сидели дети, которые теперь лежат в земле. Над столом — календарь из журнала, вырванный и приклеенный на скотч. На календаре — икона Божьей Матери, пожелтевшая от времени и, возможно, от слёз. Какая именно, разобрать было трудно: печать смазалась, краски выцвели, остался только лик, смотрящий куда-то в сторону, туда, где, наверное, раньше было небо.
Проход между шконками с метр шириной. Ровно столько, чтобы два человека могли разойтись, не задев друг друга плечами. Это на гражданке — метр. На войне он становится вечностью, если надо пробежать под пулями или могилой, если прилетит мина.
Трубки неоновых ламп под потолком освещали помещение холодным мерцающим светом — тем особенным светом, который не греет, не радует, только подчёркивает тени и морщины на лицах. Лампы помаргивали — иногда часто, иногда редко — от далёких ухающих разрывов тяжёлых снарядов. С каждым таким ударом свет вздрагивал, будто сама комната боялась того, что происходило наверху.
— Выбирайте, кому где нравится, — произнёс прапорщик, небрежно махнув рукой в сторону шконок. Жест его был ленивым, почти скучающим — так опытный конюх показывает новичкам стойла, зная, что через неделю они уже не будут помнить, почему выбрали именно это. — Простыни и всё прочее — чистое. Умывальник рядом со входом в бункер. Там же, рядом, туалет.
Он повернулся к Молчуну — не спрашивая, а утверждая, как утверждают очевидное:
— За старшего будешь ты.
Молчун молча кивнул. Слов не требовалось. На войне старшего назначают не приказом, а взглядом, тем особым взглядом, который говорит: «Ты видел смерть. Ты не сломаешься. Ты сможешь».
Прапорщик сверил часы: поднёс запястье к глазам, сощурился:
— На моих — пятнадцать минут второго. Через двадцать минут быть в кабинете командира. Вопросы есть?
Никто не ответил. Бойцы молчали каждый о своём. Молчун — о том, сколько раз он уже слышал такие приказы за своей спиной. Чаян — о том, что в двадцать минут можно успеть помыться, поесть и перевести дух. Алекс — о том, что двадцать минут — это тысяча двести секунд, а каждая секунда на войне может стать последней.
Уже открыв дверь, на выходе, прапорщик обернулся — резко, по-военному, будто вспомнил что-то важное:
— Чуть не забыл… Продукты есть?
— У нас по два комплекта сухпайка, — ответил Чаян. Голос его звучал уверенно как у человека, который привык отчитываться за каждую консервную банку.
— У меня два сухпайка. Две банки тушёнки. Две булки хлеба, — добавил Молчун, и в голосе его не было ни гордости, ни смущения — только констатация факта.
— Обедать будем после совещания у командира. — Прапорщик говорил быстро, рублеными фразами как человек, который привык, что время утекает сквозь пальцы. — Время есть. Можете перекусить, если голодны.
Он помедлил секунду, потом добавил — уже тише, почти нехотя:
— Да, ещё. В тумбочках остались продукты ребят, которые ушли на штурм. Теперь всё это ваше. Пользуйтесь.
Молчун кивнул — молча, по-своему, опустив подбородок так, что стало видно шрам на шее, старый, давно заживший.
На несколько секунд в комнате зависла тишина. Тяжёлая, густая, как сироп. Чуть слышно под потолком зудел дроссель неоновой лампы — монотонно, нудно, словно комар, который никак не может сесть на кожу.
И вдруг, неожиданно для всех, спросил Алекс — голос его был тихим, почти испуганным:
— А ребята… не обидятся?
Прапорщик обернулся — медленно, очень медленно. Посмотрел на Алекса. Взгляд его был тяжёлым, как свинцовая плита. В этом взгляде не было злобы — только усталость, та глубокая, экзистенциальная усталость, которая наступает, когда видишь слишком много смертей для одного человека.
— Не обидятся! — сказал он резко, громко, почти выкрикнул. Потом, уже в дверях, не оборачиваясь, добавил — тихо, так тихо, что можно было не расслышать: — Никогда. Не обидятся.
Дверь закрылась. Доводчик шипел и вздыхал, втягивая створку обратно, пока наконец не щёлкнул замок.
Молчун окинул внимательным взглядом комнату. Не спеша, по-хозяйски, так смотрят на новое жильё люди, которые поменяли не один десяток адресов. Прошёл вдоль шконок тяжёлым, мерным шагом, не гремя оружием. Остановился у последней справа. Положил рюкзак и автомат на нижнюю полку — аккуратно, без лишнего шума. Сел.
Посмотрел на стоящих бойцов — те всё ещё рассматривали шконки, не решаясь выбрать. В глазах у них было то самое выражение, которое бывает у новобранцев в первый день: растерянность, смешанная с желанием не ошибиться.
— Братва, — сказал Молчун негромко, но весомо, так что каждое слово легло на бетонный пол, как гиря. — Время пошло. Кидай кости рядом. Надо ещё умыться, перекусить.
Чаян не заставил себя ждать. Прошёл к шконке, стоящей в ряду за местом Молчуна, выбрал ту, откуда были видны и дверь, и окно, которого не было. Автомат прислонил к тумбочке — стволом вверх, как учили. Рюкзак положил на нижнюю полку. Сел, откинувшись спиной к стене — так, чтобы видеть всю комнату. Спокойный, собранный как человек, который уже знает, что война — это не героизм, а умение ждать.
Алекс подошёл к Молчуну неуверенно, чуть наклонив голову, как провинившийся щенок. Показал рукой на шконку напротив, через проход:
— Можно сюда?
— Можно, — буркнул Молчун, даже не взглянув на него.
Алекс начал снимать автомат — и тут же ремень зацепился за лямку рюкзака. Он дёрнул резко, нетерпеливо и приклад с глухим, тяжёлым ударом стукнулся о металлический край шконки. Звук разнёсся по комнате, как выстрел в тире.
Молчун поморщился — не от боли, от досады. Так морщатся, когда видят чужую неловкость, которая может стоить жизни.
— Извините, — тихо произнёс Алекс, поправляя ремень. — Нечаянно…
Молчун ничего не ответил. Только подумал про себя, глубоко внутри, там, куда не доходят рации и приказы: «Не дай бог с такими на штурм идти. Совсем пацаны. От разрыва мины перепугаются — так залягут, что от земли не оторвёшь. Будут сопли со слезами на кулак наматывать, мамку звать…». Он вздохнул тяжело, по-стариковски, хотя ему было всего тридцать. Или пятьдесят. Война сбивает возраст, как картёжник сбивает колоду: перемешивает года, не глядя на лица.
Минуты через три, слегка отдохнув, Молчун встал. Рюкзак и автомат переложил на верхнюю шконку — туда, где они не будут мешать, но будут под рукой. Разметал матрас рывком, по-солдатски, без лишней нежности. Развернул простыни, они оказались свежими, пахнущими казённым мылом и чем-то далёким, почти забытым, чем пахнет дом. Надел наволочку на подушку — аккуратно, старательно, будто это была не казённая подушка, а его собственная, которую он не видел уже много лет. Застелил сверху одеялом — ровно, без складок, так, как учили в армии, но с той особенной тщательностью, которая бывает только у людей, привыкших ценить каждую малость.
Подумал секунду. Потом взял с верхней шконки вторую подушку — ту, без наволочки, — и положил её под первую, чтобы было выше. Чтобы голова лежала удобно. Чтобы, если придётся спать — а спать придётся обязательно, потому что без сна на войне не выживают, — шея не затекла и плечи не одеревенели.
Чаян и Алекс смотрели на него. Потом, переглянувшись, начали застилать свои шконки молча, старательно, копируя каждое движение старшего. Сначала матрас, потом простыни, потом подушка, потом одеяло. Без спешки, без суеты, с той серьёзностью, какая бывает только у людей, которые поняли, что даже на войне человек должен уметь создавать вокруг себя порядок.
Не потому, что это приказ. А потому, что хаос — убивает.
Лампы под потолком всё так же мерцали холодным светом, вздрагивая при каждом дальнем разрыве. Дроссель зудел, монотонно и нудно, как совесть, которая никак не может уснуть.
Где-то там, наверху, августовская жара давила на выжженную степь. Где-то там, за бетонными стенами, ходили снаряды, взрывались мины, умирали люди. А здесь, в этом бетонном чреве, трое мужчин — уголовник, татарин и мальчишка с КАМАЗа — стелили постели, готовясь к тому, чтобы жить ещё один день. Или не жить. Кто знает. Но они стелили. Потому что, пока стелешь постель, ты ещё веришь, что утро наступит. А вера на войне — это оружие. Может быть, самое главное.

Глава 7. Рождённый не для войны

Рядовой с позывным Алекс — в гражданской жизни Алексей Владимирович Некрасов — ровно две недели назад, в середине августа, отметил своё двадцати двухлетие. В тот день он не пил шампанского, не танцевал под музыку, не целовал девушку под звёздами. Он находился на военном полигоне, где проходил курс молодого бойца, и единственным подарком, который ему сделала судьба, была короткая — в три минуты — возможность дозвониться до отца по казённому телефону.
С такими же, как он, молодыми пацанами-призывниками — вчерашними студентами, рабочими, менеджерами, продавцами, — Алексей научился разбирать и собирать автомат Калашникова с закрытыми глазами, хотя с открытыми это делать было ничуть не легче. Три раза их вывозили на стрельбище, где выдали по пять патронов на брата — стрельба по мишеням напоминала не боевую подготовку, а скорее ритуальный танец, символический жест, означающий: «Ты теперь солдат, пуля умеет свистеть». Немного погоняли в строю — до седьмого пота, до дрожи в коленях, до желания упасть на землю и не вставать. Дали почитать воинский устав — толстую, скучную книгу, в которой каждая фраза была выверена так, чтобы убить любую мысль, кроме одной: «Ты никто, и звать тебя никак». Заставили изучить воинские отношения в российской армии — иерархию, где слово старшего — закон, а слово младшего — тишина.
Курс длился два месяца. Шестьдесят дней, которые растянулись в вечность. По окончании молодые бойцы приняли Военную присягу: стояли под палящим августовским солнцем, сжимая в руках автоматы, и клялись в верности Родине так искренне, как только могут клясться двадцатилетние мальчишки, ещё не нюхавшие пороха.
Учебная рота, в которую попал Алексей, целенаправленно готовила бойцов для службы в подразделениях по ремонту и обслуживанию авто-бронетехники. Здесь их ознакомили со всеми видами техники, применяемой в российской армии, — от стареньких "Уралов" до новеньких «Тигров», от БТР-80 до тех машин, чьи названия даже не положено произносить вслух. Все призывники были с техническим образованием: кто после института, кто после техникума или колледжа. Руки у них были привычны к ключам и отвёрткам, головы — к чертежам и схемам. В мирной жизни они чинили тракторы, собирали двигатели, настраивали электронику. Здесь им предстояло чинить то, что ломает война.
Алексей знал, потому что успел вычитать в интернете до того, как мобилизовали, что в советской армии курс молодого бойца длился три месяца. Если требовались специальные профессиональные навыки, то солдата обучали ещё три месяца. Всего — полгода. Полгода, чтобы из гражданского человека сделать солдата. Сегодня, в условиях нынешней войны, на обучение молодого бойца, с учётом сложности современной техники, натовских систем наведения, цифровых прицелов и спутниковой связи, времени тратят максимум два месяца. Почему — вопрос к тем, кто планирует войну, а не воюет.
Семья Алексея Некрасова была типичной интеллигентной славянской семьёй из российской глубинки. Отец — Евгений Петрович — инженер-технолог на заводе КАМАЗа, человек с золотыми руками и вечно уставшими глазами. Мать — педагог-филолог, учительница русского языка и литературы, женщина, которая знала наизусть половину Есенина и треть Блока. Она не перенесла ковидную заразу. Прошёл ровно год, как её похоронили на городском кладбище.
Семья, по российским меркам, жила на уровне чуть ниже среднего достатка. Иномарки не имели — зато бодренькая вазовская «семёрка» цвета утренней мути исправно колесила и по городу, и на дачу, и в магазин, и к бабушке в соседний район. Жили небогато, но достойно: без долгов, без унижений, с книжными полками от пола до потолка и с воскресными обедами, за которыми говорили о литературе, политике и о том, что «лишь бы не было войны».
Алексей воспитывался на классике. Мать привила ему приличные манеры поведения в обществе — не перебивать старших, уступать место в транспорте, говорить «спасибо» и «пожалуйста» даже тем, кто этого не заслуживает. И даже некая ежедневная быдловатость ровесников, окружавшая его в молодом городе Набережные Челны, не смогла перебороть в нём порядочность, честность, воспитанность в отношении к людям. Словно какая-то внутренняя броня, выкованная из прочитанных книг и маминых наставлений, защищала его от того, чтобы стать, «как все».
...Сегодня, в этой бетонной коробке, в этой новой, незнакомой обстановке, Алексей выглядел испуганным, потерянным мальчишкой — этаким слюнтявым маменькиным сынком, которого война нашла не в то время и не в том месте. Но это было обманчивое впечатление.
Да, Алексей и в самом деле был ошарашен тем, что окружало его с первого дня в армии. Именно ошарашен, растерян, но не напуган. Между этими состояниями такая же разница, как между падением в холодную воду и утоплением. Он ещё не утонул. Он только учился плавать, и вода вокруг была ледяной, мутной и пахла железом.
На военном учебном полигоне, где Алексей проходил подготовку, служили разные армейцы. Прапорщики и сержанты прошли огневые рубежи фронта. Большинство из них попали на полигон после лечения в госпитале — после ранений, контузий, после того, как их собрали по кусочкам в полевых лазаретах и сказали: «Жить будешь. Воевать — пока не можешь. Покажешь другим, как надо». На их глазах погибли десятки боевых товарищей. А им повезло остаться в живых — кто-то случайно (пуля прошла в сантиметре, осколок застрял в фляге, граната не разорвалась), а кто-то благодаря своему мужеству, тому самому, которое нельзя измерить никакими приборами.
Обучая молодых солдат, они передавали свой боевой опыт этим вчерашним пацанам: как вести бой, когда идёшь на штурм укреплений врага; как правильно отражать атаку противника из окопа; как не высовываться, когда надо не высовываться, и как бежать, когда надо бежать. В короткие минуты отдыха, покуривая вонючий дешёвый табак, рассказывали молодым бойцам различные случаи из собственной жизни на передовой — без пафоса, без героизма, без той фальшивой бравады, которой любят прихорашиваться штабные. Просто факты. И ещё — самое главное — дали понять, что сражаться придётся с серьёзным противником, вооружённым современным натовским оружием, а не с бандами, как твердят по телевизору бестолковые угодливые ведущие ток-шоу, никогда не державшие в руках ничего тяжелее микрофона. И поняли вчерашние студенты, что на войне действуют другие законы. Не те, что в учебниках по обществознанию. А те, что выбиты пулями на стенах разрушенных домов.
«На Бога надейся, а сам не плошай!» — говорили им сержанты, крестясь по-староверски и сплёвывая через левое плечо. Бегай до седьмого пота, окапывайся до кровавых мозолей, целься до рези в глазах — и стреляй, стреляй, стреляй. Потому что если не ты, то в тебя. И никакой Господь не закроет грудью амбразуру, если ты сам не выучил матчасть.
Жестокая правда войны поразила, разметала, перепахала жизненные устои юного Алексея. Он понял и освоил одно — для него, как и для окружающих его ровесников, началась другая жизнь. Жестокая, несправедливая, страшная в своей беспощадности, смертельно опасная, но настоящая. Без прикрас. Без политеса. Без права на ошибку.

Уроки жизни

Окончательно пошатнул внутренний мир Алексея случай, который произошёл с ним в день его рождения — в тот самый день, когда ему исполнилось двадцать два.
В этот день он отпросился у командира взвода сходить в магазин. В посёлке, на окраине которого располагался учебный полигон, стоял небольшой торговый павильон — сборно-разборная конструкция из металлопрофиля, похожая на сарай. В нём, однако, можно было купить самое необходимое: чай, печенье, конфеты, сигареты, дешёвую колбасу и хлеб, который всегда был вчерашним. Там и решил Алексей закупить ароматный чай, выпечку, конфеты, чтобы вечером, после отбоя, потихоньку посидеть с ребятами, поговорить о жизни на гражданке, поделиться хорошими воспоминаниями, которых с каждым днём становилось всё меньше. Денег у него было всего четыре тысячи рублей. Тысячу он оставил про запас — «на чёрный день», как учил отец, — а остальные три решил потратить на угощение.
Чаян, которому Алекс рассказал о предстоящих покупках, вынул из кармана смятую тысячу и протянул ему со словами: «Гулять, так гулять!» — и улыбнулся так широко и по-мальчишески, что Алекс вдруг почувствовал себя не в армии, а во дворе своего дома, где они с друзьями скидывались на пиццу и колу. Командир взвода, глянув на часы, выписал пропуск на выход с полигона — короткий, стандартный бланк с печатью, дающий право покинуть расположение части на два часа.
Выбор вкусняшек в торговом павильоне оказался невелик: пара сортов печенья, шоколадные батончики, карамель, маленькие шоколадки «Алёнка» в желтых обёртках, пряники, вафельные трубочки с начинкой из повидла. Но Алекс всё равно набрал два полных пакета, расплатился и направился к проходной полигона, чувствуя себя почти счастливым — впервые за этот долгий месяц. Он шёл и думал о том, как они с ребятами рассядутся на шконках, как будут пить чай с бергамотом и вспоминать свои города, свои улицы, свои дома. Как будут смеяться над чем-то нелепым, над тем, что когда-то казалось важным, а теперь казалось смешным. Как будут говорить о девушках — с грустью, с надеждой, с той особенной тоской, которая бывает только у солдат, когда они вспоминают тех, кто их ждёт.
Он не дошёл до проходной буквально трёх шагов. Его остановили двое. Бойцы-кавказцы из роты охраны полигона. Они стояли с автоматами наперевес и усмехались, глядя на него.
— Эй, чего несёшь? — спросил один, молодой, с чёрными глазами. — Давай! Показывай!
— Бомба? Водка? — спросил второй постарше с жёлтыми зубами и злобным оскалом, от которого у Алекса похолодело внутри. Этот сдёрнул с плеча автомат и, не целясь, не предупреждая, ткнул дулом в пакет, который Алекс держал в левой руке. Пакет лопнул от резкого удара. В образовавшуюся дыру посыпались конфеты в разноцветных обёртках — красные, синие, жёлтые, зелёные, — зашуршали по асфальту, как листья осенью. Шоколадные батончики, карамель, маленькие шоколадки «Алёнка» с глазастыми младенцами на обёртках, пряники, вафельные трубки, которые разбились при падении и теперь походили на мелкий мусор. Алекс растерянно смотрел на рассыпавшиеся вкусняшки. Первая мысль, мелькнувшая в голове, была до ужаса обыденной, гражданской, нелепой в этой ситуации: «Как нести? Придётся по карманам разложить…»
— Чего стоишь? — прорычал второй прямо в лицо Алексу, обдав его запахом дешёвого табака и давно нечищеных зубов. Протянул руку ко второму пакету. — Чего там?
Алекс поставил пакет перед ним на землю.
— Смотри.
Тот наклонился над пакетом, закинув автомат за спину, и стал шарить внутри, перебирая покупки грязными, мозолистыми пальцами, комкая упаковки, ломая печенье. Алекс присел на корточки, чтобы собрать рассыпавшиеся конфеты. Только коснулся рукой шуршащих фантиков, как получил удар ногой в грудь. Тяжёлый армейский ботинок пришёлся в солнечное сплетение. От неожиданности и боли Алекс сел на землю, задницей в пыль, и на секунду потерял способность дышать.
— Я ещё не смотрел, что там у тебя, — с усмешкой произнёс тот, первый, с чёрными глазами — тот, что проткнул пакет. Одной рукой он придерживал автомат, направив его прямо в лицо Алексу, другой перевернул второй пакет и высыпал содержимое на землю. Всё перемешалось: конфеты, печенье, пряники, чай в картонной коробке — всё это упало в пыль, смешалось с землёй, с мелкими камешками, с окурками от сигарет.
Алекс медленно, с усилием, словно поднимал многотонную плиту, опёрся ладонями в землю, привстал на корточки, затем выпрямился в полный рост. Посмотрел на того, кто сидел на корточках перед ним и копался в рассыпанных покупках. Тот торопливо запихивал в карманы шоколадки «Алёнка» и батончики. Поднял взгляд на Алекса — недовольный, злой, наглый.
— Чего смотришь? — буркнул он. — Делиться надо!
Алекс молчал. Смотрел ему в глаза с ненавистью — такой чистой, такой прозрачной, что её можно было пить, как родниковую воду. В этой ненависти не было истерики. Была только уверенность: однажды он встретит этого человека в другом месте и при других обстоятельствах.
— Смотри! Какой чай! — воскликнул второй, показывая пачку чая с пакетиками, с добавлением бергамота — ту самую, которую Алекс выбирал так старательно, перебирая все коробки в павильоне. Он встал, засунув пачку в карман штанов. Карманы куртки у него уже топорщились от наворованного. Довольные, переговариваясь на своём гортанном языке, они пошли к проходной, даже не оглянувшись.
Алекс собрал с земли то, что осталось. Конфеты, перемешанные с пылью и мелким гравием, рассовал по карманам. Печенье — туда же, хотя оно раскрошилось на мелкие кусочки. Чай сохранился — одна пачка уцелела, вторая ушла к тем двоим. Он поднял пустой, порванный пакет, посмотрел на него, скомкал и выбросил в мусорный бак.
У проходной стояло пятеро кавказцев. Двое из них были те самые — с чёрными глазами и жёлтыми зубами. Они со смехом, жестами, на своём языке рассказывали караульным о своих трофеях, отнятых у русского «чела». Когда Алекс вошёл в проходную, они засмеялись громче, поглядывая на него сыто и довольно. Пока караульный записывал в журнал возвращение Алекса, один из охранников — тот, что был помоложе, — запустил в пакет руку, вытащил горсть уцелевших конфет и засунул в карман, весело, со смехом, что-то выкрикивая землякам на гортанном наречии. Алекс даже не посмотрел, что именно тот вытащил. Не имело значения. Молча забрал пропуск, поданный караульным в окошко, и вышел из проходной. Солнце жгло затылок. Август давил своей тяжестью, как гиря на грудной клетке.
Жаркий летний день на учебном армейском полигоне измотал молодых бойцов так, что, вернувшись в казарму после занятий, они минут двадцать лежали на своих шконках обессиленные, истекающие потом, едва живые. Ни у кого не было сил начать приводить себя в порядок: снять пропотевшую влажную форму, переобуться, ополоснуться прохладной водой в умывальнике.
Но вот понемногу зашевелились. Казарма ожила. Кто-то поплёлся в душ, кто-то открыл тумбочку в поисках сухого белья, кто-то просто перевернулся на другой бок, надеясь, что сон придёт сам собой. Несколько человек собрались в курилке — тесной, прокуренной клетушке с вентиляцией, которая еле справлялась, — и молча выпускали дым, думая каждый о своём. О доме. О девушке. О том, что будет завтра.
Алекс прошёл к своей шконке. Поставил пакет возле тумбочки. Сел. Руки дрожали мелкой противной дрожью, которую невозможно остановить усилием воли. Он сложил их на коленях, сжал в замок, но дрожь не прошла. И тогда — неожиданно, предательски, нестерпимо — крупная, тяжёлая слеза скатилась по щеке. Он вытер её рукой. Сжал зубы. Задрожали губы — тоже противно, по-детски, как тогда, когда ему было пять лет и он упал с велосипеда, ободрав коленку до крови. Напряжение спадало. Отпускало. И вместе с ним приходила тошнотворная, липкая обида — не на этих двоих, нет, они были просто животными, от них другого и не ждали. Обида была на всё: на армию, где такое возможно, на командиров, которые закрывают глаза, на себя за то, что не ударил, не рванул, не закричал.
Подошёл Чаян. Сел рядом бесшумно, мягко, как кошка. Вгляделся в лицо Алекса — в эти красные глаза, в дрожащую губу, в сжатую челюсть.
— Что случилось? — спросил он негромко, без обычной своей бодрости. Кивнул на пакет возле тумбочки: — Закупил нормально?
От вопроса Чаяна — от этого простого, человеческого, «как дела?» — на Алекса снова накатила волна. Он смахнул ладонью слёзы, выступившие на ресницах, и сказал — тихо, хрипло, стараясь не зарыдать:
— Закупил. Два пакета. По дороге ограбили.
Он выложил на одеяло из карманов пыльные конфеты. Взял пакет, высыпал остатки рядом с ними. Посмотрел на эту жалкую кучку — мятую, грязную, растоптанную.
— Всё, что осталось…
— Как ограбили? — голос Чаяна вдруг стал громким, резким, злым. — Кто?!
На громкий голос подошли другие парни — кто с полотенцем, кто с кружкой, кто просто так, от нечего делать. Встревоженно спрашивали, что произошло. Алекс, сглатывая слова — каждое из них застревало в горле, как рыбья кость, — рассказал, как его ограбили кавказцы из роты охраны. Как пнули ногой в грудь. Как смеялись. Когда он замолк, наступила тишина. Не та, что давит на уши, а та, что звенит. Звенят такие тишины перед дракой.
— Сволочи, — выругался Чаян негромко, но с такой силой, что слово прозвучало как выстрел.
— Ребята, это беспредел! — произнёс кто-то из сослуживцев — высокий парень из Ульяновска, которого звали просто «Волга». — Просто так это оставлять нельзя!
— Это уже не в первый раз происходит, — добавил другой голос — из тех, кто был постарше, кто уже успел насмотреться на полигонную жизнь. — Они уже не одну роту так грабанули. Молчат все. Боятся.
— Надо поднять всю роту и идти к ним на разборку, — горячо зашептал третий, молодой, с горящими глазами. — Замолотить их всех, к едрене фене!
— Замолотишь! — осадил его Чаян жёстко, по-командирски. — Они с автоматами ходят. Ты без ничего. Тебя же и обвинят потом, что оружие хотел отобрать. Это ж статья. Надолго сядешь.
— И что?! — вскинулся Волга. — Жить забитыми терпилами? Ходить и оглядываться? Автомат им в морду! Они же нас за людей не считают. Мы для них — мясо. Расходный материал.
Возмущённые голоса звучали со всех сторон. Каждый хотел высказаться, каждый предлагал своё решение. Кто-то предлагал написать коллективную жалобу — наивно, по-детски, будто жалобы что-то решают в армии. Кто-то предлагал дежурить у проходной и встретить их после смены — «поговорить по-мужски». Всё чаще звучало предложение — не крикливое, не пафосное, а какое-то всамделишное, серьёзное — идти строем на плац и вызвать туда горцев. За обсуждением не заметили, как к ним подошёл заместитель командира взвода — старший сержант Елисеев.
— Мужики! — громко, но без крика спросил он, и в голосе его слышалась та особая интонация, которой останавливают начинающуюся драку. — Что за шум, а драки нет?
Бойцы расступились, пропуская его к шконке, на которой сидел Алекс. Сержант встал перед рядовым, не спеша, тяжело, как поднимается медведь после зимней спячки.
Старший сержант Елисеев был крепко сбит, среднего роста. На кителе у него поблёскивали орден Мужества и медаль «За отвагу» — две награды, за которыми стояли кровь, боль и сантиметры, отделявшие жизнь от смерти. После ранений и контузии его направили в учебку — обучать молодых бойцов тому, чего не напишешь в уставе.
— Что случилось? — спросил он ещё раз — негромко, чётко, как отчеканил.
Чаян вытянулся перед Елисеевым, козырнул, обратился по уставу:
— Товарищ старший сержант, разрешите доложить?
— Докладывай.
Чаян рассказал сержанту всё, что произошло с Алексом. Коротко, без эмоций, без лишних подробностей — только факты: когда, где, кто, как.
У сержанта заходили желваки на скулах. Он слушал молча, не перебивая, только сжимал и разжимал кулаки — огромные, мозолистые, видавшие виды кулаки. Помолчал. Потом произнёс спокойно, но так, что все услышали:
— Бойцы, горячку пороть не надо. Разборки на кулаках будут не в нашу пользу — это во-первых. Во-вторых — автоматы у них, не забыли? В-третьих, нас же и посадят за самосуд. А кто воевать будет? Вы? Или ваши мамки с папками?
Он обвёл всех взглядом тяжёлым, пронизывающим, тем, перед которым хочется опустить глаза.
— Заваривайте чай. Пейте с тем, что осталось. Поздравляйте Алекса с днём рождения — чем богаты, тем и рады. А я пошёл к командиру роты. Вместе с ним пойдём к командиру части. — Он помолчал, потом добавил, выделяя каждое слово: — Обещаю вам: разборка с кавказцами будет жёсткая. По-взрослому. Не по-детски.
Капитан Никитин, командир учебной роты «механизаторов» — так в учебке прозвали будущих ремонтников автобронетехники, — сидел за столом в своём кабинете. Перед ним лежали отчётные формуляры — кипа бумаг, которую надо было заполнить до вечера. Цифры, фамилии, даты, подписи. Армейская бюрократия — такая же бесконечная, как война.
Когда вошёл сержант Елисеев и доложил о происшествии в роте и о настроении бойцов — «настроении», помноженном на обиду и готовность идти строем на разборки с кавказцами, — капитан сразу отложил все бумаги. Встал из-за стола. Коротко, как выстрел, скомандовал:
— В штаб идём. Будем докладывать.

В штаб они пошли строевым шагом, чеканя, как на параде, хотя до парада было так же далеко, как до мира. Перед входом в штаб на крыльце стояла, переговариваясь, группа старших офицеров. Майоры, подполковники и два полковника.
Первый полковник — высокий, седовласый, с усталыми, но острыми глазами — был начальником учебного подразделения, Владимир Николаевич Миронов, человек, которого в части побаивались и уважали примерно в равной степени. Второй — ниже ростом, светловолосый, с орденскими планками и Звездой Героя России на мундире — был незнаком капитану Никитину. Сержант и капитан, не сбавляя шага, подошли к командирам. Капитан вскинул руку к козырьку, громко, по уставу, произнёс:
— Товарищ полковник, разрешите обратиться?
Полковник Миронов кивнул сдержанно, как кивают, когда уже чувствуют, что новости будут плохие.
— Слушаю, капитан.
— Во вверенном мне подразделении произошло происшествие.
— Что-то серьёзное? — полковник упёрся тяжёлым взглядом в лицо капитана.
— Неуставные отношения со стороны бойцов из роты охраны к рядовому из моей роты.
— Потом разберёмся. Напиши рапорт на моё имя. — Голос Миронова был ровным, не обещающим ничего хорошего. — Потом разберёмся. Свободен, капитан.
Никитин козырнул, чётко произнёс: «Слушаюсь! Написать рапорт». Вместе с сержантом он уже развернулся, чтобы отойти от командиров, но его остановил тот, второй, светловолосый — Герой России.
— Капитан! Задержись!
Голос у него был негромкий, но такой, что не подчиниться было невозможно. Он повернулся к командиру части, полковнику Миронову:
— Владимир Николаевич, вы говорили мне, что у вас тишь да гладь в части. Порядок, дисциплина, всё по уставу. А тут, оказывается, неуставные отношения. Да ещё со стороны роты охраны.
Он сделал паузу — длинную, многозначительную, в которой каждый присутствующий успел подумать о своём.
— У вас охрана вся — горные орлы. Я не тороплюсь. Вместе разберёмся? Разрешите капитану подробно обрисовать ситуацию?
Миронов вздохнул тяжело, как поднимают мешок с песком. Скомандовал:
— Капитан Никитин! Доложите подробно о происшествии.
Капитан — выпускник военного пехотного училища, человек, привыкший докладывать чётко, сухо, без лишних эмоций, — изложил командирам всё, что знал. О мародёрстве, потому что иначе это не назовёшь. О пинке рядовому в грудь, потому что это была не шутка, а избиение. Об издевательских насмешках караульных над молодым солдатом, который хотел только одного — купить чая и конфет на свой день рождения.
Выслушав доклад капитана, полковник — Герой России — медленно повернулся к офицеру, стоявшему чуть поодаль. Тот был в форме майора, с черными усиками и кавказским акцентом, который проявлялся даже в молчании.
— Если не ошибаюсь, вы — командир роты охраны? Командир горных орлов?
Майор вытянулся, вскинул руку к козырьку:
— Так точно! Майор Хасанов!
— Судя по докладу капитана, у вас не орлы служат, а стервятники. — Голос полковника был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась сила, которая могла раздавить, как автомобиль давит пустую жестянку. — В армии, майор, не мародёрствуют. Не бьют лежачих. Не тычут автоматом в лицо мальчишке, который купил шоколадку на свои кровные.
Майор Хасанов побледнел — даже под смуглой кожей стало видно, как кровь отхлынула от лица.
— Разберусь, товарищ полковник. — Голос его заметно дрожал, выдавая волнение, которое он пытался скрыть. — Виновные будут строго наказаны.
— Владимир Николаевич, — полковник обернулся к начальнику части, — разберёмся?
— Так точно, разберёмся, — ответил Миронов и приказал майору: — Всех свободных от караула построить на плацу. Десять минут времени.
Майор Хасанов кивнул и почти бегом направился к казарме роты охраны.
Миронов обернулся к капитану Никитину:
— Рядового пострадавшего немедленно доставить на плац.
— Есть! — капитан козырнул и взглянул на сержанта. — Выполняйте приказ.
Сержант Елисеев вскинул руку к виску: — Есть! Доставить рядового Некрасова на плац!
И побежал тяжело, но быстро, как умеют бегать только фронтовики, знающие цену каждой секунде.

Рота охраны выстроилась на плацу в две ровные шеренги. Солдаты стояли смирно, но в глазах у многих был страх — тот особенный страх, который бывает у людей, привыкших самим наводить ужас на других, когда вдруг оказывается, что есть сила, которая выше их.
Выслушав доклад командира роты о построении, полковник Миронов козырнул полковнику — Герою России, докладывая, что построение завершено. Тот жестом остановил его доклад — резким, властным жестом, от которого все присутствующие невольно подобрались.
— Рядового — ко мне, — сказал он негромко, но каждое слово было слышно на другом конце плаца.
Сержант Елисеев подтолкнул Алекса в спину. Прошептал:
— Иди. Доложись по форме.
Алекс слегка оробел — от этого скопления звёзд на погонах, от этого тяжёлого, оценивающего взгляда, от осознания того, что сейчас всё решится. Но взял себя в руки. Выдохнул. И строевым шагом, чеканя, как учили на плацу, подошёл к полковнику.
— Товарищ полковник! — голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Рядовой Некрасов явился по вашему приказу!
Полковник выдержал паузу. Смотрел на Алекса — внимательно, изучающе, с той особой пристальностью, какая бывает у людей, привыкших за несколько секунд определять, кто перед ними — трус или боец, овца или волк. Потом обернулся к начальнику части, произнёс негромко, доверительно:
— Пацан ещё. Совсем молодой.
Спросил у Алекса:
— Запомнил, кто тебя грабил, пинал?
— Так точно! Запомнил. — Алекс выпрямился, сжал челюсть.
— Пошли. Показывай, — скомандовал полковник.
Алекс пошёл вдоль строя, всматриваясь в лица солдат. Медленно, внимательно — каждого, каждого, каждого. Следом за ним, чуть позади, шёл полковник — Герой России. Шёл тяжело, но ровно, как идёт человек, который не привык отступать. Строй замер по команде «Смирно!». Тишина стала такой плотной, что можно было резать ножом. Не доходя до середины шеренги, Алекс узнал их. Тех двоих. Они стояли смирно, но лица их побелели, а глаза тревожно бегали, переводя взгляд с Алекса на полковника, с полковника на Алекса, как у загнанных зверей, которые поняли — клетка захлопнулась. Алекс остановился напротив них. Глядя в глаза сначала одному, потом другому — прямо, не отводя взгляда, без страха, без сомнения, — уверенно произнёс: — Они. Двое.
Полковник отстранил его в сторону мягко, но твердо, как отодвигают ребёнка от дороги, по которой мчится грузовик. Встал перед этими двумя. Посмотрел на них так, что они оба опустили глаза.
— Ну что? — процедил он сквозь зубы, чеканя каждое слово, как шуруп, который вкручивают в дерево. — Горные стервятники! Наелись? Напились? Поиздевались над пацаном?
И тогда — неожиданно для всех, для самой охраны, для майора Хасанова, для капитана Никитина, даже для полковника Миронова, который знал своего гостя меньше часа — полковник сделал шаг вперёд, подпрыгнул и правой ногой, с носка, как на тренировке по рукопашному бою, ударил первого в пах. Едва его нога коснулась земли, как он, не теряя равновесия, развернулся и левой ногой, с тем же расчётом, с той же силой, ударил второго — также между ног. Не успел второй вскрикнуть. Двое мужчин, рослых, крепких, вооружённых — хотя автоматы сейчас висели за спиной и не стреляли, — с диким, нечеловеческим воем повалились на землю. Корчились, скрючившись, хватали ртами воздух как рыбы, выброшенные на берег. Строй колыхнулся — кто-то сделал шаг вперёд, кто-то назад, кто-то просто вздрогнул. В ту же секунду четверо автоматчиков, сопровождавших полковника, перевели затворы и направили стволы на строй. Железо щёлкнуло сухо, коротко, как кашель. Строй замер.
Полковник, даже не взглянув на лежащих — они всё ещё стонали, но тише, сдавленнее, — повернулся к майору Хасанову. Голос его был спокоен. Таким голосом говорят о погоде или о том, что на ужин дают гречку с тушёнкой.
— Оформляй документы. Забираю обоих с собой. В штурмовую роту пойдут.
И уже обернувшись к полковнику Миронову, добавил — почти извиняясь, но без тени раскаяния:
— Извините, Владимир Николаевич. Не сдержался.
Позже в курилке от тех, кто что-то слышал, кто что-то знал, кто умел выуживать информацию из самых глухих армейских источников, Алекс узнал продолжение этой истории. Говорили, что пока оформляли документы на отправку двух джигитов в штурмовую роту, к полковнику-Герою в штаб пришли их земляки. Принесли три миллиона рублей наличными — пачки, перетянутые резинками, пахнущие свежей типографской краской. Пообещали ещё столько же перечислить на карточку, чтобы их земляков не переводили в штурмовики — туда, откуда возвращаются редко, а если и возвращаются, то в цинковых ящиках. Полковник выслушал их молча. Сказал одно слово: «Нет». И приказал взять под конвой и этих двоих, пришедших с деньгами, и тоже отправить в штурмовую роту. За попытку подкупа должностного лица в период военного положения.
Деньги — три миллиона наличными — он передал командиру части, полковнику Миронову, который как раз накануне жаловался, что многого не хватает на полигоне: оборудования, инструментов, запчастей. «Вот тебе деньги, Владимир Николаевич. Закупай что нужно. По акту, естественно, под расписку». Миронов, говорят, козырнул и спросил: «А вы, товарищ полковник, кроме того, что инспектор-проверяющий, кто?». Тот ответил коротко: «Отец у меня в Генштабе. Но я за папиной спиной не прячусь. Сам воюю. Сам отвечаю».
Алекс тогда, в тот августовский день, на том полигоне, в той казарме, где пахло потом и дешёвым табаком, не знал, что ему предстоит ещё одна встреча со своим обидчиком. С тем самым джигитом с чёрными глазами, который ткнул автоматом в его пакет с конфетами. Война — маленький мир. На ней все встречи — случайны, закономерны и всегда — слишком поздно.

Глава 8. Кабинет командира

В назначенное время весь личный состав взвода ремонта авто-бронетехники собрался в кабинете командира. Старлей Егоров сидел на своём привычном месте во главе стола, под зелёным абажуром лампы, которая выхватывала из полумрака его лицо с затемнёнными очками. По правую руку от командира, разместился прапорщик Сергеев. С левой стороны, на трёх стульях, придвинутых вплотную друг к другу, сидели Молчун, Чаян и Алекс.
Молчун спокойный, как танк на привале. Чаян собранный, как пружина. Алекс напряжённый, как струна, которую чуть перетянули.
Егоров внимательно посмотрел на бойцов. На каждом задерживал взгляд — не торопясь, не придирчиво, а так, как смотрит механик на детали перед сборкой: всё ли на месте, всё ли исправно, не подведёт ли в самый ответственный момент. Вздохнул. Встал.
— Мой позывной — Мастер, — сказал он негромко, но так, что каждое слово легло на бетонные стены, как клеймо. — Я ваш командир взвода.
Он обвёл всех взглядом поверх синих стёкол очков.
— Наша боевая задача — как можно оперативнее восстановить технику и вернуть её в боевые порядки. От работы взвода зависит не только выполнение боевой задачи. От неё зависит жизнь бойцов. — Он сделал паузу — такую, в которую можно было выкурить сигарету.
— Поэтому работаем в круглосуточном режиме. Скорость ремонта не должна влиять на качество. Мы находимся близко к передовой, и вот почему: техника на фронте — это и прикрытие, и транспорт, и огневая мощь. Без неё вести боевые действия сегодня просто невозможно. Военная техника работает в прямом смысле на износ. Чтобы она оставалась в строю и не покидала его надолго, отправляясь в глубокий тыл на ремонт, и организован наш взвод. — Он перевёл дыхание.
— На сегодняшний день в ремонте два БТР. Задача по ним — собрать и установить двигатели. Задание: сегодня закончить сборку одного двигателя и завтра установить его на БТР. На второй двигатель ждём коренные вкладыши коленвала. — Егоров посмотрел на бойцов.
— Задача ясна?
Бойцы не успели ответить. Дверь открылась.

Глава 9. Гости

Они вошли не как гости, а как хозяева, которым не надо стучаться.
Первым — подполковник. Высокий, грузный, с багровым лицом человека, который привык, что его приказы не обсуждают. За ним майор, суетливый, с папкой в руках, и двое автоматчиков кавказской наружности — из роты охраны, чьи собратья недавно «проверяли» пакеты Алекса у проходной.
— Встать! — скомандовал Егоров.
Он вышел из-за стола, вскинул руку к козырьку, открыл рот для доклада.
— Товарищ подполковник!..
Подполковник махнул рукой — резко, как отгоняют назойливую муху.
— Время нет на формальности, старлей. Торопимся.
Он взглянул на прапорщика Сергеева.
— Бери бойцов и быстро разгружай машину. Там гуманитарку вам привезли.
Сергеев козырнул, махнул бойцам — и те потянулись к двери.
Подполковник обернулся к майору:
— Доставай бумаги.
Майор раскрыл папку — старую, потёртую, с завязками, — и подал ему несколько отпечатанных листов. Подполковник положил их на стол, придавил ладонью, кивнул Егорову:
— Подписывай.
Егоров взял листы. Стал читать. Не торопясь, внимательно, как учили на гражданке, когда подпись под документом означала не формальность, а ответственность. Прочитал. Положил на стол. Глядя в лицо подполковнику, произнёс спокойно, но так, что в голосе зазвенел металл:
— Не могу подписать, товарищ подполковник. Эта техника не была у нас на ремонте.
Подполковник на мгновение растерялся. Багровое лицо его сделалось пунцовым таким, каким оно, наверное, было в молодости, когда о ещё лейтенантом впервые орал на провинившихся солдат. Но растерянность прошла быстро. Её сменила злость — та самая, звериная, с которой люди, привыкшие к беспрекословному подчинению, встречают любое «нет».
— У тебя не спрашивают, что было, чего не было, — процедил он, наклоняясь к Егорову так близко, что брызги слюны долетели до затемнённых очков. — Это акты на списание подбитой в бою брони. Подписывай.
— Не могу подписать. — Егоров не отступил ни на шаг. — Это подсудное дело.
— Я здесь для тебя — и Бог, и судья! — Подполковник заорал так, что лампа под зелёным абажуром вздрогнула. — Я тебе приказываю! Подписать!
— Никак нет. — Голос старлея был спокоен. Так спокойны люди, которые уже всё решили и которым нечего терять. — Не подпишу.
— За отказ выполнить приказ! В военное время! — Подполковник перешёл на крик — тот особенный, истерический крик, который бывает у людей, вдруг обнаруживших, что их власть имеет границы. — Именем государства…, да я тебя!..
Правой рукой он начал расстёгивать кобуру. Пистолет — старый, потёртый, но от этого не менее смертоносный — показался наполовину.
Егоров стоял спокойно. Не моргнул. Не шагнул назад. Только смотрел, как подполковник пытается достать оружие: неуклюже, торопливо, как человек, который привык, что его боятся, а не сопротивляются. Потом старлей шагнул к столу, взял чистый лист бумаги, шариковую ручку — дешёвую, с облупившейся краской. Протянул подполковнику.
— В письменном виде напишите приказ, — сказал он ровно, — И я выполню.
— Что?! — Подполковник выпучил глаза. — Ты мне указывать будешь?!
В этот момент за спиной подполковника, от двери, раздался глухой тяжёлый звук. Все обернулись. В дверях стоял Молчун. Он вошёл бесшумно, как умеют входить только люди, выросшие в детдомах и прошедшие тюрьмы. За его спиной на бетонном полу лежала картонная коробка, которую он держал в руках. Коробка упала, вернее, он сам её скинул, когда понял, что происходит в кабинете. Из нее выкатились металлические банки, сгущёнка, рыбные и мясные консервы — покатились по полу, звеня, как колокольчики на похоронной процессии. Но Молчун не смотрел на банки. Он рывком отработанным, быстрым, тем, который вдалбливают в разведроте до автоматизма, скинул с плеча автомат. Направил его на подполковника. Передёрнул затвор. Звук был сухим, коротким, как треск сломанной ветки.
— Не балуй, начальник, — сказал Молчун. Голос его был тихим, но каждое слово врезалось в бетонные стены глубже, чем пуля. И смотрел он не на подполковника. Смотрел на того, кто стоял за спиной подполковника — на майора, на автоматчиков, на всех, кто мог бы успеть выстрелить раньше, чем он. Но не успел бы.
Наполовину вынутый из кобуры пистолет был засунут обратно. Торопливо, неуклюже, так, что защёлка щёлкнула только со второго раза. Подполковник открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Он напоминал рыбу, выброшенную на берег — без воды, без воздуха, без слов. В этот момент дверь открылась снова, и в кабинет вошёл Алекс с коробкой в руках. От увиденного он остановился как вкопанный. Глаза его расширились, побелели, он сжимал коробку так, что картон начал трещать по швам. Следом за ним шёл Чаян — тоже с коробкой. От резко остановившегося Алекса он ткнулся в его спину, чертыхнулся, хотел что-то сказать и замер, увидев Молчуна с автоматом, направленным на подполковника.
— Чего встал? — спросил он тихо, одними губами. — Сказали к столам в углу нести.
Алекс не ответил. Он не мог говорить. В дверь за Чаяном вошёл прапорщик Сергеев. Увидел — и замер тоже. Но его рука сама собой легла на кобуру. Не вынимая, не угрожая, так, на всякий случай, на тот самый, который всё решает. Потом вошли двое охранников-кавказцев. Оба с коробками. Увидели — и поставили коробки на пол. Аккуратно. Медленно. Руки держали подальше от оружия. И последними вошли две женщины.
Они несли большие сумки — такие, в каких носят продукты с рынка, бельё в прачечную, жизнь — из одного места в другое. Пожилая — в простом платке, покрывавшем голову, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Глаза её, подёрнутые печалью, смотрели на происходящее выжидающе — так смотрят женщины, которые повидали в жизни всё и уже ничему не удивляются. Молодая — с красивыми, голубыми глазами, с миловидным лицом, на котором лежала тень усталости, прибавлявшая к её годам лишние три-четыре. Двадцать четыре — или двадцать восемь, кто разберёт на войне.
Они прошли в угол к столам, поставили сумки, начали складывать коробки — ровно, аккуратно, по-домашнему. Не оглядываясь на автоматы, не спрашивая, что происходит. Как будто каждый день входили в кабинеты, где один человек с автоматом смотрел на другого с пистолетом, а третий стоял посередине с бумагами. Прапорщик Сергеев перевёл дух, шагнул к женщинам, начал помогать. Алекс и Чаян — следом.
Молчун стоял у двери. Автомат — в пол, но стволом не в пол, а чуть вверх, так, чтобы в любой момент можно было выстрелить, не поднимая. Опытный. Очень опытный. Подполковник перевёл дыхание. Кивнул майору на бумаги, лежащие на столе. Майор торопливо, даже не глядя, засунул листы в папку. Застегнул завязки — два раза, три раза, пока наконец не получилось.
— Пойдём, старлей, выйдем, — сказал подполковник. Голос его звучал зловеще — тихо, вкрадчиво, как у человека, который не прощает унижений. Уже на выходе он обернулся к копошившимся в углу женщинам, бойцам, коробкам.
— Сейчас отъеду на полчаса. На обратном пути заберу волонтёров.
Потом — к своим охранникам, которые стояли у стены, боясь шелохнуться.
— Чего стоите?! За мной!
Автоматчики вышли — быстро, но не бегом. Бегом было бы стыдно. Но очень хотелось.

Когда они подошли к командирскому УАЗику — старому, битому, с пятнами ржавчины на бортах, — подполковник остановился. Обернулся к старлею.
— У тебя два БТР в ремонте? — спросил он уже другим голосом — деловым, спокойным, как будто ничего не случилось. — Когда будут готовы к бою?
— Ходовая часть в исправном состоянии, — доложил Егоров, чётко, по уставу. — Пушки в ремонте у оружейников. Один пулемёт в исправном состоянии. Второй заедает при стрельбе, но оружейники сказали, что отрегулируют на месте, когда пушки будут устанавливать. По двигателям — готовы к сборке и установке. Задержка из-за отсутствия коренных вкладышей. Сегодня привезли один комплект. На второй двигатель ищем.
— Вот что, старлей… — Подполковник понизил голос так, чтобы слышал только Егоров. — У тебя есть два дня, чтобы коробочки были на ходу. Послезавтра, в двадцать четыре ноль-ноль, они должны быть на боевой позиции. В четыре часа утра они пойдут в штурм с штурмовиками на броне. — Он сделал паузу — такую, в которую можно было выдохнуть.
— В эту ночь и день обещают дождь с туманом. Значит, дронов не будет. Надо, чтобы полтора километра до Укреппоста коробочки проскочили за считанные минуты. — Голос его стал жёстче. — Приказ ясен?
— Так точно, товарищ подполковник. Один БТР будет готов. Без вкладышей второй невозможно подготовить к штурму. — Егоров выдержал паузу. — Когда ждать экипажи?
— Какие экипажи? — Подполковник изобразил удивление — неумелое, дешёвое, как подделка под бренд. — Ты чего, старлей?
Он помолчал, собираясь с мыслями — или притворяясь, что собирается.
— В штурм набираем людей со всех подразделений. Зетников из «Вагнера» взвод обещали. Вот их и посадите на броню. Кроме твоих коробочек, ещё одна будет от ЧВК. — Он посмотрел на Егорова в упор. — Так что формируй экипажи из своих бойцов. Сколько у тебя?
— Сегодня прибыли трое. И мы с прапорщиком.
— Пятеро… — Подполковник прищурился. — На два экипажа хватит.
— На второй БТР нет коренных вкладышей. — Егоров повторил, как заклинание. — Без них…
— Значит, сам пойдёшь на штурм! — Подполковник перебил его, повысил голос до команды. — Впереди зетников! Выполнять приказ!
Он открыл дверцу уазика, уселся на сиденье — провалился, потому что рессоры были убиты — и уже перед тем, как захлопнуть дверцу, прокричал, перекрывая шум заводившегося мотора:
— Запомни! Впереди зетников пойдёшь!
Дверца хлопнула. Машина, чихая и подпрыгивая на кочках, укатила в темноту.

Глава 10. Волонтёры

В кабинете командира, когда хлопнула входная дверь и автоматчики ушли, напряжение спало — не сразу, а медленно, как отступает боль после укола. Бойцы с прапорщиком стояли вокруг картонных ящиков, слушали волонтёров и рассматривали гостинцы из гуманитарной помощи.
— Командир взвода, старший лейтенант, позывной Мастер, — представился Егоров женщинам.
— Варвара, — сказала пожилая. Глаза её, подёрнутые печалью, смотрели на Егорова выжидающим взглядом. Возраст её трудно было определить — лицо не старое, но покрыто морщинками; уставшее, с поджатыми губами как у женщины, повидавшей в этой жизни слишком многое. Простой платок не скрывал седые волосы, пробивавшиеся в тёмных.
— Марина, — представилась молодая. Голубые глаза её были красивыми — той особенной, акварельной красотой, которая не бросается в глаза, но запоминается навсегда.
— Здесь, в сумке, носки простые и тёплые, — поясняла Варвара, показывая образцы. — Ещё здесь футболки камуфляжные, разного размера. В этой сумке, — она показала рукой на большую сумку Марины, — туалетная бумага, бумажные полотенца и влажные салфетки. Бойцы с благодарностью кивали, слушая Варвару. Алекс даже улыбнулся — впервые за сегодняшний вечер.
— А это что? — спросил Чаян, вынув из коробки прозрачный пакет с каким-то непонятным содержимым, похожим на сухие хлопья.
— Это каши быстрого приготовления. — Варвара взяла пакет из рук Чаяна, повертела в руках. — Мы сами их готовим. В нашем посёлке организован клуб волонтёров. По вечерам женщины там собираются, варят такие каши, вяжут маскировочные накидки. Вяжем и носки, и варежки на зиму. Почти у каждой из нас кто-то на войне. Муж, сын, брат… Есть и погибшие, и израненные, и пропавшие без вести, и те, кто воюет сейчас. Вместе легче переживать да и дело полезное делаем. Песни поём — одна начнёт, другие подхватывают. А то вдруг начнём озорные частушки горланить и сами не заметим, как в пляс пускаемся. — Варвара усмехнулась, но глаза оставались печальными. — Такие вот мы, русские бабы…
— Варвара, Марина, — сказал Егоров, — Большое вам спасибо за всё, что вы нам привезли. Нам всего этого очень не хватает. Передайте всем женщинам посёлка огромное спасибо. Сегодня нас пять человек. Но каждый день мы ждём пополнение. — Он окинул взглядом женщин, потом взглянул на часы — старые, командирские, с потрескавшимся циферблатом. — Время ещё есть. Предлагаю устроить праздничный обед по такому случаю. — Он посмотрел на прапорщика Сергеева. — Организуй на моём столе праздничный обед. — Сергеев вытянулся, козырнул лихо, по-гусарски, хотя гусаров в его роду не было и быть не могло: — Есть, товарищ командир, организовать праздничный обед!

Через пятнадцать минут стол ломился: банки с тушёнкой, рыбные консервы, сгущёнка, печенье — всё то, чего они были лишены последние недели, лежало на газете, расстеленной прямо поверх амбарных журналов. Женщины достали хлеб свежий, ещё тёплый, с хрустящей корочкой, и Алекс, когда увидел его, на секунду закрыл глаза. Пахло в кабинете не бетоном и соляром, а едой — домашней, человеческой, забытой.
Егоров сидел во главе стола. По левую руку от него сидел Чаян, Марина и Алекс. С правой стороны Сергеев, Варвара и Молчун. Молчун разлил в алюминиевые кружки ароматную заварку, пахнущую ароматом лесных ягод. Чаян добавил в стаканы кипятку. Кто-то добавил сгущёнку, другие сахар. Варвара с Мариной разложили в пластиковые тарелки разогретую тушёнку, нарезанный хлеб. Когда перед каждым были поставлены тарелки, чай и прочая снедь, Егоров встал со стула.
— Уважаемая Варвара… извините, как по отчеству?..
— Михайловна, — смущённо ответила Варвара.
— Варвара Михайловна, — продолжил Сергеев, — и Марина?.. — Он посмотрел на Марину…
— Можно и без отчества, — тоже смутилась Марина, но под взглядом командира произнесла, — Анатольевна.
— Уважаемые Варвара Михайловна и Марина Анатольевна, — заговорил командир. — От бойцов нашего ремвзвода, выражаю большую признательность и благодарность вам за все, что вы для нас делаете. И продукты, и вещи, которые вы нам привезли, нам очень нужны. Но, главное, что мы ощутили от вашего приезда — это внимание и отношение к каждому из нас. Мы здесь не позабыты. Народ о нас заботится, нас помнят… Бойцы, предлагаю глотнуть чаю за Варвара Михайловну и Марину Анатольевну! Все встали из-за стола, чокнулись кружками и отпили чая. Сев на места, принялись с аппетитом обедать.
Варвара и Марина подкладывали в опустевшие тарелки еду. На отдельной тарелке, возле каждого бойца, наложили бутерброды с колбасой, сыром, шпротами. Посредине стола стояли тарелки с пряниками, печеньем, конфетами. Когда приступили к чаепитию, начались разговоры. Варвара сидела между Сергеевым и Молчуном. Прапорщик показал ей, а потом и все посмотрели, передавая друг другу по кругу, фото, где он улыбался счастливый, удерживая на коленях дочек-милашек, а рядом стояла, положив руку ему на плечо красавица жена.
— Возвращайся к ним быстрей, — произнесла Варвара. — Ты им очень нужен.
— Да я хоть сейчас, пешком пойду, побегу, — ответил Сергеев, с трудом сдерживая подступившую скупую мужскую слезу.
Чтобы его не смущать, Варвара повернулась к рядом сидящему Молчуну. Взглянув на белую отметину "зетовца" на рукаве, сочувственно спросила:
— Из этих, сидельцев будешь?
Молчун в ответ кивнул головой. Варвара, помолчав, проговорила:
— На душегуба не похож. И по глазам вижу, что не воровал… Не жулик… Как же тебя угораздило?..
Молчун в ответ пожал плечами, негромко произнес:
— Угораздило…
Варвара печальными глазами оглядывала его лицо. Помолчала. Произнесла:
— Молодой ещё, а жизнь потрепала… Семья есть?
— Детдомовец я, никого нет, — ответил Молчун.
— Женат? Дети есть?..
— Не успел я ни жениться, ни потомство оставить, — пояснил Молчун, подняв взгляд на Варвару. — Учился в институте. Потом армия. Потом снова учёба в институте. Недоучился. По этапу пошёл на зону. Потом сюда, добровольцем.
Варвара слушала, подперев подбородок рукой, не сводя своего печального взгляда с лица Молчуна. Когда он замолк, подумав, сказала:
— Будет у тебя семья, детишки будут… — Лицо её внезапно потемнело, на глазах блеснули слезинки, губы поджались. Выговорила через силу из себя: — Я своего сыночка, Игорька, не уберегла…
За столом наступила тишина. Все смотрели на Варвару.
— В позапрошлом году ушёл добровольцем. Через два месяца пропал без вести. Не уберегла… Как я его уговаривала… а тут журналистка рассказала по телевизору, как мальчишку гвоздями прибили к забору. Тут он и взорвался — всё, иду в добровольцы, фашистов этих уничтожать. А потом выяснилось, что и мальчик этот живой, и никто его к забору не прибивал… а журналистка эта продолжает брехать по телевизору. А сыночек мой пропал, сгинул… Вот и езжу волонтёром. Спрашиваю про него. Фотокарточку показываю.
Она достала из нагрудного кармана документы, вынула фотокарточку сына и протянула Молчуну. Взяв фото, он пристально всмотрелся, покачал головой и передал через стол Алексу. В тишине, передавая друг другу фото, все пристально всматривались в черты лица сына Варвары. Но никто его не встречал. Когда фото вернулось к ней, она поцеловала его и убрала в документы.
Молчун разлил ещё горячий чай в кружки. Пили в прикуску кто с пряниками, кто с печеньем. Марина, вынув из кармана паспорт, достала из него фото. Протянула Алексу. На фото молодой парень в костюме с галстуком. Взгляд целеустремлённый, серьёзный.
— Это мой жених, Вадик. Прошлой осенью должны были пожениться, а летом его призвали. Тоже пропал без вести. Зимой послали его и ещё одного товарища в разведку. И всё… Пропали. Искали их… Никаких следов… Как в воздухе растворились. Думали в плен попали. Нет, там их нет. Показываю везде фото… — Посмотрела на Алекса, произнесла: — Вы с ним очень похожи.
Она смотрела на Алекса, и в глазах её было что-то такое, от чего Алекс покраснел и уставился в кружку.

Дверь с шумом открылась, и вошедший автоматчик громко сказал:
— Приехали! Собирайтесь! Кабанов ждёт!
Все торопливо поднялись из-за стола.
Глава 11. Проводы
Метрах в двадцати от бункера стоял командирский уазик. Подполковник Кабанов вышел из авто и подгонял: — Быстрее! Быстрее! — показывая рукой на УАЗ-буханку, прикорнувший возле земляного холма, метрах в сорока от бункера. Автоматчики стояли рядом с авто командира, поглядывая в небо, высматривая дроны.
— Мастер! Ко мне! — скомандовал подполковник старлею Егорову. Помахав рукой на прощание Варваре и Марине, старлей быстро пошёл к командиру.
— Старлей, сейчас заезжал к сапёрам, думал у них БТР позаимствовать. Оказалось, в предыдущем штурме сгорел. Так что вся надежда на тебя.
— Товарищ подполковник… — начал говорить старлей, но тот прервал его.
— Даже слышать ничего не хочу. Нам надо проскочить эти полтора километра за считанные минуты. Взять этот опорник и удержать, пока подойдут основные силы. Погода за нас… ротация… Возьмём — получится город в полукольце. Орден получишь! Звание! В общем, в двадцать четыре ноль-ноль на позиции от тебя два БТР.
— Товарищ подполковник! — сделал ещё попытку доложить старлей. Но тот отмахнулся, быстро сел в УАЗ и скомандовал водителю: — Гони! В штаб!

Варвара шла рядом с Молчуном, который нёс её пустую большую сумку. Она негромко спросила:
— Звать-то тебя как? А то всё Молчун да Молчун…
— Денис, — коротко ответил Молчун.
— Денис, присмотрелась я к тебе, и вот что хочу сказать… Есть у меня сестра родная, Полина. Твоего возраста. Учительница в школе. Дочка есть, Танечка, пятый годик пошёл… Муж ковида не выдержал или лечения… Женщина серьёзная. Сватались к ней, всем от ворот поворот. Да и откуда в нашем посёлке хороший мужик?.. Алкаши разведённые или спившиеся безработные… Мне что-то, вот прям подсказывает, вы подходите друг другу. А то что сиделец, разберёмся. Я тебе адрес свой оставлю и номер телефона. Когда закончится всё, обязательно позвони! И приезжай!
Молчун кивал головой, слушая Варвару. Уже когда подошли к машине, остановились, протягивая сумку, улыбнулся и сказал:
— Обязательно позвоню!
— Позвони! — ещё раз напомнила Варвара. И вдруг поставила сумку на землю и достала из-за пазухи платочек, развязала узелок и протянула Молчуну иконку.
— Берегла для сына, Игорька… Надеялась… встречу — отдам ему… Намедни он приснился, поговорила с ним… молиться за него буду… А иконку тебе отдаю. Намолена она… Это святой мученик Иоанн Воин — защитник всех военных. — Затем достала из кармана записную книжицу, написала свой номер телефона, адрес и сунула ему в руку вместе с иконкой. Молчун взял иконку, хотел что-то сказать, но Варвара перекрестила его со словами: — Храни тебя Господь! — быстро села в машину. — Обязательно позвони! — раздался её голос изнутри "буханки".
Идущие следом за ними Алекс, Марина и Чаян молчали, слушая Варвару. Когда остановились возле машины, Марина тоже достала записную книжку, написала на листочке свой телефон и протянула Алексу, смущаясь:
— Позвони! Для меня твой звонок, как от Вадика…
Слёзы блеснули у неё на глазах. Но она сдержалась, не заплакала. Внезапно она поцеловала Алекса в щеку, зардевшись от смущения, прошептала:
— Извини!.. Буду ждать звонка! — быстро села в салон. Алекс от неожиданности растерялся и ничего не успел сказать. Дверца захлопнулась, и машина, отчаянно газуя, рванулась вслед за командирским уазиком.

Глава 12. Совещание. Сборка

У входа в бункер командир поджидал бойцов и вместе с ними прошёл в кабинет. Кивнул на стол:
— Совещание проведём.
Прапорщик Сергеев о чём-то говорил по рации. Закончил словами:
— Ждём, очень ждём.
Выключил рацию, подождал, пока все уселись, и доложил:
— Командир, с снабженцами из автобата разговаривал. Вкладыши с завода отгрузили. Через три дня доставят.
Егоров молча кивнул, задумался:
— Через три дня… Это будет пятница, двадцать шестое сентября. А двадцать пятого, через два дня, оба БТР в двадцать четыре ноль-ноль должны стоять на исходной позиции перед штурмом. Приказ подполковника Кабанова: доставить штурмовиков на броне до окопов противника.
— Но как? — воскликнул Сергеев. — Вы ему объяснили?
— Даже слушать не хочет. Упёрся: два БТР. Грозится, если не выполним — впереди "зетников" пойдём в штурм.
В кабинете повисло мрачное молчание. Через минуту Сергеев нарушил тишину:
— Командир, когда я объезжал гражданские предприятия, набрал там штук двадцать вкладышей более-менее годных. Как предчувствовал.
— Где они?
— На сборке, возле двигателей. В коробке.
— Пойдёмте в цех. На месте решим, — сказал Егоров, поднимаясь.

В полутемном цеху горело несколько обычных лампочек. Два БТР стояли, как горбатые спящие чудовища, на фоне бетонных стен. Сергеев включил рубильник, под потолком, моргая, вспыхнули холодные неоновые лампы. Перед каждой машиной — стенд для сборки двигателей с навешенными блоками. Вдоль стены верстаки, на них детали и узлы. Всё готово для сборки. Предыдущие ремонтники, ушедшие в штурм, оставили детали в идеальном состоянии: промытые, очищенные от копоти, протёртые ветошью, покрытые смазкой — как новенькие с завода.
Все подошли к верстакам. Сергеев вынул из картонной коробки новые вкладыши, потом стал доставать старые — те, что собрал по гражданским предприятиям. Раскладывал на верстаке. Все пристально рассматривали каждый, откладывая в сторону те, что более-менее подходили. Набралось с десяток.
— Какие предложения? — спросил Егоров.
Алекс покачал головой:
— На этих старых далеко не уедем.
— От исходной позиции до опорника — полтора-два километра. От нас до исходника — двадцать. С запасом — километров тридцать надо проехать, — пояснил командир.
Молчун проговорил задумчиво:
— Два варианта. Первый: на один БТР ставим новые вкладыши — гарантия большая. На второй — старые, гарантия минимальная, но на два-три километра движок отработает. Второй: ставим новые вперемешку со старыми на оба двигателя. Два километра преодолеем, без сомнения. Но тридцать?
Егоров взглянул на Чаяна:
— Твоё мнение?
— Если приказ — два БТР, ставим вперемешку. Но тридцать километров — проблема, — ответил Чаян.
Командир снова склонился над вкладышами. Сергеев задумчиво произнёс:
— Командир, у сапёров есть два трала. Если попросить через подполковника довезти БТРы до исходной позиции — проблема решаема.
Егоров резко повернулся:
— Правильно мыслишь! Даже если не довезут пять километров — уже будет гарантия, что приказ выполним. Так, Молчун, остаёшься за старшего. Приступайте к сборке первого двигателя. Эрнес, едем в штаб к подполковнику. Но сначала заскочим к сапёрам, посмотрим на трейлеры. На ходу ли они.
Наступил вечер. Командир и прапорщик задерживались в штабных кабинетах. В цеху работа кипела. Алекс и Чаян собирали двигатель. Молчун проверял провода, трубки, соединения в нише БТР. Шёл пятый час напряжённой работы. Дважды пили чай с гостинцами от волонтёров. Усталость уже давала о себе знать, но работали скрупулёзно: перед установкой каждой детали её тщательно осматривали, протирали насухо, смазывали. Понимали: малейшая оплошность — и двигатель встанет. Тогда штурмовики пойдут по открытому полю под свист пуль и разрывы мин.

Когда в цех вошли командир и прапорщик, они приятно удивились: двигатель был почти собран — оставалось часа на два. Молчун копался внутри второго БТР, подсвечивая себе переносной лампой.
Пришедшие принесли по две оцинкованные коробки с заряженными пулемётными лентами. Сгрузили на верстак.
— Хорошо поработали, — одобрил Егоров. — На сегодня хватит. Моемся, ужинаем — и отбой. Завтра подъём в шесть ноль-ноль.
Чаян и Алекс отложили инструмент, подошли к командиру.
— Товарищ командир, — обратился Чаян, — разрешите сегодня закончить сборку?
— Приказ отдыхать! — скомандовал Егоров. — Завтра будет напряжённый день.
— Есть отдыхать, — почти одновременно ответили бойцы и направились к Молчуну.
Тот, слышавший команду, не оборачиваясь, сказал:
— Меня не ждите. Сейчас закончу — подойду.
Глава 13. Экипаж
Молчун вылез из моторного отсека БТР, вытер ветошью испачканные руки и подошёл к командиру. Тот вместе с прапорщиком осматривал собранный двигатель на стенде. Егоров обернулся:
— Там всё нормально?
— Нормально. И топливная, и охлаждение, и масляная — в хорошем состоянии. Видно, хорошие спецы работали.
— Да, механики были, как говорится, от Бога, — подтвердил командир. — Если бы не тот проклятый штурм…
— Ребята, которые ушли в первый штурм, тоже были спецы от Бога, — добавил Сергеев. — Таких людей теряем… Почти все холостые, грамотные, работящие. Им бы жить да жить, детей растить…
Молчун произнёс задумчиво:
— Да, и настоящее теряем… и будущее…
Помолчали. Словно поминали погибших.
— Что про сегодняшних бойцов-спецов скажешь? — спросил Егоров у Молчуна. Тот улыбнулся, впервые за долгое время, и прикоснулся рукой к двигателю:
— Молодые, а разбираются в двигателе! Такое ощущение, что мамы родили их возле двигателя и вместо соски дали гаечные ключи!
Командир с прапорщиком рассмеялись.
— Лучшая характеристика, которую я слышал! — сказал Егоров.
— Пока копался в моторном отсеке, — продолжил рассказывать Молчун, — думал о двигателе и понял, что под пятой коренной крышкой надо установить новые вкладыши. Подошёл к ним, сказал. Они мне: «Мы так и установили». Спрашиваю: «Почему?» Отвечают: «Она самая дальняя от масляного насоса». — Молчун покачал головой. — Ладно. Говорю: «Вкладыши изношены. Надо создать повышенное давление масляного насоса. Разберите насос, поставьте под клапан медную шайбу от форсунки». Они мне: «Так и сделали». Короче, как в поговорке: где я учился, там они преподавали.
Командир развёл руками:
— Школа КАМАЗа! Молодые парни. А представляешь, какие из них механики будут в зрелом возрасте?
— Гонки Париж — Дакар смотрели. Понимаем! — поддержал прапорщик.
Егоров вдруг посерьёзнел:
— С двигателями картина более-менее прояснилась. Молчун, есть ещё одна проблема… серьёзная.
Молчун вопросительно посмотрел на командира.
— Экипаж на оба БТР — это мы сами. Приказ подполковника. Людей нет. На одном БТР водителем буду я, пулемётчиком предлагаю тебя. На второй сядет пулемётчиком Эрнес, а водителя нет. Что можешь предложить?
Молчун подумал, потом ответил:
— Водителя на другой БТР, считай, нашли. В Чечне на этой технике довелось повоевать. А за пулемёт предлагаю Чаяна.
Командир с облегчением выдохнул:
— Завтра ещё поеду в штаб, пулемётчика искать. Чаяна нельзя.
— Почему? Парень толковый. За десять минут обучу стрельбе из пулемёта.
— Он призывник. Указом президента призывники не участвуют в боях.
— Командир, этих пацанов после учебки уговаривают подписать контракт. И, как говорится, ещё чернила не просохли на бумаге, а молодой уже в окопе или в штурме.
— Не имею полномочий заключать с ними контракт. Да и совесть не позволит. Завтра найду пулемётчика. А сейчас пошли ужинать и отбой.
Как приказал командир, Чаян и Алекс приготовили ужин в кабинете — на двух сдвинутых школьных столах, стоящих в углу. В пластиковых тарелках лежала нарезанная копчёная колбаса. Доширак ещё не залили кипятком, но вскипевший чайник уже стоял наготове. Нарезали хлеб, привезённый волонтёрами. Пряники, конфеты, печенье разложили в тарелки посреди стола. Открытые и подогретые банки тушёнки ждали сурового мужского ужина. Уставшие и проголодавшиеся, ужинали в тишине.

В кубрике, когда укладывались спать, Чаян неожиданно спросил у Молчуна:
— Командир какой-то задумчивый. Что-то случилось?
— Случилось, — буркнул Молчун. Помолчал, понимая, что парни ждут пояснения, и рассказал: — Приказ — сформировать экипажи из нашего состава. На одном БТР водитель буду я, пулемётчиком — Эрнес. На другом водитель — сам командир. Пулемётчика пока нет. Завтра будет просить у подполковника.
После слов Молчуна в кубрике повисла тишина. Скрипнула пружина шконки под Алексом. Он приподнял голову от подушки и спросил обиженным мальчишеским голосом:
— А мы?
— А что вы? — отозвался Молчун. — Вы призывники. Вас нельзя посылать в бой. Вы не контрактники, не добровольцы, не мобилизованные. Такой указ президента.
В ночной тишине Молчун услышал, как обиженно засопели парни.

Глава 14. День первый. 24 сентября

Утренний сон нарушил негромкий, грубоватый голос Молчуна:
— Подъём!
Алекс с Чаяном почти одновременно откинули одеяла. Быстро оделись и выскочили из бункера вслед за Молчуном. Тот бежал между кучами земли и навоза, иногда останавливался, приседал, размахивал руками в стороны. В одном месте поднял с земли какую-то железяку и, то удерживая на вытянутых руках, то прижимая к груди, стал накачивать мускулы. Парни бежали следом и повторяли все упражнения. Когда запыхавшиеся и вспотевшие вернулись в кубрик, Молчун объявил:
— Умываемся, бреемся и на завтрак в кабинет командира.
Прапорщик Сергеев наливал кипяток в упаковки доширака, когда они вошли в кабинет. Командир сидел перед топографической картой, пристально вглядываясь в неё.
— Задерживаетесь, бойцы! Крепко спите! — сказал прапорщик, улыбаясь.
Молчун направился к столу, пробурчав:
— Солдат спит — служба идёт.
Чаян и Алекс прошли мимо прапорщика к столу Егорова. Козырнули. Офицер оторвал взгляд от карты, взглянул на них.
— Товарищ командир, разрешите обратиться? — громко произнёс Чаян.
Егоров слегка удивился, но ответил:
— Разрешаю.
— Мой бабай (дед) в восемнадцать лет был призван в армию. Через шесть месяцев после подготовки направлен в Афганистан пулемётчиком. В двадцать лет демобилизовался, вернулся домой с орденом. Мне почти двадцать два года. Прошёл курс молодого бойца, сдал нормативы на хорошо и отлично. Почему вы мне не доверяете?
— Мне двадцать два исполнилось, — вскинув руку к виску, сказал Алекс. — Нормативы сдал на хорошо и отлично. Готов к бою!
Прапорщик и Молчун смотрели на происходящее не менее удивлённо, чем командир.
Егоров поднялся, вышел из-за стола, встал в двух шагах перед бойцами. Помолчал. Потом заговорил неторопливо, чеканя слова:
— Почему вы решили, что я вам не доверяю? За два дня службы в ремвзводе вы зарекомендовали себя с положительной стороны.
— Вы не берёте нас в экипаж БТР в штурм, — ответил Чаян.
— Указом президента запрещено призывников привлекать к участию в боевых действиях, — чётко произнёс командир. — Я не собираюсь нарушать указ. Понятно объяснил?
— Так точно! Понятно, — одновременно ответили Чаян и Алекс.
— Если понятно — пошли завтракать к столу.
Завтрак прошёл в относительной тишине. Изредка перебрасывались репликами командир с прапорщиком. Трапеза закончилась чаепитием. Когда все встали из-за стола, Егоров, Сергеев и Молчун направились к командирскому столу, склонились над развёрнутой картой и заговорили негромко, вполголоса.
Молодые бойцы навели порядок. Вышли из бункера, вынося чёрные мешки с мусором к яме. Шли молча. На обратном пути Чаян нарушил тишину, бросил одно слово:
— Обидно…
Алекс взглянул на него, добавил:
— Чувствую себя каким-то неполноценным…
— В учебке мотострелкам сразу предлагали подписать контракт, — продолжил Чаян.
— Слышал об этом, — поддержал Алекс. — Их сразу посылали на другой полигон, ещё месяц тренировали.
— Да там всем предлагали контракт, кроме нашей роты, — возмущённо проговорил Чаян.
— Что делать будем? — спросил Алекс.
— Двигатели собирать, — ответил Чаян. — А сейчас вернёмся, скажем командиру, что готовы подписать контракт. Если он доложит в штаб, сегодня же приедут.
— Так и сделаем, — согласился Алекс. — Иначе неправильно получится… Они в штурм уйдут, а мы здесь доширак уничтожать будем.

Когда бойцы вошли в кабинет, командир жестом пригласил их к своему столу, где уже сидели прапорщик и Молчун. Дождался пока все разместятся и заговорил командирским голосом:
— На сегодня задание следующее: закончить сборку первого двигателя, произвести холодную и горячую обкатку, установить на БТР. Закончить сборку второго двигателя, произвести холодную и горячую обкатку. Ответственный — Молчун. Чаян и Алекс — в его распоряжение. Вопросы есть?
Вопросов не было.
— Приступить к выполнению!
— Есть, — неторопливо ответил Молчун.
Когда бойцы уже вышли из-за стола, Алекс и Чаян переглянулись и сделали шаг к командиру.
— Товарищ командир, разрешите обратиться? — произнёс Чаян, вскинув руку к виску.
— Разрешаю.
— Товарищ командир, мы готовы подписать контракт на военную службу.
Егоров переглянулся с прапорщиком, потом посмотрел на Молчуна, затем поднял взгляд на стоящих бойцов. Помедлил с ответом:
— Вернёмся со штурма — доложу в штаб.
— Товарищ командир, а сегодня в штаб можете доложить? — спросил Алекс.
Егоров встал из-за стола и скомандовал громко:
— Задание получили?! Выполнять!
Бойцы разом развернулись и направились к двери, где их ждал Молчун.
Сборку двигателя начали без лишних слов. Молчун подавал детали, подготавливал болты, шайбы, прокладки. Чаян и Алекс работали неторопливо, без суеты как мастера, знающие своё дело до совершенства. Примерно через час Молчун сказал:
— Перерыв. Двадцать минут.
Бойцы сели на лавку возле верстака. Чаян взглянул на Молчуна:
— Почему нас не поддержал? Насчёт контракта?
— Не доверяешь нам? Думаешь, струсим в штурме? — добавил Алекс.
Молчун ответил не сразу. Выдержал паузу, заговорил неторопливо, спокойно:
— Парни…
— Мы не парни. Мы солдаты! — перебил Чаян.
Молчун взглянул на него:
— Могу назвать вас солдатами, майорами, полковниками… Дело не в этом. Мне довелось повоевать в Чечне. На моих глазах погибали молодые парни. Здесь тоже многое повидал… Когда осознаёшь, что гибнут не просто молодые, а вместе с ними — не родившиеся от них дети — будущие инженеры, врачи, рабочие… Тогда понимаешь, что такое война для страны. Погибает будущее. Война — не для молодых.
— Ты ненамного нас старше, — упрямо произнёс Чаян.
— И детей у тебя нет, — добавил Алекс.
Молчун посмотрел на них долгим взглядом, потом сказал тихо:
— Потому и не хочу, чтобы вы шли туда, откуда не возвращаются. Поживите ещё. Работы и здесь хватит.
Парни замолчали. Перерыв кончился, они снова взялись за инструмент.

К вечеру первый двигатель был собран, обкатан и установлен на БТР. Второй почти закончили, оставалась мелочь. Молчун доложил командиру, тот одобрительно кивнул. Ужинали снова в кабинете, на скорую руку. Разговоров почти не было — усталость брала своё. Егоров окинул взглядом бойцов и произнёс:
— Завтра ответственный день. Второй двигатель до собираете до обеда. После обеда — установка. Вечером — исходная позиция. Всем отдыхать.
Когда расходились, он задержал взгляд на Чаяне и Алексе, хотел что-то сказать — но промолчал. Только кивнул коротко, по-своему, по-командирски.
В кубрике парни лежали с открытыми глазами. Алекс тихо спросил:
— Как думаешь, мы ещё увидим их?
Чаян не ответил. Он смотрел в потолок и слушал, как за стеной ветер гонит по бетону сухие листья.

Глава 15. Тимур Имамов. Позывной «Чаян»

Пахло мёдом, нагретым солнцем, и пыльцой, которая оседала на руках липким жёлтым налётом. Это был самый первый запах, который Тимур запомнил навсегда, — даже раньше, чем запах парного молока, даже раньше, чем запах сена в стогу. Ему тогда было лет пять, а может, четыре. Он сидел на траве у пасеки, и бабай, старый, с седой щетиной, похожей на иней, совал ему в ладошку сот — тяжёлый, янтарный, с тёплым, сладким соком. «Ешь, улым (внучек)», — говорил бабай, и голос его звучал так же густо и низко, как гудение пчёл в ульях. Тимур совал сот в рот, и мёд обжигал горло, тек по подбородку, и тогда бабай смеялся — коротко, хрипло, как двигатель старого трактора, который не заводился, пока не найдёшь нужный рычаг.
Вокруг, сколько хватало глаз, тянулись поля Татарстана. Они дышали — медленно, как грудь человека, который только что уложил снопы и прилёг отдохнуть на меже. Трава пахла полынью и чабрецом, и этот запах смешивался с густым, маслянистым духом цветущего донника. Ветер, тёплый и ласковый, гнал по степи волны — высокие, лёгкие, они набегали одна на другую и таяли у самого горизонта. А где-то вдалеке чернела полоска леса, и небо над ней было таким синим, что глазам становилось больно.
Бабай был высоким, сухопарым, с лицом, изрезанным морщинами, как карта, по которой он водил пальцем, рассказывая про Афганистан. Каждое лето они вместе выезжали в поля — ставили пасеку на новом месте, следили, чтобы пчёлы нашли лучший мёд. Бабай был десантником, пулемётчиком, орден Красной Звезды прикалывал к пиджаку по праздникам, но никогда не снимал его, даже когда шёл на пасеку. Тимур знал эту историю наизусть: как их роту зажали в ущелье, как бабай прикрывал отход, как его ранило, а он всё равно тащил пулемёт на себе до самой "вертушки". Но бабай не любил говорить о войне. Он любил говорить о земле, о пчёлах, о том, как правильно выбирать место для пасеки.
«Ты смотри, Тимур, — говорил он, присаживаясь на корточки и проводя ладонью по земле, — вот здесь, у родника, цветы самые медоносные. Донник, гречиха, липа. Наша земля — она живая. Ей надо только помочь, а она отдаст всё».
Тимур слушал, вдыхал запах земли и мёда, и в груди у него разливалось что-то тёплое, такое же, как согретый солнцем сот.
Отец был другим. Он работал механизатором в колхозе, потом в агрохолдинге, и от него всегда пахло соляркой и машинным маслом. Руки у отца были чёрными от грязи, а ногти — как будто навсегда залиты краской. Он приходил поздно усталый, молчаливый садился за стол, и мать ставила перед ним миску горячего супа. Мать работала учётчицей на ферме, и от неё пахло парным молоком и коровьим помётом, но она всегда была мягкой, тёплой, как хлеб, который доставала из печи.
— Ты чего с бабаем по полям мотаешься? — иногда спрашивал отец, глядя на Тимура поверх очков. — Школу надо учить, а не по пасекам шастать.
— Я учу, — отвечал Тимур. — На пятёрки.
— На пятёрки, — хмыкал отец, но в голосе его слышалась не злоба, а усталая гордость.
А потом он уходил в гараж, и оттуда доносился звон гаечных ключей, шипение сварки, и запах металла становился ещё гуще. Тимур часто помогал ему — сначала просто подавал инструменты, потом уже сам крутил гайки, чистил свечи, менял масло. Пальцы его запоминали каждый болт, каждую шестерёнку, и он чувствовал, как металл жил под его ладонями — тёплый, живой, как тот самый сот.
В школе он учился хорошо — на четвёрки и пятёрки. Учителя хвалили, говорили, что парень с головой. А по вечерам он бежал на спортплощадку — занимался борьбой, бегал кроссы, подтягивался на турнике. Дыхание рвалось из груди, пот заливал глаза, но он чувствовал, как тело становится сильным, как мышцы наливаются сталью. В те минуты он думал о бабае — о том, как тот, молодой, в десантной тельняшке, бежал по афганским горам, таща на себе пулемёт. А по выходным они с бабаем ездили на речку. Там, в прохладной, прозрачной воде, он нырял до самого дна, и вода обжигала кожу, а потом он выныривал, и солнце слепило глаза, и слышно было, как в траве стрекочут кузнечики.
После девятого класса он пошёл в автомеханический техникум. Не потому, что хотел скорее работать, а потому, что чувствовал — это его дело. Его руки тянулись к металлу, как руки бабая — к улью. В техникуме было шумно, пахло мазутом и окалиной, и по ночам он переписывал конспекты, читал про двигатели, ходовые части, гидравлику. За два года он стал лучшим на курсе — мастер хлопал его по плечу и говорил: «Имамов, тебе в институт надо, в сельхозакадемию». Он кивал, улыбался и думал о бабае, о пасеке, о поле, которое они уже присмотрели.
«Ты только подумай, улым, — говорил бабай, когда они сидели вечером на крыльце, и закат окрашивал небо в багряный цвет. — Мы свой агрохолдинг создадим. Своими руками. Ты — за технику, я — за пчёл. А земля нам поможет».
Тимур кивал, и ему казалось, что это уже не мечта, а план, который они пишут вместе, как чертёж двигателя. Они даже ездили смотреть поля в пяти километрах от деревни, у реки, где земля была чёрной, жирной, как масло. Бабай наклонялся, брал горсть земли, нюхал её, и говорил: «Вот она, наша. Здесь будут наши пшеница и подсолнух. А здесь — коровник. А здесь — цех». Они вернулись затемно, и Тимур, лёжа на сеновале, слышал, как стрекочут сверчки, и думал о том, как через пару лет вернётся из армии и начнёт строить свою жизнь. Не чужую, не казённую, а свою, пахнущую землёй и мёдом.
А потом пришла повестка. Он не плакал, когда уезжал. Мать стояла на крыльце, утирая глаза платком, и пахло от неё молоком и солью. Отец хлопнул его по плечу — тяжело, как хлопают по капоту старого трактора, когда он не подводит. А бабай вынул из шкафа старую тельняшку, положил в рюкзак и сказал коротко:
— Ты — мой улым. Ты — мой внук. Ты — десантник. Вернись.
Тимур обнял его, и на секунду ему показалось, что он снова слышит тот самый гул пчёл, тот самый запах мёда и цветущего донника. Он кивнул, сел в автобус, и окна запылились, и деревня осталась позади.
Армия оказалась не такой, как он представлял. Грязь, холод, бесконечные марш-броски, когда воздух хрипел в лёгких. Но он был сильным, он умел ждать, умел терпеть. На занятиях по авторемонту его заметили — руки помнили каждый болт, каждую гайку. Комбат усмехнулся: «Имамов, ты ж в техникуме учился? Будешь у нас ремонтником». Он кивнул и подумал, что это даже к лучшему — его руки нужны здесь, чтобы чинить машины, которые повезут других. Он не знал, что его отправят в штурмовую роту. Что он попадёт в ту самую воронку, где встретит Молчуна и Тараса. Что его позывной «Чаян» — Скорпион, который жалит, когда надо, — станет его судьбой.
В ту ночь перед штурмом он не спал. Сидел на ящике, смотрел на звёзды, и вспоминал бабая. Ему казалось, что он слышит голос деда: «Земля наша, улым. Мы вернёмся. Мы всё сделаем». Он сжал в руке маленькую горсть татарстанской земли, которую взял с собой в кармане, и понюхал её — она пахла домом.
Потом была команда. Потом — грохот, вспышки, ад.
В последний момент, когда его тело уже не слушалось, он вспомнил лицо бабая, ульи, поле у реки, сестру, смеющуюся возле дома. И подумал: «Я вернусь. Я обещал. Я — Чаян».

Глава 16. День второй. 25 сентября

Молчун проснулся от толчка под ребро — изнутри. Организм всегда подавал ему этот сигнал накануне важных событий. Старая, давняя примета, которой он научился доверять ещё в Чечне. Тогда это означало: завтра будет бой. Сейчас — то же самое.
Он откинул одеяло, быстро встал, сделал несколько взмахов руками, разминая плечи, присел четыре раза и начал одеваться. Накинул полотенце на плечо, прихватил с тумбочки бритвенный набор и уже хотел крикнуть «Подъём!», но взглянул на спящих парней и передумал. Алекс спал, свернувшись калачиком под одеялом, — смешно оттопырив губы, подложив ладошку под голову, как ребёнок. Чаян лежал на спине, вытянувшись во весь рост, руки вдоль тела поверх одеяла. На лице его застыла беспомощная, почти детская улыбка — ничего общего с суровым солдатским бытом. Молчун постоял секунду, глядя на них, потом бесшумно вышел из кубрика.
Когда вернулся — умытый, побритый, — парни уже бодро заправляли шконки.
— Доброе утро! — улыбнулся Алекс.
Молчун кивнул. Положил в тумбочку принадлежности и сказал строго:
— Десять минут. Встречаемся в кабинете командира.
Егоров сидел за столом с задумчивым видом, сжимая в руке микрофон рации. Прапорщик Сергеев хлопотал у походной плитки: открывал банку тушёнки, помешивал в макароны в дымящейся большой кастрюле.
— Макароны по-флотски, — бросил Сергеев Молчуну, не оборачиваясь. — Ещё одну банку заправлю — и готово.
— Молчун, подойди, — позвал Егоров.
Тот подошёл, сел по жесту командира.
— Эрнес, ты долго ещё кашеварить будешь? — спросил Егоров, не повышая голоса.
— Всё, командир, — отозвался прапорщик, закрывая кастрюлю крышкой и подходя к столу.
Егоров помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил, поглядывая на Молчуна:
— Ситуация такая… Пулемётчика нам вчера не дали. Сегодня объехал подразделения — нет таких бойцов. Все в окопах.
— Кабанов что говорит? — спросил Молчун.
— Кабанов? — Егоров горько усмехнулся. — Наорал. Спросил: «Пулемётчика тебе найти?! Может, мне ещё колёса БТР помыть?»
— Скотина, — негромко произнёс Сергеев.
Повисла тишина. Егоров откинулся на стуле, посмотрел в потолок, потом резко выпрямился:
— Вариант такой: оставляем на базе молодых с Эрнесом. Сами идём на двух БТР без пулемётчиков. Главное — довезти штурмовиков до окопов. Если что, на месте и за пулемёты сядем.
— Почему я остаюсь? — спросил Сергеев.
— Приказ, — отрезал Егоров. — Молодых одних нельзя. Завтра запчасти привезут — будешь принимать. И вообще…
Он хотел добавить что-то ещё, но в этот момент дверь распахнулась, и в кабинет вошли Чаян с Алексом.
Егоров встал, глянул на них:
— Идём завтракать.

В два часа пополудни Молчун завёл первый БТР, бортовой номер 16, и осторожно вывел его из цеха на открытую землю. Снаружи моросил мелкий, противный дождь. Низкие тучи висели над землёй, как мокрая вата.
Неожиданно сбоку выскочили Чаян с Алексом, отчаянно замахали руками.
— Молчун! Возьми нас! Прокати!
Молчун притормозил, усмехнулся про себя — «пацаны…» — и крикнул в ответ:
— Залазьте!
Они вскарабкались на броню мокрые счастливые, словно дети на аттракционе. БТР дёрнулся и покатил по грязной дороге, оставляя за собой две глубокие колеи. В кабине было тесно и пахло соляркой. Молчун вёл машину, поглядывая в узкую смотровую щель. Снаружи мелькали серые стены развалин, редкие деревья, согнутые ветром. Дождь барабанил по броне ровно, монотонно, как метроном. В голове у Молчуна крутилась одна мысль: «Довезу — и всё. Хотя бы довезу…»
К шестнадцати ноль-ноль оба БТР были готовы. Молчун провёл обкатку вокруг разрушенного коровника — двигатели работали ровно, без перебоев. Пулемёты пристреляли. Баки заправили до горловины. Сергеев, оставленный за старшего, проверял каждую гайку, каждое крепление, молча, сосредоточенно, как делал всё в жизни. Егоров уехал в штаб на совещание по штурму и обещал вернуться к пяти часам.
Закончив обкатку, Молчун загнал оба БТР в цех — на последнюю проверку. Чаян и Алекс сновали вокруг машин, протирали узлы, затягивали гайки, слушали, как стучит сердце двигателя на холостых оборотах. Устали зверски, но не жаловались.

Егоров вернулся из штаба хмурый. Сел за стол, долго смотрел в карту, потом поднял глаза на бойцов:
— Штурм в четыре ноль-ноль утра. В двадцать два ноль-ноль — выдвижение на исходную. В два ноль-ноль быть на исходной позиции. В четыре ноль-ноль — начало.
Он перевёл дыхание.
— Всё, отдыхайте до двадцати одного ноль-ноль.
Расходились молча. В кубрике парни долго не засыпали. Алекс всё порывался что-то спросить у Молчуна, но тот лежал с закрытыми глазами и не подавал признаков жизни. Только когда Чаян уже начал посапывать, Молчун тихо сказал в темноту:
— Спите. Завтра — не просыпаться.
Алекс хотел переспросить, но передумал. За окном всё так же моросил дождь и казалось, что он будет лить вечно.

Глава 17. Штурм. Преддверие. Капитан Север

Это время отдыха каждый из них прожил по-своему.
Егоров снял берцы, лёг на раскладушку, вытянулся во весь рост, подложил руку под голову, закрыл глаза. Хотелось расслабиться, отключиться от назойливой мысли о пулемётчиках — вернее, об их отсутствии. Он попытался представить лицо мамы, заговорить с ней мысленно, но сознание упорно возвращалось к штурму. Он зажмурился сильнее — и вдруг лицо проступило чётко, живое, родное. Только в глазах не было привычной задорной искорки. Застыла печаль, губы поджаты, как перед долгой разлукой. Мама покачала головой — и исчезла. Егоров встревоженно открыл глаза. В дверь постучали.
Вошел капитан-"зетник" — тот самый, с кем он познакомился в штабе на совещании. Егоров рывком вскочил и тут же понял, что стоит в носках. Пробормотал извинение, сел на раскладушку, торопливо натягивая берцы.
— Ты меня извини, старлей, нарушил отдых, — сказал капитан, оглядывая кабинет.
— Да какой там отдых… — Егоров затянул шнурки. — Первый раз в штурм иду.
— И в десятый пойдёшь — то же самое будет, — заверил капитан. — По себе знаю. Потому и заехал. Меня назначили командовать штурмом. Надо кое-что согласовать. И Хряк ваш предупредил, что у вас проблемы с БТР.
— С техникой — нормально. До окопов довезём. — Егоров поднялся. — На одном я за руль сяду, на другом — Молчун. А вот пулемётчиков — ни одного.
— Молчуна я знаю, — капитан кивнул. — Сам просил перевести его к вам. Надеялся, отдохнёт от боёв. Человек надёжный, проверенный. В бою о других заботится больше, чем о себе. Вызывай, будем обсуждать тактику.
Егоров взял рацию, включил: — Молчун! Мастер ждёт. Срочно!

В кубрике стояла тишина.
Молчун лежал на шконке поверх заправленной постели, скрестив руки на груди. Китель с подсумками скинул на соседнюю койку, рядом — автомат. Он лежал в десантной тельняшке с синими полосками, в камуфляжных брюках. Берцы не снимал, положив ноги на табуретку. Ещё с Чечни он приучил себя отключать сознание в короткие минуты отдыха. Но сейчас не получалось. Едва закрыв глаза, он провалился в странный, слишком яркий сон. Будто стоит с Варварой под солнцем, она кладёт ему в ладонь иконку и говорит: «Ты позвони… Обязательно…»
Он напрягся, пытаясь ответить, — и в этот момент сквозь сознание, рассыпая картинку, как мозаику, прорвался треск рации, лежащей на подушке:
— Молчун… Мастер ждёт. Срочно…
Он вскочил, не успев открыть глаз. Быстро натянул китель, амуницию. На соседних шконках зашевелились Алекс и Чаян.
— Отдыхайте, — бросил Молчун, выходя. — Это меня.

Алекс, полусонный, повернулся к стенке, пытаясь досмотреть сон. Ему снился папа, что-то рассказывающий о заводе. Потом сон переменился: они стояли у оградки на кладбище. С фотографии на памятнике на него смотрела мама — с укором. Сильный холодный ветер, а они без шапок. Папа крепко обнимал его за плечи. Алекс почему-то был маленького роста, поднял взгляд на отца — а папа плакал. Алекс перевёл взгляд на памятник — фотографии мамы не было. Мама стояла рядом, обнимала его и тоже плакала. Сквозь сон Алекс почувствовал, как по щеке скатилась одинокая слеза.

Чаяну снились проводы в армию. Он стоит у автобуса, который должен увезти его и ещё трёх односельчан на призывной пункт. Рядом мама плачет, утирает слёзы концами цветастого платка. Сестрёнка-десятиклассница едва сдерживается. Отец молчит, рядом бабай что-то говорит про службу. Когда объявили посадку, от стайки девчонок отделилась Айгуль — одноклассница, подружка сестрёнки. Она подбежала к Тимуру, поцеловала в щёку и тихо прошептала:
— Возвращайся! Я буду ждать!
И смутившись, отбежала, спряталась за спинами девчонок.
— Улым! Такая девчонка! — одобрительно проговорил бабай.
Автобус отъезжал, Чаян заметил Айгуль, выглядывающую из-за спин, — она украдкой махнула ему рукой. Счастливый, он прошептал сквозь сон:
— Мин сине яратам… (Я тебя люблю…).

Переступив порог кабинета, Молчун сразу узнал капитана. Тот встал из-за стола и шагнул навстречу.
— Север! — воскликнул Молчун. — Каким ветром?!
— Штормовым! — отозвался капитан. — Или, правильнее — штурмовым. Командовать приказали. Будем определять, кто куда пойдёт. Проходи к столу.
Север разложил карту аэросъёмки укрепрайона.
— Вот здесь, — обвел карандашом, — весь укрепрайон. Окопы — сто пятьдесят метров по фронту. Здесь и здесь, по краям, блиндажи. Наверняка пулемёты. В центре — два блиндажа, впритык друг к другу. Там и командир, и склад боеприпасов. Штурмуем по центру. Чуть впереди — мой БТР, вы с флангов, метрах в тридцати. Врываемся, зачищаем. Максимум двадцать минут. Разведка говорит — пятнадцать человек. После ротации ночью они должны расслабиться, вздремнуть. Мы должны управиться. Дождь нам на руку: дронов не будет. И за шумом дождя подойдём впритык. Замечания есть?
— Всё понятно, — ответил Егоров. — А с пулемётчиками как?
Север помрачнел: — Взял с собой отделение новобранцев. Две недели в учебке — и ко мне в роту. Без слёз не взглянешь… Четверо с зоны. Остальные — алкаши и наркоманы.
— Так вы же ЧВК?! — удивился Егоров.
Север усмехнулся: — У меня в роте таких — семьдесят процентов. До первого штурма. Из них останется пятнадцать — трёхсотыми или целыми. Вот и решил обкатать в этом штурме.
— Нормальные есть? — спросил Молчун.
— Есть. Пять бойцов. Атаковать будем тройками, в каждой — опытный. Так что пулемётчиков у меня нет, — повернулся Север к Егорову. — Хорошо, если из автоматов нормально стрелять будут. Сколько у тебя бойцов?
— Пятеро. Вместе со мной и Молчуном, — ответил Егоров.
— Так посади двоих за пулемёты. Не могут стрелять? Молчун за десять минут обучит. Пулемётными снайперами станут! — полушутя, полувсерьёз сказал капитан.
— Не могу. Двое — срочники. Не имею права отправлять их в бой, — ответил Егоров.
Север махнул рукой: — Какой там бой? В БТРе сидеть будут. Знаешь, кто со мной в штурм идёт, в моём БТР?
— Кто?
— Сам Хряк! Уж кто-кто, а он точно в опасное место не сунется.
— Не может быть! Хряк? В штурм?! — изумился Егоров, переглянувшись с Молчуном.
— Да. Орден получит за удачный штурм, где сам лично участвовал. И на гражданку сразу уйдёт — продолжать жульничать.
Егоров повернулся к Молчуну: — Может, и вправду посадим молодых за пулемёты?
— Командир, тебе решать. Как прикажешь. Но я лично — против, — ответил Молчун. — Война есть война. Всякое случается…
— Всё это так, — согласился Север. — Но для пацанов полезно будет, если по короткой очереди выпустят по окопам. И для штурма польза.
— Молчун, обучишь бойцов? — спросил Егоров.
— Будет приказ — выполню, — ответил Молчун.
— Ну вот и ладно! — проговорил Север. — Мне пора! Встречаемся на исходной позиции.
— Погоди, — остановил его Егоров. Включил рацию: — Айсберг! Айсберг! Я Мастер. Ответь мне.
— Айсберг слушает, — донеслось из эфира, сквозь шипение и потрескивание.
— Всё как договаривались? Изменений нет?
— Встречайте. Всё по плану.
— Благодарю! Ждём! — Егоров отключил рацию и пояснил Северу: — Сапёры. Трейлеры под БТР прибудут в двадцать один ноль-ноль.
— Всё, я пошёл, — заторопился Север. — Проводи меня, — сказал он Молчуну.

Снаружи по-прежнему моросил нудный дождь. Перед самым выходом Север остановился, достал из кармана сотовый, потыкал пальцем по экрану и протянул Молчуну. Тот взял телефон, взглянул на экран. Мальчишка лет пяти с озорной улыбкой смотрел на него. Оттопыренные уши, продолговатый овал лица и пронзительный взгляд напоминали…
«Сын мой, Мишка», — произнёс довольный Север. — Два месяца назад Катюша прислала. Михаил Андреевич Северов! — пояснил он на вопросительный взгляд Молчуна. — До зоны с ней встречался. Даже о свадьбе думал… а тут ходка на зону. Приехала на свиданку, письма… Написала, что ребёнка ждёт… а я на всё рукой махнул, срок немаленький получил. На письма не отвечал. Как узнала номер — не понимаю. Вот, фото прислала. Все документы оформил, уже здесь. Фамилия у него моя! Видишь, уши у него наши, северовские. В нашем роду у всех такие.
Молчун слушал и не узнавал его. Перед ним стоял не жёсткий зоновский авторитет Север, не властный боевой капитан с позывным "Север", а обычный человек — Андрей Северов.
— Денис, сам понимаешь, никого родных нет… Только Мишка да Катюша. Сам говоришь: «Война есть война» … Если что, расскажи Мишке обо мне. Они живут в посёлке Пятилетка на берегу Енисея, под Красноярском…
— Андрей, втроём на рыбалку съездим, — ответил Молчун. — Эта катавасия вот-вот закончится — и порыбачим.
Север устало вздохнул: — Дай Бог, дай Бог… Вечером встретимся!

Глава 18. Пулемётчики. На исходной позиции

Когда Север уехал, Молчун зашёл в кубрик и сообщил новость: принято решение — молодые бойцы будут пулемётчиками в штурме. Поэтому сейчас — перекус и на пристрелку.
Первым выехал БТР под номером шестнадцать. За пулемётом — Алекс. Молчун предварительно объяснил, как заряжать ленту, как целиться по стволу. Парни освоили теорию быстро. Теперь — практика. На площадке перед фермой БТР остановился метрах в двухстах от разрушенной кирпичной стены.
— Заряжай! — скомандовал Молчун. — Короткой очередью по стене. Огонь!
Алекс нажал гашетку. Пламя вырвалось из ствола злым приглушённым звуком. Трассеры прошли над стеной. Вторая очередь врезалась в кирпичи — стена завалилась. Третья добила остатки.
— Молодец! — одобрил Молчун.
Второй БТР, номер двадцать семь, за пулемётом — Чаян. Его результат был оценён так же: «Отлично!»
Ровно в двадцать один ноль-ноль подъехали два колёсных тягача-трейлера. Пока Егоров обсуждал с лейтенантом-сапёром маршрут, Молчун загнал оба БТРа на платформы. Вместе с сапёрами закрепил технику тросами. Чаян и Алекс помогали, слегка взбудораженные тем, что им доверили пулемёты. В двадцать один тридцать все расселись по кабинам тягачей. Взревели моторы и колонна двинулась на исходную позицию.

Прапорщик Сергеев долго стоял под дождём на том месте, где только что прощался с сослуживцами. Провожал взглядом тягачи, пока моросящая пелена не скрыла их окончательно.
Он спустился в бункер, прошёл в свой кабинет, достал из шкафа початую бутылку водки. Налил стакан до краёв, выпил залпом. Горло обожгло, но чувство вины — за то, что они там, а он остался здесь, не отступало. Он налил второй стакан. Выпил медленнее, уже не чувствуя вкуса. Поставил стакан на стол, сел, уронил голову на руки.
В рации, оставленной на столе, что-то шипело, потрескивало — эфир жил своей жизнью. Сергеев поднял голову, взял микрофон, но включать не стал. Только сжал его в пальцах.
«Вернутся, — сказал он себе, — обязательно вернутся». И сам не поверил.

Глава 19. На исходной позиции

Три часа в тесной кабине тягача-трейлера на жёстких сиденьях, по разбитой грунтовой дороге — испытание не для слабонервных. Когда машины свернули с дороги в поле, на мягкий грунт, стало чуть легче: теперь только покачивало из стороны в сторону да изредка потряхивало на впадинах.
Вскоре передний тягач остановился. На дороге стоял УАЗик, рядом — двое бойцов-зетников, помеченных красным скотчем на руке и ноге. Из кабины тягача вышел старлей-сапёр. Бойцы что-то сказали ему, он обернулся к тягачам и махнул рукой — глушить моторы. Подошёл к Егорову: — Дальше своим ходом. Сказали, ещё семь километров. Дорога разбита танками и бронёй. Сгружайтесь.
Разгрузка прошла быстро. Шестнадцатый БТР, где экипажем были Егоров и Алекс, аккуратно съехал с трейлера и остановился позади УАЗика. Второй, с номером двадцать семь, с Молчуном и Чаяном, повторил манёвр. Егоров высунулся из люка, помахал командиру тягачей. Тот прокричал в ответ: — Удачи! — и быстро забрался в кабину, спасаясь от дождя, который из моросящего превратился в настоящий ливень.
Семь километров до исходной добирались почти час. УАЗик то нырял в глубокие колеи с водой, то с надрывно воющим мотором взбирался на мокрые пригорки, буксуя на раскисшем чернозёме. Двигались вдоль посадок, по краям полей; изредка выезжали на открытое пространство, и тогда приходилось объезжать глубокие воронки от снарядов. БТРы шли следом неторопливо, двигатели работали на средних оборотах — и Молчун, и Егоров берегли их для штурма.
Неожиданно, пропустив УАЗик, из-за деревьев вышел боец в плащ-палатке с натянутым капюшоном. Взмахом руки остановил колонну. Егоров высунулся из люка.
— Следуй за мной! — прокричал боец и скрылся в посадке.
БТР двинулся за ним. Через несколько метров они выехали на поляну, где уже стоял БТР зетников. Остановились, заглушили двигатели. Сверху над поляной была натянута маскировочная сетка, провисшая почти до брони от накиданных веток и пучков травы. На краю поляны четверо бойцов сооружали навес от дождя из брезента и вкопанных столбов. Под навесом сколотили длинные скамейки, редкие столики между рядами.
Дозорный, приведший колонну, подошёл к БТРу зетников, приоткрыл дверцу и что-то сказал внутрь. Дверца распахнулась, оттуда вылез капитан Север. Навстречу ему пошли Егоров и Молчун. Переговорив о чём-то, направились в машину Севера.
Алекс, сидевший за пулемётом, наблюдал за всем происходящим в щель видоискателя. Он включил рацию, вызвал Чаяна:
— Чаян, это Алекс. Приём.
— Алекс, слышу тебя хорошо.
Но внезапно в эфире раздался голос командира:
— Я Мастер. В эфире соблюдать тишину.
Алекс выключил рацию. Он всего-то хотел спросить, сколько времени и какое настроение. Штурм назначен на четыре утра, а сейчас — то ли двадцать один, то ли двадцать два. Он поёрзал, пытаясь устроиться поудобнее на жёстком сиденье пулемётчика — прямая спинка не давала расслабиться. Отвлекаясь, повёл стволом пулемёта вверх-вниз, влево-вправо, прицелился в одинокое дерево на краю поляны.
— Смотрю в прицел, — прошептал он одними губами. — И ни черта не вижу. Одна мокрая темень.

Внутри БТР "зетников" был сооружён стол из патронных ящиков. На расстеленной карте пестрели разноцветные стрелки и квадратики. Север достал из рюкзака термос, предложил:
— Чифирнем? Пока Хряк не подъехал.
Молчун согласно кивнул. Егоров отказался:
— Слышал про чифир. Нет, не буду. Благодарю.
Север рассмеялся:
— Это нормальный чай. Про чифир — присказка такая. Хотя настоящий чифир приободрил бы нас.
— Чай? — Егоров улыбнулся. — Наливай.
В двадцать четыре ноль-ноль на поляну выехали два военных тентованных "Урала". Из первого по команде выгрузились "зетники" и бегом, ёжась под дождём, пробежали под навес. Из второго — дивизионные пехотинцы. Под натянутым брезентом тускло светили несколько фонарей.
Следом подкатили два уазика: в первом сидел подполковник Кабанов, майор-штабник и два бессменных личных охранника-кавказца. Во втором – майор, командир дивизионной разведки и сопровождающие его разведчики.
Север направился навстречу старшим офицерам. Двум лейтенантам — командиру "зетников" и командиру пехотинцев — скомандовал:
— Личный состав построить под укрытием!
Кабанов вылез из уазика, надел каску, надвинул капюшон и посмотрел на подходившего капитана. Север козырнул, доложил:
— Взвод штурмовиков в сопровождении трёх БТРов готов к выполнению боевой задачи. На позицию выдвигается в три сорок пять. Штурм — в четыре ноль-ноль. Личный состав построен для осмотра.
Кабанов выслушал, кивнул, довольный, и сделал шаг к капитану, негромко произнёс:
— Небольшое изменение. В штурм — в два ноль-ноль. Как бы дождик к четырём не кончился. Сам понимаешь — дроны налетят, штурм сорвётся. Пошли, штурмовиков покажешь.
Под навесом бойцы выстроились в две шеренги, одна напротив другой. Зетники — с красным скотчем, пехотинцы — с белым. Когда офицеры вошли под брезент, Север скомандовал:
— Смирно!
"Зетники" подравнялись, но в их лицах не было напряжения — вольница, которую не истребить никакими приказами. Смотрели на подполковника спокойно, почти безразлично. Пехотинцы, напротив, стояли по стойке смирно, как полагается.
Кабанов прошёл вдоль строя, не всматриваясь в лица — больше для проформы, чем для поддержки. Развернулся в конце и, не в силах отказать себе в пафосе, набрал воздуха:
— Бойцы! Сегодня вам предстоит идти в штурм! Родина-мать и наш Президент доверили вам выполнить боевую задачу! Враги должны быть уничтожены! За Россию! Вперёд! К победе!
Он замолчал, ожидая троекратного «Ура». Но строй молчал. Только дождь барабанил по брезенту — глухо, ровно, бесконечно.
Кабанов выдержал паузу, затем развернулся и вышел из-под навеса, не оборачиваясь. Капитан Север показал рукой на свой БТР:
— Нам туда.

Бойцы, после команды «Вольно», расселись на дощатые скамейки. Кто-то закурил, кто-то стал доставать спиртовые банки с фитилём, чтобы вскипятить чай в кружке.
Егоров и Молчун стояли под навесом, глядя на УАЗик Кабанова.
— Слышал? — спросил Егоров тихо. — В два ноль-ноль.
Молчун кивнул: — Значит, на час раньше.
— Дождь… — Егоров посмотрел в небо, где низкие тучи почти касались верхушек деревьев. — Может, и не кончится к трём. А может, и кончится. А может, дроны всё равно поднимутся, если тучи разорвёт.
Молчун молчал. Он смотрел на сетку, провисшую от воды, на бойцов, греющих руки о кружки с чаем, на стволы автоматов, тускло поблёскивающие в свете фонарей.
— Война, — сказал он наконец. — Она всегда про «если».
Егоров глянул на часы. Половина первого. До штурма — два с половиной часа.
— Иди поспи, — сказал он Молчуну. — Я потом.
Молчун хотел возразить, но командир уже отвернулся, глядя в темноту за брезентом. Дождь всё так же моросил — мелкий, противный, бесконечный.
Глава 20. За час до штурма
Когда офицеры направились к БТР "зетников", Молчун подошёл к Егорову.
— Командир, разреши молодым прогуляться, размяться. Засиделись, ноги, наверное, затекли. Заодно посмотрят, с кем в штурм идут.
— Давай, пускай разомнутся, — согласился Егоров.
Молчун обернулся к машинам, негромко бросил:
— Размяться!
Алекс и Чаян выскочили из БТРов, как два молодых воробья из гнезда. Ноги и вправду затекли — попрыгали на месте, присели несколько раз, разгоняя кровь, и направились под навес, где сидели штурмовики.

Там бойцы уже сидели вперемешку — "зетники" и пехотинцы. Кто-то встретил земляка, кто-то общего знакомого. Разговоры шли вполголоса, изредка вспыхивал смех. "Зетники" вскипятили чифир в кружках и наслаждались горячим варевом, согреваясь от промозглого дождя. Угощали и пехотинцев, а те делились печеньем и конфетами.
Когда Алекс и Чаян зашли под навес, разговоры смолкли. Штурмовики смотрели на них с любопытством. Парни тоже молча разглядывали целый взвод незнакомых людей.
— Ребят, вы на дискотеку? — пошутил кто-то из "зетников".
— У них автоматов нет, — отозвался другой, — значит, точно на дискотеку.
— Здесь, однако, стреляют… — добавил третий.
Под навесом, в полутьме, раздался смех. Алекс смутился, не зная, что сказать. Чаян выдержал паузу, потом произнёс громко, чуть вызывающе:
— Мы пулемётчики. С БТРов.
Наступила тишина. Иная, чем прежде, — в ней чувствовалось уважение.
Тишину прервал голос с кавказским акцентом:
— Эй! Молодой!
Парни обернулись. Один из штурмовиков-"зетовцев" поднялся с места и направился к ним. Невысокий, в бронежилете, с разгрузкой, набитой рожками, с красным скотчем на рукаве. На мгновение лицо его попало под свет лампы — и Алекс узнал кавказца, который на проходной ткнул стволом автомата в его пакет, когда он возвращался из магазина в казарму.
— Узнаёшь меня? — спросил кавказец.
— На всю жизнь запомнил, — ответил Алекс. — Такое не забывается.
Кавказец выслушал, кивнул. Помолчал, потом заговорил глухо, сдавленно:
— Тогда меня отправили в штурмовики. И брата старшего, и дядю, и соседа из нашего аула. Ходили мы на штурм посёлка. Взяли… а они как навалились… Отступать стали. Меня раненого выносили. А брат, дядя и сосед — прикрывать остались… Мы вернулись — а они бились, пока патроны не кончились. Потом с кинжалами в атаку пошли, чтобы в плен не попасть. Воины! Хохлы их зауважали — тела отдали. Похоронили на родине как героев. Я в госпитале лежал. Орденами их наградили.
Все вокруг слушали — тихо, не дыша.
— Тебя как зовут? — спросил кавказец.
— Алекс. Алексей.
— А меня Муса. — Он вдруг подошёл вплотную, положил руку на плечо Алексу и сказал почти шёпотом: — Не обижайся на них. Прошу…
Алекс кивнул. Слова не шли. В его голове вдруг соединились две картинки: тот день у проходной и этот — Муса, который потерял брата и дядю. «Война, — подумал Алекс, — она всех делает одинаковыми». И он сказал:
— Мы все здесь воюем. Проехали, Муса.
— Ты на какой машине? — спросил Муса.
— На шестнадцатой.
— А я на нашей. Мне сказали ребята Севера охранять, нашего командира. Ни на шаг от него не отступать. Головой за него отвечаю. Пошли к нам, чай пить.
Алекс и Чаян долго ещё сидели со штурмовиками — пили чай, слушали разговоры. Время пролетело быстро, незаметно. Неожиданно для всех прозвучала команда лейтенантов:
— До штурма остался час! Всем проверить оружие, боеприпасы!

В "зетовском" БТР собрались офицеры: подполковник Кабанов, капитан Север, майор — начальник разведки, ещё один майор из штаба, старлей Егоров, два лейтенанта. Пригласили и Молчуна.
Кабанов сидел с недовольным лицом. Бойцы не ответили троекратным «Ура» на его пламенную речь — это его задело. Кроме того, его раздражало присутствие Молчуна, того самого, что направил на него автомат в кабинете Егорова.
Внутри БТРа было тесно. Кабанов вольготно откинулся на броню, неспешно отхлёбывал чай из термоса капитана. Карта перед ними была изучена каждым до мельчайших деталей.
Время подходило к часу ночи.
— Лейтенанты! — скомандовал Север. — Проверить готовность штурмовиков!
Они выскочили из БТР, побежали под навес. Егоров тоже выбрался наружу и направился к своим машинам. Мимо него пробежали Алекс с Чаяном — юркнули в люки, к пулемётам. У двадцать седьмого БТР стоял Молчун, накрывшись клеёнкой от дождя.
— По местам! — крикнул ему Егоров, забираясь в люк шестнадцатого.
Молчун шагнул к машине и вдруг присел.
Буквально рядом, совсем рядом, сгустившуюся темноту разорвал хлопок мины. Где-то вскрикнул раненый боец. Молчун втиснулся внутрь БТРа. Чуть дальше — ещё один разрыв. Один за другим, с небольшими интервалами, звучали взрывы — то дальше, то ближе.
— Не по нам, — понял Молчун. — Пристрелка по квадратам. Но откуда?..
От первого же разрыва подполковник Кабанов испуганно вжался спиной в броню. Багровое лицо его побледнело. Последующие разрывы наполнили его ужасом. Он смотрел на начальника разведки, но тот лишь растерянно пожал плечами:
— Что-то непонятное… Этого не должно быть…
Кабанов дрожащими руками натянул каску, скомандовал майору-штабнику:
— В штаб! — И буквально выпихнул того из БТР. Сам выскочил следом, побежал к уазику, стоявшему под деревьями.
Север посмотрел ему вслед, усмехнулся и сплюнул.
— Орёл, — сказал он негромко. — Боевой.
Дождь барабанил по броне, и где-то вдалеке, за лесом, снова глухо ухнуло — уже дальше, не страшно.
Но тишина, которая должна была быть перед штурмом, уже не вернулась.

Глава 21. Хряк

Подполковника Эдуарда Константиновича Кабанова в дивизии называли Хряк. Позывной «Коба» не прижился — слишком отдавал вождизмом. На войну он пришёл добровольцем. Так, по крайней мере, было написано в его деле. Служба на войне открывает для некоторых людей странные возможности. Эдуард Кабанов оказался здесь не по призванию — по расчёту. Ему нужна была эта война, чтобы закрыть старые дела. Так бывает: кто-то идёт воевать по зову сердца, кто-то — потому что другого выхода нет. Кабанов шёл потому, что так было выгодно. Он не был трусом в привычном смысле — он был расчётливым, хитрым, но главное — он боялся не врага, а того, что может потерять свою тёплую жизнь.
Родился он в интеллигентной советской семье. Отец — секретарь обкома. Мать — проректор пединститута. Эдуард был у них один. Не сказать, чтобы любимый — скорее, запланированный. Отец воспитывал его железной рукой в партийной перчатке. Мать учила держать вилку и не чавкать в обществе развитого социализма. Школу Кабанов закончил на "четыре" и "пять". Без отца было бы на "три" и "два". Но отец был. В институт поступил без проблем. Диплом получил без проблем. Работу нашёл без проблем — мэрия, земельный отдел. Тёплое местечко. Очень тёплое. Когда пришла повестка, отец сказал коротко: — Пойдёшь.
Армии Эдуард не боялся. Два раза в неделю — спортзал. Бокс, потом дзюдо. За себя постоял умел. За других — не пробовал. Служил в городе, в милицейском батальоне. Вечером патруль, утром — к маме на обед. Чисто, аккуратно, почти без пыли. Демобилизовался старшим сержантом. Месяц отдыха — и в мэрию, уже помощником мэра. Потом юрфак заочно. Потом офицерская аттестация. Потом звание. Потом женитьба на дочери бизнесмена. Потом вице-мэр по градостроительству и архитектуре. Потом коттедж на берегу водохранилища. Всё шло как по маслу. Масло было густое, папино.
Команда, в которой работал Кабанов, состояла из детей и родственников бывших партийных. Чужих туда не пускали. Свои сидели в судах, в прокуратуре, в думе. Эдуард уже поглядывал на Госдуму. Осенью должен был перейти в администрацию губернатора. А там — два года и Москва. Но гром грянул. Неожиданно. Как всегда, губернатор попал в опалу. Сверху пришла команда: «Будет новый». Местная элита забилась в норы. Ничего хорошего это не сулило. Новый губернатор — значит, новый прокурор, новые судьи, новые дела. Папа Эдуарда, старый партийный волк, вовремя ушёл на пенсию. Отсиделся за салонами красоты и свадебными салонами. А сына не прикрыл. На Эдуарда завели дело. Есть за что — всегда есть за что. «Крыша» московская развела руками и показала пальцем в потолок. Мол, всё на контроле, но сам понимаешь. Помог один высокий чиновник. Сказал коротко: "Пиши заявление на войну. Дело закроют"
Так Эдуард Кабанов оказался в пехотной дивизии. В звании подполковника. На должности замполита. С позывным «Коба». Почти год он прослужил без особых хлопот. Смерть ходила где-то рядом, но не заглядывала. Появились новые связи — до самого министерства. Деньги потекли снова. На карту дочери, на карту жены. Когда он приехал в отпуск и жена назвала сумму, он выронил вилку. Даже в самых смелых мечтах он не предполагал такого. Он дал команду:
— Скупай доллары. Евро. Золото. Купи три квартиры. Оформи на отца.
Командир дивизии, генерал Новиков, прошёл Чечню и Сирию. Он не любил Кабанова. Но терпел его, потому что тот умел договариваться со снабжением. Когда ему докладывали о странных делах подполковника, генерал говорил: «Я командую боем. За остальным пусть следят другие». Следующие не успели.

Должность замполита была полковничьей. Кабанов, будучи подполковником, мог отдавать приказы полковникам. Он пользовался этим с особым удовольствием. При всех делал замечания боевым офицерам — за любую ерунду. Рядовых унижал с садистским наслаждением. За это его и прозвали Хряком, за спиной — в лицо не решались. Но между собой — только так.
Весной, во время рекогносцировки на переднем крае, командир дивизии попал под миномётный обстрел. С тяжёлым ранением его отправили самолётом в Московский госпиталь. Временным исполняющим обязанности комдива назначили начальника штаба. Через месяц он попал на автомобиле под сброс с дрона и погиб. Два комдива за два месяца — это даже для войны было многовато. Наверху подумали и решили: временно назначить подполковника Кабанова. Покровители в генеральских погонах сказали ему коротко: "Постарайся выделиться. Получишь орден, звание и повышение в министерство. Не захочешь — уйдёшь на гражданку. Нам такие деловые люди везде нужны". Кабанов понял: пришло его время.
Через три недели, не подготовив толком план операции, он отправил батальон на штурм. Противник штурм отбил. Уцелело не больше взвода. Остальные — двухсотые и трёхсотые. Кабанов доложил наверх: «Бой шёл с переменным успехом». Через месяц он повторил штурм. На этот раз бойцы закрепились на окраине посёлка. Отбивали яростные атаки. В Генеральный штаб ушла радиограмма: «Населённый пункт взят». В тот же вечер об этом сообщили в новостях. Ведущий говорил торжественно, почти счастливо. Кабанов сидел в блиндаже и слушал. Ему казалось, что это уже победа. Самая настоящая. Пока диктор улыбался в камеру, противник вернул посёлок под свой контроль. Наших выбили с занятых позиций за два часа. Кабанов был в ярости. Он метался по кабинету. Начальнику разведки сказал: "Ты ответишь за это!" Начальник разведки молчал. Он уже знал, что в армии бывает по-разному. Иногда отвечают не те, кто виноват, а те, кто рядом.
Кабанов решил: третий штурм. Не посёлка — небольшого укрепрайона. Ему нужна была хоть какая-то победа. Пусть маленькая. Пусть солёная. Главное — своя. Штурм назначили через два дня. Синоптики обещали дождь и туман. Разведка доложила: по показаниям пленного, в укрепрайоне ночью должна быть ротация. Старых сменяют новые. Всего на позициях — пятнадцать солдат и два лейтенанта.
— Пятнадцать, — повторил Кабанов и улыбнулся.
Он уже видел докладную наверх. Уже слышал, как генералы говорят про него: «Боевой офицер. Хваткий. Из таких настоящие командиры получаются». Насчёт неудавшихся двух штурмов он не думал. Как говорится, победителей не судят. А кто не победитель — тот просто не дописал рапорт.

В ночь перед штурмом Кабанов не спал. Сидел в своём кабинете, пил холодный чай и смотрел на карту. Туман и дождь — хорошее прикрытие. Ротация — хорошее время. Пятнадцать человек — хорошие цифры.
Он взял ручку и написал на листе бумаги: «Бойцам поставлена боевая задача. Личный состав готов выполнить её ценой любой крови. В бою буду находиться лично».
Он перечитал написанное. Потом дописал: «Потери прогнозируются минимальные». Он знал, что это не совсем так, но заставил себя поверить в эти слова. Когда нужно оправдать своё решение, можно убедить себя в чём угодно. Кабанов убедил себя. Он поставил подпись и звание. И убрал бумагу в планшет.
Утром, перед самым рассветом, когда дождь усилился, а туман ещё не начинал подниматься, Кабанов сидел в БТРе зетников с офицерами. Он хотел сказать им что-то вдохновляющее. Открыл рот. И ничего не сказал. Потому что в этот момент где-то слева, совсем близко, ударила мина. Она упала в тридцати метрах от БТРа. Осколки застучали по броне, как рой злых насекомых.
Кабанов выскочил из БТР. Он хотел было бежать к штурмовикам, но ноги сами понесли его к штабному уазику. Он не анализировал свой поступок — он просто подчинился инстинкту, который оказался сильнее любого приказа. Он бежал быстро. И где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Я — командир. Я должен быть в штабе. Там я нужнее». Он знал, что это ложь. Но уже не мог остановиться.

Глава 22. Штурм. Выдвигаемся!

Капитан Север глянул на циферблат — 01:35. Щелчок тумблера, короткий свист в наушниках, и в эфир ушло: "Север на связи. Тридцать второму, шестнадцатому, двадцать седьмому: через десять минут — доклад о готовности к празднику. Все по местам".
Голос пропал, и тут же ночь взорвалась воем стартеров — три мотора завыли вразнобой, перекрывая тяжелый, утробный гул дождя, который лупил по броне дробью свинцовых капель. Дизели ожили, задышали ровной маслянистой вибрацией, передаваясь через сталь в позвоночник. Запах солярки, горьковатый и терпкий, смешался с сырым дыханием сентябрьской земли, вполз в открытые люки, осел на губах.
Первым на исходную выполз «тридцать второй» — "зетников". Слева, в тридцати метрах, чуть сзади, встал «шестнадцатый» Егорова. Алекс, щекой приникнув к холодному прицелу, дослал ленту — лязг металла о металл, сухой и короткий, — и замер, пальцы не дрожали. Справа от "зетников" занял позицию «двадцать седьмой». Молчун, как и Егоров, глушил мотор — только командирская машина продолжала ровно урчать, роняя в мокрую траву струйку сизоватого выхлопа, и этот запах горелого масла перемешивался с прелью листьев.
Минуту назад ливень хлестал как из ведра, но вдруг сбавил напор, превратившись в плотную, нудную морось. Капли теперь не били, а скребли по броне, оставляя на ней мокрые разводы. Где-то в разрывах туч проступила бледная предрассветная просинь — и сразу стало видно, как пар поднимается от нагретых моторов. Ночная тьма, тяжелая и вязкая, нехотя отступала, сменяясь сырым сентябрьским полумраком.
— Шестнадцатый готов, — доложил Егоров — голос сухой, без эмоций.
— Тридцать второй готов, — отозвался командир "зетников", и в рации послышался его сбивчивый выдох.
— Двадцать седьмой готов, — бесстрастно выдохнул Молчун, слыша, как под пальцами чуть поскрипывает резина рукояток.

Север сверил время: 01:45. Ветер разгонял тучи, но морось играла с видимостью — то спадала на пару секунд, обнажая поле, то снова затягивала его молочной кисеей. Тогда мир сужался до звуков: стука капель по броне, шипения радиоэфира, тяжелого дыхания людей. Внутри, в тесной утробе БТР, зажатые между холодными стенками и влажным духом немытых тел, штурмовики молчали. Кто-то перехватывал автомат, скользя ладонью по нагретому стволу, кто-то чувствовал, как капли конденсата ползут за воротник, холодят лопатки. Каждый ушёл в себя — туда, где за секундами до атаки проносятся не боевые приказы, а лица, имена, обрывки мирного. Страха в глазах не было. Только тоскливая, липкая тяжесть под ложечкой — предчувствие, которое не обманешь. Запах масла, пота и сырой ткани заполнял лёгкие, смешиваясь с металлической горечью, что всегда бывает перед боем. В каждой машине — семеро внутри, трое сверху, укрытые брезентом, и под ним слышно, как они переступают ногами, как хлюпает вода в берцах.
Время — 01:50.
— Молчун… — голос Егорова в рации, жесткий, с хрипотцой, и фоном — скрежет его рычага.
— Мастер. Понял, — ответил Молчун, завёл двигатель, подошвой чувствуя педаль, ловя нужные обороты. Вибрация пошла по полу, по сиденью, впилась в поясницу. Он слышал, как стучат клапаны, как переливается солярка в баках.

Два ноль-ноль. Команда капитана ударила в эфир резко, рубящим слогом, без предупреждения: — Выдвигаемся!
«Тридцать второй» сорвался с места так, что бойцы на броне вцепились в поручни, матерясь сквозь зубы. Густой сизый дым выхлопа осел на мокрой траве, запах горелой солярки ударил в ноздри, перебивая даже дождь. Фары не включены, только задние габариты — две красные точки-маяка, тонущих в дождевой взвеси.
Молчун на миг потерял их — пелена сгустилась, съела дистанцию, и тогда он включил скорость, плавно выжал газ, слыша, как колёса вгрызаются в грязь, как влажный грунт шлёпает в покрышки. Машина шла следом, интервал держал по памяти — в голове били метры, словно пульс. Стрелки приборов стояли мертво-ровно, и только тахометр вздрагивал, когда он прибавил обороты. БТР рванул вперёд, и вибрация усилилась, загудела в костях; левее проступили красные огни командирской машины и Молчун услышал, как в переговорном устройстве кто-то выдохнул сквозь зубы. Ещё левее, сквозь морось и серый рассветный туман, начали прорисовываться габариты «шестнадцатого» — там, где Егоров и Алекс, и сквозь шум дизеля донёсся далёкий лязг его люка.
— Скорость — тридцать, — голос Севера короткий, как удар.
До траншей передовой оставалось метров двести, и теперь Молчун чувствовал каждый камень под колёсами — толчки передавались в спину, в затылок. Сверху, сквозь броню, слышно было, как дождь шуршит, внутри кто-то из бойцов хрипло выдохнул молитву.
— Приготовиться!
План был прост, как всё, что рождается в штабах под шум дождя: внезапность, тихий бросок на малых оборотах до самых брустверов. Противник — пятнадцать человек, свежая смена, заступившая после ночной ротации. В такие часы они всегда расслабляются, уверенные, что перед рассветом никто не сунется. На весь штурм — пятнадцать, максимум двадцать минут. Правда, недавний налёт миномётов по квадратам перед опорником слегка вспугнул, насторожил. Но паники не вызвал — там, у них, наверное, тоже пахло мокрой землёй и страхом.
Оставалось только довершить.

Глава 23. Штурм. Бой

Вспышка гранатомётного заряда моргнула сквозь дождь — и тут же рванула огненным цветком. Страшная сила вырвала переднее левое колесо БТР "зетников". Машина вскинулась мордой в небо, взвыла мотором и рухнула в грязь. В рации — голос Севера, рубленый, как автоматная очередь: " Выход! Быстрей! Быстрей!"
Егоров и Алекс видели в прицельные щели, как из люков подбитой машины вываливаются штурмовики, падают в жидкую грязь, вскидывают автоматы. Очереди трассеров рванули к окопам — огненные пунктиры рассекли серый полумрак. С той стороны ответили — светящиеся пули зажужжали над головами десантников жарким, злым роем, выбивая фонтанчики земли.
— Огонь! — голос Егорова хлестнул по переговорнику. Алекс короткими, хлёсткими очередями пулемёта накрыл бруствер перед штурмовиками. Он видел, как Север, матерясь сквозь зубы, показывает стволом на траншеи, посылая людей в атаку.
Молчун вдавил педаль газа в пол, обходя подбитую машину. Дизель взревел, колёса вгрызлись в мокрую землю, швыряя комья грязи в борта. БТР Егорова рванул вперёд на пятьдесят метров, на ходу поливая окопы из пулемёта, когда по нему ударил первый заряд. Взрыв полыхнул прямо перед колёсами, и тут же второй — в переднюю часть. Пламя лизануло броню, столб дыма и огня взметнулся к небу, испаряя капли дождя шипящим паром. Молчун вжал кнопку рации:
— Мастер! Алекс!
Он метался взглядом от поля перед собой к горящей машине. Понимал — после таких попаданий живых не бывает… Но всё равно кричал в микрофон:
— Мастер! Мастер! Алекс!
Внезапно рация откликнулась — голос Севера, прерывистый, с хрипом:
— Молчун, я Север… перед окоп…
Последнее потонуло в грохоте. Мощный удар гранатомёта пришёлся под башню пулемётчика. Молчун потерял сознание.

Он очнулся от того, что голова раскалывалась — молния боли от затылка до висков. В кабине воняло горелым пластиком и металлом — едкий, удушливый запах, от которого першило в горле. Дым медленно затягивал внутренности БТР, цеплялся за лёгкие. Молчун повернул голову — Чаян, пулемётчик, боком сполз с сиденья, голова безвольно упала на грудь. Он пошевелился — стон вырвался сам собой, и боль снова полоснула по сознанию. Голова гудела тяжёлым, глухим звоном, будто внутри били в колокол, заглушая все внешние звуки. С трудом, едва сгибая онемевшие пальцы, он нашарил ремень автомата, ухватился и начал выползать из водительского кресла. Добрался до Чаяна, попытался вытащить его — тело было обмякшим, тяжёлым, безвольным, и лишь раскачивалось из стороны в сторону; из-под каски по лицу струилась тёмная густая кровь, смешиваясь с потом и грязью. Оставив Чаяна, Молчун дополз до открытой десантной дверцы — штурмовики уже высыпали наружу. Выглянул: крупные холодные капли усилившегося дождя хлестнули по лицу, принося секундное облегчение, смывая липкую гарь. Снаружи доносились приглушённые, словно сквозь вату, автоматные и пулемётные очереди. БТР "зетников" полыхал — яркий факел, над которым стеной стоял чёрный маслянистый дым. Рядом, у самого переднего колеса, ничком в грязи лежал погибший штурмовик — его рука всё ещё сжимала автомат. Порыв ветра отбросил пламя в сторону, и Молчун увидел ещё двоих бойцов чуть впереди — они замерли в тех позах, в которых их настигла смерть, когда они выскочили из подбитого БТР и рванули к окопам. Молчун распахнул люк шире, прислонил автомат к броне, чувствуя, как горячий металл обжигает ладонь, и вернулся к Чаяну. Сцепив зубы от боли, пересиливая тошноту, он вытащил тело из БТР — мокрое, тяжёлое, скользкое от крови и дождя. Положил рядом, сходил за оружием. Когда вылезал с автоматами под дождь, рация зашипела и в ней прорезался голос Севера:
— Молчун, я Север… Живой?..
Молчун положил автомат Чаяну на грудь, поднялся, снова шагнул в люк.
— Север, я Молчун… Живой. Как сам?
— Мы в окопе. Они здесь как тараканы, изо всех щелей лезут. Это не хохлы. Наёмники — колумбийцы. Больше роты. Здоровенные гады! Четверых в штыки еле положили… Если можешь, помоги пулемётом… Смотри, берёзку за окопом… Они чуть левее…
Рация захлебнулась помехами и смолкла.
Молчун добрался до пулемёта, рухнул на сиденье. Лента — наполовину пуста. Рядом — коробка со второй, он нащупал её мокрыми пальцами, поставил ближе. В видоискателе отыскал берёзу, довернул прицел чуть левее и нажал гашетку — короткая очередь, трассеры прошли поверх бруствера. Вторая легла точно в цель — увидел, как внутри окопа заметались каски наёмников. Он продолжал расстреливать этот участок, пока лента не кончилась — последние патроны ушли в дымный воздух, оставляя в ушах звон. Откинул пустую ленту, рванул новую, как вдруг рация снова ожила:
— Молчун, я Север… Хорошо ты их потрепал… Я трёхсотый… Один… Мишку, моего, Молчун… Идут, гады, улыбаются… Русскую матрёшку приготовил им… Две эргэдэшки в руках… Молчун! Прощ…
В видоискателе Молчун заметил — рядом с берёзкой из окопа взметнулись два фонтанчика земли, и дымный шлейф рассеялся. Север встретил наёмников последней смертельной «русской матрёшкой». Молчун передёрнул затвор, приник к прицелу, — и рация пискнула снова:
— Молчун, я Алекс…
— Алекс! Живой! — голос Молчуна сорвался на хрип.
— Я триста… Коман… Мастер двести… Я слышал Севера… Стреляю под берёзку…
БТР Егорова и Алекса полыхал ярко — пламя и чёрный копоть от горящих колёс вились в небе.
— Алекс! Уходи! Вы горите! — закричал Молчун, вдавив микрофон в губы.
— Не могу… у меня ноги… Мне больно! Молчун…
Из клубов дыма и огня всё ещё вырывались короткие трассерные очереди — рука Алекса не отпускала рукоятку.
— Молчун! Молчун!.. — голос слабел, таял в шуме.
Два мощных взрыва — гранатомёты ударили по горящему БТР. Броня разлетелась осколками, но пулемёт продолжал стрелять — уже мёртвый Алекс сжимал гашетку.
Молчун нажал свою — длинная очередь по окопу, водил стволом слева направо, поливая огнём каждую пядь. И вдруг увидел, как на бруствер выскочили два наёмника с гранатомётами наперевес — они присели, целясь в него. Сейчас конец, — мелькнуло в голове. Но один из них вдруг завалился набок — очередь с фланга срезала его. Второй бросил оружие и скатился в окоп. Невидимый штурмовик спас ему жизнь. Молчун рывком вскочил, выхватил автомат, метнулся из люка наружу. Едва спрыгнул в грязь, как за спиной раздались почти одновременно два взрыва — две гранаты разметали БТР в клочья, и ударная волна швырнула его в мокрую траву, оглушив, залив глаза кровью и землёй.

Глава 24. Штурм. Выжить

Очнулся Молчун от звуков. Они просачивались в сознание медленно, как вода, — и каждый нёс с собой острую, животную тревогу. Он открыл глаза — над ним висело серое, свинцовое небо, и мелкая дождевая изморозь оседала на ресницах. Лежал на спине, широко раскинув руки, в раскисшем чернозёме, который холодил лопатки и затекал за воротник липкой тяжёлой массой. Звуки доносились слева — голоса. Говорили на незнакомом языке, негромко, лениво, где-то в десяти шагах от него, скрытые пеленой поднимающегося от земли тумана. Молчун услышал, как чавкает грязь под их ногами — влажно, тяжело, с каждым шагом. Они шли не торопясь, и вдруг остановились. Смех — гулкий, сытый, довольный. Выстрел. И снова смех, уже увереннее.
Наёмники, — догадка ударила в затылок. — Раненых добивают.
Он пошарил руками по земле. Пальцы скользили по мокрой жиже, натыкались на комья и камни, но автомат не находился. Повернул голову направо — оружие лежало в полуметре, наполовину утонув в грязи. Попытался дотянуться, с усилием переворачиваясь на правый бок. Тело как будто одеревенело: мышцы отказывались слушаться, каждый позвонок ныл глухой, ноющей болью. Раскачиваясь, пересиливая тяжесть, он всё же лёг на бок и кончиками пальцев нащупал ствол. Вытер с него налипшую грязь — холодный металл обжёг ладонь. Тихонько передёрнул затвор — сухой металлический лязг показался ему оглушительным. Лёжа, направил ствол на голоса.
Из белесой туманной пелены вышли двое. Говорили негромко, но отчётливо, и поглядывали по сторонам с ленивой настороженностью. Молчун приподнял ствол, упёрся прикладом в живот — так, чтобы не сбило отдачей, — и дал короткую очередь в одного, перенёс ствол — во второго. Оба рухнули молча, без крика, просто осели в грязь, как мешки с мокрой землёй. Из тумана донёсся встревоженный голос третьего — он что-то крикнул, и в голосе плескалась паника. Молчун выпустил очередь туда, на звук. Вскрик — и глухой шлепок тела в мокрую жижу. Наступила тишина. Только дождь шипел по траве и редкие капли стучали по обломкам брони.
Он попытался привстать — с трудом, но упёрся правым коленом в землю. Пахло сырой прелью, горелым металлом и чем-то сладковатым — кровью, смешанной с пороховой гарью. Он оглянулся. Вокруг, в раскисшей земле, валялись куски брони от БТРа — рваный металл, обгоревшие провода, осколки резины. Там, где он оставил Чаяна, никого не было. Только мокрый след, уходящий в сторону, и ни автомата, ни тела парня.

Надо выбираться, — решил Молчун. Взглянул в сторону окопов — оттуда не доносилось ни голосов, ни шума движения. Он уже начал разворачиваться, чтобы отползать, как взгляд зацепился за небольшой бугорок на чёрной раскисшей земле. Впереди остатков дымящегося БТРа, чуть левее. Всмотрелся — и понял: это тело. Чаян. Он припал к земле и пополз к нему, локти скользили по жидкой грязи, ноги упирались в скользкий грунт, но продвигался мучительно медленно.
Чаян лежал лицом вниз, сжимая в руках автомат. Рядом валялись два пустых рожка. Молчун понял, кто спас его от гранатомётчиков. Он перевернул Чаяна на спину — тело было тяжёлым, безжизненным, но всё ещё тёплым. Рукавом убрал с лица грязь. Осмотрел камуфляж в поисках крови, пробоин — но в сером, сумрачном свете, под мелким дождём, трудно было что-то разглядеть. Молчун дотронулся до шеи, нащупывая пульсирующую вену. Пальцы дрожали — от холода, от слабости, от страха, — и ему показалось, что под пальцами слабо, но бьётся кровь.
— Чаян, домой пошли, — прошептал он в лицо парню. Голос сорвался на хрип.
Идти сейчас по полю, в ста метрах от вражеского окопа, — смертельно. Молчун лёг на землю, левой рукой сжал автомат, правой взялся за ремень разноски Чаяна и пополз, подтаскивая тело за собой. Каждый метр давался с нечеловеческим усилием: локти скользили, ноги увязали в грязи, спина горела от напряжения. В голове всё ещё стояла тяжесть от контузии — иногда, когда он слишком сильно напрягался, боль молнией прошивала мозг от затылка до глаз, и перед глазами плыли чёрные пятна. Он остановился, тяжело дыша, чувствуя, как мокрый холод забирается под куртку, как липкая грязь набивается под ногти.

Оглянулся на опорник — и вовремя. Из окопа цепью вылезали наёмники. Настороженно поглядывая по сторонам, с автоматами наготове, они растянулись и двинулись к БТРам.
"Догонят. Не уйти", — пронеслось в голове.
Он отполз от Чаяна к обломкам БТРа, опёрся о броню — горячий ещё металл обжёг ладонь через мокрую ткань — и с трудом встал на ноги. Вынул рожок из автомата, посмотрел остаток патронов — на одну очередь, не больше. Достал из разноски заряженный рожок, положил рядом, на броню.
Дождь хлынул с новой силой — крупные, тяжёлые капли, и туман начал рассеиваться. Видимость улучшилась, и он увидел их: серые фигуры, медленно приближающиеся. Молчун прицелился и выпустил очередь по наёмникам. Услышал вскрики, увидел, как двое завалились. Остальные залегли, открыли ответный огонь — пули застучали по броне злым, визжащим роем, выбивая искры. Молчун присел за металлом, скинул пустой рожок — он глухо стукнулся о мокрую землю — и вставил новый, щёлкнув замком.
И вдруг с левой стороны — короткая очередь из автомата. Наша, калашниковская — сухая, чёткая, не похожая на приглушённое бормотание вражеских стволов. Следом — ещё одна с другой стороны. "Наши!" — понял Молчун, и в груди что-то дрогнуло, отпустило на мгновение. Наёмники перенесли огонь туда, на звуки, засуетились. Молчун выглянул из-за брони, дал очередь по лежащим, заметил, как они поползли назад, перевалились через бруствер и один за другим исчезли в окопе. Несколько тел осталось на поле. Он выпустил остатки патронов вдогонку по брустверу, закинул автомат на плечо и, пригнувшись, подбежал к Чаяну.
Тот лежал неподвижно, лицом к серому небу. Дождь смыл грязь с его лица — и оно, застывшее в напряжённой, почти счастливой улыбке, смотрело вверх. Казалось, он одобрял то, что сделал Молчун, что дал бой, что не сдался. Молчун оглянулся на поле, на окопы, откуда вот-вот мог начаться миномётный обстрел, и понял — надо уходить. Сейчас, немедленно, пока есть эта пауза. Он перехватил ремень Чаяна, снова лёг на землю, и пополз, подтаскивая его за собой, в сторону своих.
Молчун полз, подтягивая Чаяна за ремень разгрузки. Локти скользили по мокрой, чавкающей грязи — каждый рывок отдавался в плечах глухой, ноющей болью. Он слышал, как воздух со свистом вырывается из лёгких, как стучит в висках собственная кровь, и как где-то позади, на границе слуха, затихают последние очереди из «калашей».
"Или ребята погибли, или используют замешательство наёмников, чтобы уйти с линии огня", — мысль проскользнула холодом по затылку.
Он изменил направление, отползая влево, за остатки БТРа. В памяти всплыла карта, которую он рассматривал перед штурмом — там, левее, метров за сто, начиналась заминированная полоса, а за ней — непроходимое болото, примыкавшее краем к реке. Туда. Вдоль минного поля. Туда, где наёмники не сунутся. Решение пришло само собой, без раздумий — война научила его принимать их быстрее, чем он успеет испугаться.

Он полз, часто оглядываясь на разорванный БТР — его искореженная броня ещё дымилась, и этот дым, смешанный с мелкими каплями дождя, создавал дрожащую завесу, прикрывавшую его от окопов. Дождь теперь падал реже, но капли стали крупными, тяжёлыми — каждая шлёпалась о землю с глухим звуком, оставляя на грязи тёмные пятна. Туман прибило к земле, он рассеялся на редкие клочья, и видимость открылась — сквозь влажную пелену просматривалось поле далеко вперёд. Слишком далеко.
Он остановился, чтобы перевести дыхание. Грудь ходила ходуном, воздух врывался в лёгкие с хрипом — пахло сырой землёй, горелым порохом и ещё чем-то сладковато-тошнотворным, что он уже не раз вдыхал на поле боя. Развернулся, подполз к Чаяну. Протянул руку, коснулся мокрой, холодной шеи — пальцы дрожали от напряжения и холода. Пульса не было. Снова, вытерев пальцы о мокрую ткань, придавил вену сильнее — тишина. Только его собственные удары сердца отдавались в висках.
— Чаян… Чаян… — прошептал он, вцепившись в ворот куртки бойца. Пальцы судорожно сжимали промокшую, грязную разноску, и он вдруг прижался лицом к её мокрой ткани — к запаху пота, крови и сырого брезента, в котором смешались все запахи этого утра. — Чаян, не надо, не уходи…
От безысходности в груди поднялась ярость — глухая, звериная, бессильная. Он поднял голову, скользя взглядом по полю, пытаясь осмыслить происходящее. БТР, в котором он сидел, теперь покрылся белесым облачком пара — это дождевые капли испарялись на его горячей броне, создавая призрачное марево. БТР зетников продолжал чадить чёрной сажей от горящих колёс, а дальше горел искорёженный БТР с Егоровым и Алексом — огонь шипел, смешиваясь с дождём и издавая звук, похожий на шипение разъярённой змеи. Всё поле перед окопами было усеяно чёрными бугорками — тела штурмовиков, застывшие в тех позах, в которых их застала смерть. Где-то там, впереди, вдруг рванула короткая очередь из «калашникова» — сухой, хлёсткий звук, и Молчун вздрогнул: кто-то из раненых очнулся и дал последний бой. В ответ из окопа забормотали вражеские автоматы — глуше, с приглушённым эхом, потом наступила звенящая тишина, только дождь шелестел по мокрой траве.
Молчун вынул рожок из автомата — пуст. Запасного нет. Откинул оружие в сторону. Он остался без патронов, без надежды, но не без гнева. Глянул в сторону окопа — на бруствер вылезли четверо наёмников. Пригнувшись, они подбирались к тому месту, где только что стрелял штурмовик, автоматы наготове — Молчун слышал, как хлюпает грязь под их ногами, как они переговариваются гортанными голосами. Не доходя несколько шагов до тела погибшего штурмовика, они остановились, выпрямились, показывая друг другу на лежащее тело — жесты были ленивыми, почти скучающими. И в этот миг перед ними взметнулся сухой разрыв гранаты — ослепительная вспышка, удар, и земля встала дыбом. "Встретили ещё одну русскую матрёшку", — понял Молчун. Трое из них поднялись, отряхнулись, и Молчун услышал, как они матерятся на чужом языке, а затем длинными очередями изрешетили тело погибшего. Потом они подхватили четвёртого за ноги и потащили к окопу — и по тому, как тело безвольно волочилось по грязи, Молчун понял: одним наёмником на этой земле стало меньше.

Вернулся к Чаяну, снова взял его за ремень, пополз в сторону болота — вдоль минного поля, как и задумал. Прополз несколько метров — и вдруг воздух над головой прорезал тонкий, нарастающий свист. Миномёты. Разрывы ложились с методичной жестокостью, расстреливая поле. Каждый взрыв сотрясал землю, бросая в лицо комья мокрой грязи, окатывая запахом тола и горелой плоти. Разрывы приближались. Укрыться было негде — ни одной ложбинки, ни воронки, ни выступа. Только ровное, открытое поле, которое превращалось в ад.
Взрыв мины рванул в нескольких метрах — ударная волна толкнула его в спину, и одновременно в правом бедре и ниже колена обожгло горячими, впившимися осколками. Боль ударила током — такая резкая, что перед глазами взорвались искры. Молчун ткнулся лицом в грязную жижу чернозёма, застонав сквозь сжатые зубы. Грязь забила рот, запах сырой земли и пороховой гари смешался с железным привкусом крови, которая уже потекла по ноге, пропитывая ткань камуфляжа.
"Что ж вы, суки, в одно и то же место попадаете", — пронеслось в голове. Он уже был ранен в правое бедро раньше — и вот снова. Следующий разрыв упал метрах в двадцати, в том направлении, куда он полз, и земля вздыбилась фонтаном грязи. Разрывы ухали, то приближаясь, то удаляясь — как будто смерть примеривалась, прицеливалась, решала, когда нанести последний удар. Он чувствовал, как по бедру стекает тёплая липкая кровь, как холодеют пальцы на руках, как сознание начинает плыть — но он ещё слышал, как дождь стучит по броне, как где-то вдалеке бормочут вражеские автоматы, и как его собственное сердце бьётся с каждым ударом всё слабее, всё тише, словно прощаясь с этим миром. Но он не сдался. Он сжал зубы, ухватился за ремень Чаяна и снова пополз — вперёд, в сторону болота, туда, где можно было спрятаться, где наёмники не пойдут, где, возможно, ждала надежда. А может, только ещё одна воронка, в которую он упадёт и уже не встанет.

Глава 25. Воронка

Над полем зависла тишина. Такая глубокая, что в ушах звенело — высокий, тонкий гул, который не заглушал даже редкие капли дождя, мягко чмокавшие по сырой земле, по лужицам, по размокшей траве. Промокший камуфляж отяжелел, прилип к телу, не впитывая влагу — капли скатывались по бокам, по спине, по ногам мелкими холодными струйками, проникая под ткань, оставляя на коже липкий ледяной след. Молчун обессилел, замер, опустив голову на руки, чтобы лицо не касалось грязной жижи — запах сырой земли и пороховой гари смешался с металлическим привкусом крови на губах.
Отдышавшись, с усилием повернулся на левый бок. Каждое движение отдавалось в правой ноге тупой, ноющей пульсацией. Он потёр пальцы о мокрую ткань, счищая грязь, и осторожно коснулся раны на бедре. Кровь не вытекала — уже хорошо, не задета артерия. Под пальцами чувствовалась опухоль, горячая на ощупь вокруг входа осколка. Он слегка надавил — и резкая боль, как удар электротоком, полоснула по всей правой стороне, перехватив дыхание. Стиснув зубы до скрипа, переждал, дождался, пока боль отступит до глухого, постоянного нытья. Осколок, видимо, засел в мышце — при малейшем шевелении ногой боль возвращалась настойчивая, долгая, не отпускающая. Он оглядел затихшее поле. Никого — только догорающие, дымящиеся БТРы. От них тянуло гарью, горелой резиной и сладковатым, тошнотворным запахом, который уже не выветривался из ноздрей. Наёмники затаились в окопах, боясь даже высунуться над бруствером.

Это была новая, только сформированная рота наёмников-колумбийцев из иностранного легиона. Кто-то из них пришёл на войну за приключениями, кто-то — за лёгкими деньгами. Но в основном это были профи — те, кого называют псами войны. Первые гибли в первых же боях. Вторые, повоевавшие в разных странах, здесь, на славянской земле, впервые столкнулись с солдатами, которые, даже будучи ранеными, не просили пощады, а сражались до последнего патрона, до последнего вздоха, осознавая свою гибель. Для наёмников это была неправильная война. Они привыкли, что основная масса противника в случае смертельной опасности разбегается, бросает оружие или сдаётся. Иногда попадались фанатики-смертники или обдолбанные наркотиками солдаты. Но чтобы так воевали, как эти русские бойцы — смертельно раненые, понимающие неизбежность конца и всё равно стремящиеся уничтожить врага, — такого они не видели. Молчун усмехнулся горько, одними губами: "Да, русские умеют воевать. Достойно погибать на поле боя. Но вот в мирной жизни так и не научились достойно жить… А может, кто-то просто не позволяет…"
Он развернулся через левый бок, превозмогая боль, к Чаяну. Прикоснулся — снова, с необъяснимой надеждой, — пальцем к вене на шее. Кожа была холодной, влажной и пульса не было. Капли дождя стекали по лицу погибшего из-под ресниц, накапливались в уголках губ, проникая в полуоткрытый рот. Из-под каски торчал краешек балаклавы — мокрый, грязный. Молчун осторожно, словно боясь разбудить, потянул за этот краешек и закрыл лицо Чаяна. Ткань была холодной и скользкой от дождя. Он почувствовал, как к горлу подступает горячий ком, как глаза начинает жечь, — но сдержался, сглотнул горечь. Снова, преодолевая боль, развернулся, чтобы продолжать ползти. В нескольких метрах впереди виднелась воронка от мины — тёмный провал на серой, раскисшей земле. Он взялся за ремень разгрузки Чаяна, подтянул тело к себе. Плечо погибшего задело правую ногу Молчуна, и боль взорвалась — нестерпимая, режущая, загоняющая в беспомощность. Он отпустил ремень, уткнулся лицом в руку, пережидая новый приступ. Понял: далеко уползти не сможет. Силы покидали раненое тело. Голова кружилась от контузии, перед глазами плыли чёрные пятна. Тело Чаяна оставалось здесь, в открытом поле…
Решение пришло внезапно, как всегда на войне — коротко и без вариантов: доползти с телом до воронки, оставить Чаяна там. "Если доберусь до своих — попрошу командира зетников отправить эвакуационную команду", — решил Молчун. Иного выхода не было.

Сколько времени он полз до той воронки — не помнил. Долго. Очень долго. Один раз потерял сознание внезапно — просто провалился в чёрную пустоту, и очнулся уже не понимая, где он, что с ним происходит. Дождь в тот момент прекратился, подул ветер — влажный, пронизывающий, и холод пробрался под мокрую одежду, заставил тело сжаться, а сознание вернулось. До воронки оставалось совсем немного — четыре рывка, четыре раза он подтянул к себе тело Чаяна, и вот, наконец, край воронки. Усталость, слабость заставили его обмякнуть, замереть без движения, прижавшись щекой к мокрой траве. Он провалился в полузабытье — сколько оно длилось, не осознавал. Очнулся снова, опять не сразу поняв, где он, что с ним. Пошевелился — резкая боль в бедре привела в сознание, словно удар кнута.
Он посмотрел на край воронки, оглянулся на тело Чаяна, соображая, как затащить его внутрь. И в этот момент заметил на краю окопа зеркальный блик — зрачок оптического прицела или бинокля. Мелькнул и исчез. Снайпер — или наблюдатель. Мгновенно собравшись, напрягшись всем телом, он столкнул тело Чаяна в воронку и сам скатился следом, застонав от нестерпимой боли, ударившись раненой ногой о склон. Буквально через секунды с той стороны застрочил крупнокалиберный пулемёт — глухие, тяжёлые удары, от которых вздрагивала земля. Пули впивались в край воронки, поднимая фонтаны грязи, ошмётки земли падали на них, засыпая лица. Пулемётчик прочесал всё вокруг, и Молчун чувствовал, как вибрация от ударов передаётся через грунт в его тело, в кости, в позвоночник. Потом пулемёт смолк — и наступила звенящая тишина.

Молчун окинул взглядом воронку. Мина разорвалась на склоне большой воронки от артиллерийского снаряда — случилось это давно, судя по скопившейся на дне воде, тёмной, почти чёрной, с маслянистой плёнкой. Чаян лежал лицом вниз, раскинув руки, словно обнимал эту мокрую, грязную землю. Молчун подполз к нему, перевернул на спину. Балаклава задралась, обнажив острые, юношеские скулы. Молчун поправил ткань, снова закрыв всё лицо. Затем расстегнул нагрудный карман Чаяна, достал пакет с документами. Сложенный лист бумаги выпал следом. Молчун заметил, но не стал подбирать сразу — сначала засунул документы в свой боковой карман, чувствуя, как влажная бумага холодит грудь. Отцепил от ремня разгрузки Чаяна гранату РГД-5 — и засунул к себе в накладной карман: "Если что — устрою гадам русский сувенир… Как Север". Он нащупал свою гранату в другом кармане — металл был холодным, шершавым, успокаивающе тяжёлым. Он откинулся на спину, давая телу передышку, собираясь с силами, обдумывая, как выбираться дальше. Взгляд зацепился за мятый, сложенный листок, всё ещё лежащий у тела Чаяна. Протянул руку, подобрал его, развернул — это было письмо. Написано красивыми, округлыми, почти детскими буквами, крупно и наклонно, словно торопились или волновались:
«Здравствуй, милая Айгуль!
Долго не решался написать тебе и наконец решился. Хотел позвонить, но здесь редко разрешают, и всего две минуты дают на разговор. Потом вспомнил, что не знаю номер твоего телефона. Я часто вспоминаю, как ты поцеловала меня на проводах и прошептала, что будешь ждать. Милая Айгуль, я только здесь понял, как давно и сильно тебя люблю. Когда ты приходила к нам домой, к сестрёнке, я всегда долго смотрел на тебя, встречал твой взгляд, и у меня замирало сердце. Замечал, как ты смущалась, и тогда выходил во двор нарубить дрова или ещё что-нибудь сделать. Айгуль, ты очень красивая и умная. Я понимаю, мне уже почти двадцать два, а ты десятиклассница. Я уже, наверное, старый для тебя. И не должен тебе такое писать, но всё равно напишу. Я иногда представляю себе, как мы поженимся, и у нас будут девочка и мальчик. Прости, Айгуль, пока заканчиваю, потом допишу. Мы выдвигаемся на позицию перед боем».
Молчун сложил лист дрожащими пальцами — он чувствовал, что бумага шершавая и влажная, что буквы расплываются от дождя, — и аккуратно положил в карман, рядом с документами. Горло сдавило, перед глазами всё поплыло, но слёз не было — только сухая, жгучая горечь, от которой хотелось завыть. Он закрыл глаза на мгновение, чтобы переждать, чтобы собраться. И в этот момент за спиной, где-то на склоне воронки, раздался приглушённый стон… и комья земли осыпались по склону, шурша и шлёпаясь о мокрую грязь.

Глава 26. Воронка. Встреча

Первая мысль — короткая, как удар: "Раненый… Штурмовик…". Молчун, превозмогая боль в бедре, развернулся и подполз к краю минной воронки. Каждое движение отдавалось в ноге глухой, пульсирующей тяжестью, и влажная земля холодила ладони, приставала к пальцам. Он заглянул вниз в большую воронку от артиллерийского снаряда. На склоне на спине лежал боец — колени подтянуты к животу, поза застывшая, безвольная. Глаза закрыты, лицо даже в сумрачном свете дождливого дня было заметно белее грязи, что покрывала его щёки. Руки безвольно покоились на коленях, и Молчун заметил шеврон на левом рукаве — жёлто-голубой флаг. С досадой, с глухим раздражением, которое тут же сменилось усталостью, он подумал: "Тебя только здесь не хватало. И что с тобой делать?!"
Раненый внезапно открыл глаза. В них плескалась муть — полуобморок, потерянность, попытка сфокусироваться. Он долго всматривался в лицо Молчуна, соображая, кто перед ним. Дождь смыл грязь с каски Молчуна — и на фоне тёмной земли чётко выделялся красный скотч, метка российских штурмовиков. Молчун увидел, как рука раненого медленно поднялась с колена, сжимая пистолет; пальцы дрожали на курке. Молчун резко отпрянул, скатившись вниз по склону, и нашарил в кармане разноски гранату Чаяна — холодный, шершавый металл, знакомо-тяжёлый. "Придётся убрать его, чтобы не мешал при отходе", — мелькнуло в голове. Он сжал РГД в правой ладони, левой уже потянул за кольцо, но что-то остановило. Какая-то тонкая, почти животная пауза. Он выждал минуту, другую — выстрела не последовало. Снова настороженно выглянул из-за края. Раненый полулежал в прежней позе, глаза снова закрыты, пистолет на колене. Услышав шорох мокрой земли под локтями Молчуна, он открыл глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на усталую покорность.
Молчун высунул руку с гранатой, показывая её. Раненый едва заметно кивнул, скривил губы в усмешке — жёсткой, нервной, и дрожащей рукой откинул пистолет в сторону. Он упал на мокрую грязь с глухим шлепком. Взгляд Молчуна скользнул по оружию и зацепился за чёрный бинокль, лежащий рядом. "Разведчик", — решил он.
— Кидай… быстрей… — слабым, почти беззвучным голосом произнёс раненый. Молчун убрал руку с гранатой.
— Сам почему не стреляешь? — спросил он.
Раненый снова скривил губы — та же нервная усмешка, теперь с ноткой отчаяния. — Промахнусь. Сил нет… Внутри горит… Добей меня…
Подумав, Молчун, морщась от боли, сполз по склону минной воронки в большую, к раненому. Грязь чавкала под ним, запах сырой земли и пороховой гари смешивался с кислым, металлическим запахом крови — свежей, горячей. Он подполз ближе, остановился, разглядывая лицо украинца.
— Разведчик? — спросил он.
Тот мотнул головой, насколько позволяли силы:
— Нет. Из дозора. Ночью, при ротации оставили. Суки. Когда с напарником возвращались, вы в штурм пошли. Эти гады из окопа ударили по нам из пулемёта. Напарника — сразу, насмерть. Меня ранило. Думал отсидеться здесь. А тут мина прилетела. Второй раз зацепило. Кажется, добили…
Каждое слово давалось ему с хрипом, с зубовным скрежетом, через приступы внутренней боли, от которой он вздрагивал всем телом. Молчун понял: ранение смертельное. Он нашарил у себя на поясе подсумок с аптечкой, расстегнул молнию — она скрипнула, — и на ощупь, пальцами, привыкшими к металлу и инструментам, отыскал шприц с обезболивающим. Ампула была прохладной, стеклянной, и он сломал наконечник с сухим треском. Подполз ближе, занося иглу. Раненый взглянул на шприц, потом на Молчуна, и прошептал обессиленно:
— Тебе самому пригодится…
Молчун ничего не ответил. Он коротко, резко воткнул иглу выше колена раненому — тот вздрогнул, тело на мгновение окаменело, потом обмякло, ноги судорожно выпрямились и безвольно сползли по склону. Молчун, прикусив губу от боли в собственном бедре, улёгся на спину рядом с раненым. Грудь тяжело вздымалась. Он чувствовал, как по вискам стекают капли дождя, смешанные с потом. Серое небо над ними стало светлеть — тучи рассеивались, гонимые ветром, и в редких прогалинах проступала холодная синева. День вступал в свои права. Молчун закрыл глаза — и провалился в забытьё.

В его воспалённом сознании, сквозь гул и тяжесть, всплыла картина солнечного дня. Он стоит перед Варварой, она вкладывает ему в руку иконку, губы шепчут: «Ты только позвони. Обязательно позвони!» — голос её звенит, как колокольчик, и пахнет от неё духами, и он хочет что-то сказать, но картинка тает, сменяясь другой. Он сидит на стуле, перед ним на маленьком стульчике — белокурая девчушка, смеющаяся, с ямочками на щеках, и звонко говорит: «Папа, прочитай мне книжку!» Он берёт из её рук книгу — и замечает, что это не детская, а толстая, в старинном кожаном переплёте, с позолоченным крестом на обложке. Он пытал открыть рот, сказать что-то — и очнулся от толчка в плечо.
— Ты живой?! Очнись! — голос незнакомый, хриплый, с акцентом.
Молчун повернул голову налево — лицо раненого, серое, мокрое, с каплями дождя на ресницах. — Живой, — прохрипел он.
— Ты во сне застонал, потом захрипел и замер. Я и подумал: «Всё! Душа твоя на небесах!» — раненый усмехнулся, но усмешка вышла болезненной.
— Сам-то как? — спросил Молчун.
— Полегче немного… Всё равно горит внутри.
Помолчали. Только дождь шелестел по мокрой земле, и где-то далеко, у самого горизонта, глухо ухнул разрыв. Молчун прикоснулся к ране на бедре. Пальцы нащупали горячую, тугую опухоль, и боль полыхнула так, что он застонал сквозь зубы. "Хреново, если воспалится…", — пронеслось в голове. Раненый пошарил под лёгким бронежилетом, щёлкнул невидимой застёжкой и протянул Молчуну аптечку. Молчун взял — пластик был гладким, тёплым от тела, расстегнул молнию, раскрыл.
— Натовская, — произнёс раненый.
Внутри — ножницы, бинт, флакон с прозрачной жидкостью. Молчун показал флакон раненому:
— От воспаления?
— Поможет, — кивнул тот.
Молчун сел, скривившись от боли, и ножницами разрезал штанину над раной — лезвия вошли в мокрую ткань с хрустом. Он работал осторожно, чтобы не коснуться распухшей покрасневшей кожи, которая горела даже от движения воздуха. Раздвинув края разреза, он открутил пробку с флакона — запах спирта и йода ударил в нос, — и полил жидкость на рану. И тут же взвыл, запрокинув голову: боль оказалась нестерпимой — словно раскалённый прут воткнули внутрь, прожигая мышцу до кости. Он сжал зубы, чувствуя, как по спине пробегают судороги.
— Приложи сверху, — услышал голос раненого, и тот подал ему ватный пластырь из аптечки. Молчун наложил пластырь, который крепился на липучках к коже, прикрыл разрезанной штаниной и поверх намотал бинт, туго, с натягом. Когда он закончил, обессиленно откинулся на склон — спина коснулась холодной, мокрой земли, и холод проник сквозь камуфляж, смешиваясь с горячим потом на лбу. Рана утихла, превратившись в тягучее, ноющее тепло.
Отлежавшись, он повернулся к раненому:
— Сейчас твою рану обработаем.
Тот покачал головой, голос был тихим, почти безжизненным:
— Не поможет. Мне уже ничего не поможет.
— Поможет, не поможет, а рану надо обработать, — настаивал Молчун. — С чего ты собрался помирать? Тебе же лучше стало.
Раненый молчал. Потом дрожащей от слабости рукой достал из нагрудного кармана фотографию — уголок карточки был влажным, бумага чуть размокла, — протянул Молчуну. Тот взял, повернул к свету. Яркий солнечный день, парк, зелень; раненый в белой рубашке, улыбается, на руках — девчушка годика три. Рядом стоит молодая женщина, держит на руках спящего младенца.
— Это моя Олеся, жена, — сказал раненый, и голос его дрогнул. — На руках у меня старшая, Оксана. Младшая, Наталка, спит. В прошлом году фотографировались. Гуляли в парке. Это наш город.
— Красивые, — сказал Молчун, возвращая фото. Запах мокрой бумаги, чернил и чего-то тёплого, почти родного, смешался с сыростью воронки. — А ты помирать собрался. Тебя как звать?
— Тарас, — ответил раненый, сглатывая подступивший ком.
— Меня Денис, — представился Молчун. — Мы с тобой, Тарас, ещё пиво попьём — и во Львове, и в Москве.
Тарас криво усмехнулся, но глаза остались пустыми.
— Денис, я не выживу… А мучиться от боли уже сил нет… Два раза приставлял дуло к виску… Как вспомню про них — не могу курок нажать… Помоги. Оставь меня здесь… Иди… Мне уже ничего не поможет…
Он кивнул на пистолет, лежащий в грязи. Голос его был ровным, без истерики, только в конце сорвался на хрип, и Молчун услышал, как где-то в груди Тараса булькает что-то влажное.
Молчун перевёл взгляд с пистолета на лицо украинца, на мокрую фотографию, которую тот сжимал в пальцах, — и тишина повисла над воронкой, нарушаемая только шелестом дождя и далёким, уже почти нереальным гулом войны.

Глава 27. Воронка. Выстрел

Молчун успел подумать, что Тарас затих навсегда, — как вдруг тот захрипел. Хрип был влажный, булькающий, словно в груди что-то рвалось и захлёбывалось кровью. Ноги судорожно задергались, осыпая с грязного склона комья мокрой земли, на губах выступила розовая пена, голова откинулась, вдавливаясь затылком в сырой, холодный склон, — и тело обмякло, вытянулось, замерло.
"Вот и все… — подумал Молчун. — Отмучился…"
Он перевёл взгляд на миномётную воронку, пытаясь разглядеть тело Чаяна, но отсюда, снизу, ничего не было видно — только край, заросший мокрой травой, и серое небо над ним. Решил подползти ближе к Тарасу, накрыть лицо чем-нибудь и вернуться в миномётную воронку. Упираясь локтями в мокрую землю, он пополз. Рана не тревожила резкой болью, как раньше, — просто обжигала бедро, когда он осторожно подтягивал правую ногу, оставляя в грязи влажный, тёмный след. Слабость разливалась по телу после каждого движения — руки дрожали, пальцы скользили по сырой траве, и каждый рывок давался с трудом, как сквозь густую, липкую вату. Когда он подполз к ногам Тараса и поднял голову, чтобы взглянуть на лицо, — Тарас открыл глаза. Помутневший, пустой взгляд медленно фокусировался на Молчуне, и в нём проступало узнавание.
— Денис… — еле слышно выговорил он, с усилием, каждое слово давалось ему через боль. — Ты убийца?..
Вопрос ошеломил Молчуна — не столько словами, сколько тем, что Тарас вообще очнулся, и тем, что в его голосе звучала не злоба, а что-то другое, почти детское, испуганное. Молчун мотнул головой:
— Нет…
— Бандит?.. Маньяк?.. — снова спросил Тарас, напрягая последние силы.
— Нет, — ответил Молчун. — Так похож на злодея?
Тарас помолчал, собираясь с силами, и выговорил, прерываясь:
— Нам говорили… если штурмовик… с красной отметиной… в плен не брать… Это из тюрьмы… Ты там был?..
— Да. Был, — подтвердил Молчун и добавил: — Там не все такие.
— Почему был там?.. — продолжал Тарас, через паузы, набираясь сил для каждого слова.
Молчун помолчал, думая, как ответить коротко, без долгого объяснения. Наконец спросил: — Знаешь, что такое беспредел?..
— Понимаю, — ответил Тарас, — по-нашему… это беззаконня…
— Беззаконня… со стороны полиции… — пояснил Молчун.
Тарас помолчал, переваривая. Потом произнёс, почти беззвучно:
— У нас… тоже бывает… Я думал, ты гранатой меня… А ты…
Он не договорил — обессиленный, откинулся назад и потерял сознание. Голова упала на плечо, дыхание стало поверхностным, едва заметным.
Молчун подполз ближе, подтянул к себе натовскую аптечку, которую Тарас бросил рядом. Пластик был влажным, скользким от дождя, и пахло от него лекарствами — спиртом, йодом, чем-то химическим, чужим. Он расстегнул молнию — она заедала, пришлось тянуть с усилием, — и принялся вынимать содержимое: пластырь с марлевой подкладкой, флакон с жидкостью, бинт. Склонился над телом Тараса, начал расстёгивать мокрый, тяжёлый камуфляж. Пальцы дрожали от холода и слабости, пуговицы не поддавались — он рванул ткань, услышав, как трещат нитки. Тарас вздрогнул всем телом, застонал и открыл глаза. Простонал еле слышно:
— Денис… не надо… не поможет…
Молчун промолчал, продолжая добираться до раны. Задрал куртку до короткого бронежилета. На белесом, почти прозрачном от потери крови теле Тараса, чуть сбоку от живота, зияла небольшая пулевая ранка — ровная, с ровным краем, из которой сочилась тонкая струйка крови. Чуть ниже — рваная, страшная рана от осколка мины: рваные края, почерневшая кожа вокруг, небольшой кровяной след. С другой стороны выходных отверстий не было. И пуля, и осколок застряли внутри. Молчун понял, почему Тарас так мучается: внутренние органы повреждены серьёзно, и шансов выжить — почти нет. Он приложил пластырь к осколочной ране, закрепил клейкой плёнкой к коже — та липко, холодно легла на тело, — опустил куртку, застегнул. Тарас взглянул на него с надеждой — слабой, почти угасшей, но всё ещё теплящейся:
— Выживу?.. Есть шанс?..
— Шанс есть всегда, — ответил Молчун. — Надо терпеть и верить…
Тарас застонал, закрыл глаза, затих, глядя в небо посветлевшими, чистыми глазами.

Тучи рассеялись, открывая бескрайнюю голубизну. Ватно-белые облака — небольшие, с лёгким серым налётом — плыли медленно, лениво, как будто войны не было вовсе. Откуда-то сбоку ярко светило солнце — тёплое осеннее, почти ласковое. Над полем боя, где ещё недавно свирепствовала смерть, стояла тишина — такая глубокая, что в ушах звенело.
Молчун лежал на спине и всматривался в это небо без всяких мыслей. Просто лежал и смотрел. Слышал, как редкие капли дождя падают на землю — редкие, почти невесомые. Чувствовал, как солнце греет лицо — мягко, обманчиво, как будто это мирное утро где-то далеко от войны. Услышав стон Тараса, он повернул голову. Тарас сел — с усилием, упираясь ногами в край воронки, шатаясь, — и подрагивающей рукой достал фотокарточку. Стал рассматривать родные лица, и по его щекам скатились редкие, крупные слезы — мокрые, горячие, оставляющие на грязной коже светлые дорожки.
— Денис, — окликнул он. Заметив, что Молчун смотрит на него, протянул ему фото дрожащей рукой. — Возьми…
— Зачем? — спросил Молчун, принимая фотографию. Бумага была влажной от дождя и слёз, на ощупь — мягкой, почти распадающейся.
— Я тебе верю… Денис… Там, на другой стороне, адрес… Напиши им, как мы с тобой встретились… Как… — Тарас замолчал, голос его сорвался, слезы потекли по щекам сильнее. Он вздрогнул всем телом, чуть заметно вдохнул и выговорил: — Наши напишут… без вести пропал… Будут ждать… страдать…
Молчун молчал. Хотел подбодрить, обнадежить, но слова застревали в горле. Он сжал фотографию в пальцах — и вдруг понял, что в груди, где-то глубоко, что-то оборвалось. Он молчал.
— Там внизу, возле автомата, подсумок… с водой… Еда там… — тихо сказал Тарас, и голос его звучал уже почти ровно, как будто он принял решение. Молчун кивнул, развернулся и пополз к подсумку. Метра три-четыре — недалеко. Сползать вниз было не трудно, правую ногу почти не напрягал, рана лишь изредка болезненно торкала — глухо, но терпимо. Он ухватил рукой лямку подсумка — кожаная, мокрая, скользкая, — и подумал: надо прихватить и автомат, лежащий рядом.
И в этот момент за спиной раздался выстрел. Короткий, сухой — Молчун никогда не перепутал бы его ни с чем. Он замер. Не обернулся сразу. Секунда — и он понял, что случилось. Он медленно повернулся. Тарас лежал на спине. Голова была запрокинута, на груди застыла его рука. Молчун не стал смотреть. Он знал всё.
— Тарас… Тарас… — прошептал он, уткнувшись лицом в руку. Так и лежал он, шепча сквозь слёзы, которые текли по лицу, смешиваясь с грязью и дождём:
— Север… командир… Алекс… Чаян…

Он не помнит, сколько так пролежал. Как во сне дополз до тела Тараса — мокрого, тяжёлого, ещё тёплого, — снял с себя шапочку и закрыл лицо. Потом пополз в миномётную воронку, к Чаяну. Земля была холодной, скользкой, и каждый сантиметр давался с мукой. Там он пролежал до темноты — в каком-то полузабытье. Иногда, очнувшись, делал из фляги глоток воды — тёплой, с металлическим привкусом, пахнущей резиной, — и снова проваливался в забытьё. Ночная прохлада — влажная, пронизывающая — привела его в чувство. Он с трудом выполз из воронки, локти скользили по мокрой траве, пальцы цеплялись за кочки — и пополз в ночную темноту, подальше от окопов, к своим. Иногда, обессилев, он терял сознание — просто проваливался в черноту, и, очнувшись, продолжал ползти, упираясь локтями, цепляясь пальцами за холодную мокрую землю. Очнувшись в очередной раз, понял, что его несут на носилках. Он попытался застонать, но из горла вырвался лишь хрип. Зашарил рукой по груди, отыскивая гранату. Из темноты донёсся голос — хриплый, усталый, но свой:
— Свои, брат! Свои! Не дергайся!..
Молчун разжал пальцы. Сознание уплывало, но он слышал, как вокруг него засуетились люди, как скрипят носилки, как где-то рядом тяжело дышит санитар. И на губах — солёный вкус слёз, смешанных с дождём и грязью. Он закрыл глаза и позволил себе уйти в темноту — зная, что его несут свои.

Глава 28. Молчун

1. Роддом
Позывной "Молчун" Денис Владимиров получил ещё в роддоме. Мать, отказавшись от него, попросила назвать мальчика Денисом — больше ничего. Просто имя, как номер на койке, как бирка на руке. И ушла в майский день, когда за окнами цвела сирень, а в воздухе стояла та особенная, щемящая свежесть, которая бывает только перед долгим летом. Ушла — и не оглянулась. Или оглянулась, но Денису об этом никто не рассказал.
От прочих младенцев он отличался странным достоинством: почти всегда молчал. Не плакал, не кряхтел, не требовал внимания — только изредка издавал короткие, скупые звуки, ворочаясь в казённых пелёнках, пропахших кипячёным молоком и стерилизацией. «Это наш Молчун», — сказала пожилая санитарка при передаче в дом ребёнка. Она работала в роддоме тридцать лет и видела сотни младенцев — крикливых, спокойных, больных, здоровых, — но такого помнила впервые. — Со слухом и голосом полный порядок, врачи проверяли. А молчит. Чудно;.
Так и пошло. Детдом. Казённые кровати, казённые завтраки, казённые улыбки воспитательниц, которые менялись каждый год, как времена года.

2. Юность
Потом ПТУ на автослесаря — там же права, первая любовь к металлу, первое понимание, что двигатель честнее людей: если стучит — значит, сломался, если молчит — значит, работает.
Работа на ЗИЛе — огромном, проржавевшем заводе, где время текло медленнее, чем на воле. Увольнение — потому что не сошёлся характером с начальником, который требовал подписывать бумажки о «выполненных работах», которых никто не делал.
Политехнический институт — вечерний, с красным дипломом, который он так и не получил. Спортклуб — дзюдо, самбо, железо, которое не предаёт. Ночные разгрузки вагонов с яблоками и гречкой — за наличные, без налога, без вопросов. Приличная одежда — джинсы, куртка, ботинки, всё купленное на те самые ночные смены. Нормальная еда — не тушёнка из посылок, а свежее мясо, овощи, чай с бергамотом.
Девушки ценили в нём основательность. Он не говорил лишнего, не суетился, не пытался произвести впечатление — просто был рядом. Надёжно, как старый двигатель, который заводится с пол-оборота в любые морозы. Сам он, как большинство детдомовцев, мечтал о семье: двое, а лучше трое детей, и чтобы непременно дочка — беленькая, на коленях, смеётся. Снилось ему это часто. И всякий раз в одном и том же варианте: тёплый вечер, комната с книжными полками от пола до потолка, на столе — чайник с заваркой, а на ковре — девочка с косичками. Он сидит в кресле, читает ей вслух какую-то книгу, и она засыпает у него на руках. А он не шевелится, боится разбудить. И на душе у него — тишина. Не та тяжёлая, бетонная, а другая — живая, тёплая, как майское утро.

3. Чечня
После второго курса — армия. Не короткая, годичная, о которой мечтают студенты, чтобы «отстреляться и забыть», — а настоящая, честная, с десантом, сержантской школой, разведротой и полигоном спецназа, где из людей выковывают то, что потом называют «человеком войны». Чечня. Арабские наёмники — их он запомнил особенно: чужие лица, чужие деньги, чужая война. Два лёгких ранения — царапины, которые зажили быстрее, чем психологические шрамы. Медаль «За отвагу» — маленький кусочек металла, который для одних был поводом для гордости, а для него — напоминанием о том, как один его друг истекал кровью на грязной земле и просил: «Молчун, скажи маме, что я…». Он не сказал. Не смог. Мать того парня умерла от инфаркта за три дня до похорон, так и не узнав, что сын лежит в цинковом гробу. А может, и узнала — сердцем, тем самым, которое не обманешь.
Вернулся, восстановился в институте. Общага — комната на четверых, где пахло носками, дешёвыми сигаретами и молодостью. Подработки — разгрузки, охрана, ремонт машин в гараже у знакомого. Мечты — всё те же: дочка, кресло, книжки.
Летняя сессия была на носу — два экзамена, четвёртый курс и практика на том самом автопредприятии, где он когда-то работал и откуда уволился. Он уже договорился с мастером, уже присматривал комнату в съёмной квартире — недорогую, но отдельную, чтобы можно было готовиться к экзаменам в тишине.

4. Тот вечер
В тот вечер он засиделся в городской библиотеке до закрытия. Возвращался с однокурсницей Настей — тихой девочкой в очках, которая так же, как он, предпочитала читальный зал шумным компаниям. Они вместе готовились к экзамену — зубрили даты, имена, события, которые через несколько лет покажутся им такими же далёкими, как древний Рим. Был конец мая, когда вечера уже по-летнему теплы, но в воздухе ещё держится та прозрачная свежесть, какая бывает только перед большим зноем.
С проспекта они свернули на аллею городского парка. Здесь было тише. Птицы перекликались вполголоса перед сном. Из динамиков на столбах лилась безымянная попса. Где-то впереди смеялись девчонки — звонко, беззаботно, так, как смеются только в двадцать лет.
— Я этот билет, — говорила Настя, — уже в третий раз перечитываю. И всё равно чувствую — подвох будет. Ненавижу индустриализацию.
— Будет, — согласился Денис. — Как без подвоха.
И усмехнулся — коротко, по-своему. И в этот момент из-за деревьев вышли трое. Серая форма, резиновые дубинки на поясах, лица без особого выражения — не злые, не добрые, просто уставшие после смены и готовые сорвать эту усталость на первом, кто попадётся под руку.
— Откуда, куда? — спросил сержант с двумя лычками. В его голосе не было ни злобы, ни интереса — так спрашивают, когда давно всё решили, но процедура требует соблюсти хотя бы видимость разговора. Настя растерянно моргнула. Поправила очки. Денис успел заметить ухмылки тех двоих, что держались чуть сзади, и сразу понял: разговора не получится. Не потому, что он плохой переговорщик. А потому, что они не собирались разговаривать.
— Из библиотеки. В общежитие, — кивнул он в конец аллеи, туда, где за деревьями угадывались огни студгородка.
— Студенты?
— Да-да! — Настя заторопилась, полезла в сумочку, вытащила студенческий — синюю книжечку с фотографией, на которой она улыбалась неуверенно и мило.
Сержант посмотрел её студенческий, вернул небрежно, как возвращают чек в магазине, когда покупка не понравилась. Денис переложил пакет с книгами в левую руку вместе со снятым пиджаком — вечер был тёплым, но не настолько, чтобы ходить в одной рубашке, — правой начал шарить по карманам. Тот, что стоял позади, хмыкнул. Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь:
— Какой он студент? Вы посмотрите на него — здоровый, руки как лопаты. Тоже мне, интеллигент нашёлся. Бедная девочка решила подработать, вот он её в кусты и ведёт. Пиджак снял, приготовил. Место выбирают.
Настя растерянно моргнула. Денис переложил пакет с книгами в левую руку, правой начал шарить по карманам.
— Думай, что говоришь, — ровно сказал Денис, доставая студенческий. Голос его был спокоен — так говорят люди, которые уже всё поняли и теперь просто наблюдают, как разворачивается неизбежное.
— Ты меня учить? — скрипучий шагнул вперёд, и в его глазах загорелся тот нездоровый огонёк, который Денис уже видел в Чечне — перед тем, как начиналась стрельба.
Удар резиновой дубинкой в грудь пришёлся неожиданно — хотя куда уж неожиданней? Денис отбил его рефлекторно: рука сама пошла в сторону, как учили в спортклубе, как учили в разведроте — блок, уклон, контратака. Но не успел. Тут же согнулся, не успев вдохнуть: сержант ткнул его в солнечное сплетение — коротко, профессионально, без замаха — так бьют в живот по-настоящему, не для кино. А сверху, по затылку, добавил третий — просто для острастки, для веса. Сквозь звон в ушах он услышал крик Насти. Удары ещё приходились по телу — по рёбрам, по почкам, по спине — тупо, уже без боли, потому что боль перекрылась шоком. И темнота — мягкая, тёплая, обещающая покой.
Очнулся от милицейской сирены. Голова гудела так, что тошнота подступала к горлу, и во рту был вкус крови — из разбитой губы, из лопнувшей десны. Сине-красная мигалка мелькала над ним, как испорченная новогодняя гирлянда, освещая то лицо склонившейся над ним Насти, то серые лица тех, кто его бил, то асфальт, на котором он лежал. Кто-то плакал рядом. Настя. Она трясла его за плечо, звала по имени, и в голосе её было столько отчаяния, сколько не бывает даже на похоронах.
— Денис… живой… Денис, не умирай, пожалуйста…
— Очнулся, — сказал чей-то равнодушный голос сверху. — Грузите. Его подняли — двое, за локти, грубо, как поднимают мешок с картошкой. Сунули в руки пиджак — грязный, порванный на плече, — поволокли к "бобику" с решётками на окнах. Боковым зрением он увидел, как один из милиционеров — молодой, с прыщавым лицом — взял Настю за локоть. Вежливо, даже почти нежно, как берут за руку девушку на танцах.
— Там его студенческий остался! — дёрнулась она, пытаясь вырваться. — На земле, под деревом! Я его видела!
— Спокойно! — рявкнули на неё. — Сейчас наручники надену, успокоишься.
— Не нужен ему студенческий, — весело сказал сержант, который бил первым. Он стоял, прислонившись к дереву, и закуривал — с наслаждением, с чувством, с расстановкой. — Отучился уже твой студент. Навсегда отучился.

Денис не помнил, как его завели в дежурку. Помнил только запах — хлорка, дешёвый табак, несвежее бельё. Обыск — руки на стену, карманы вывернуты, мелочь и ключи на стол. Камера — железная дверь с глазком, нары в два яруса, серые стены, серый пол, серое небо за решёткой. Двое мужиков бомжеватого вида на нарах покосились на новичка, но ничего не сказали. Один спал, свесив руку до пола и похрапывая с присвистом. Второй — лысый, с татуировкой на шее — долго смотрел на Дениса, потом отвернулся к стене. Денис лёг, подложив пиджак под голову — другого удобства не предвиделось. И провалялся в бреду до утра: боль в рёбрах, тошнота, сухость во рту и какие-то обрывки лиц, голосов, событий, которые не складывались в единую картину.
Разбудил толчок в ногу. Сапогом, грубо, без предупреждения.
— Вставай, пьянь! На выход!
По коридору он шёл шатаясь, опирался о стену — та была холодной, шершавой, в пятнах какой-то въевшейся грязи. Милиционер — тот самый, прыщавый, — подталкивал дубинкой в спину лениво, как пастух сонную корову, которая не спешит на бойню. В конце коридора — дверь, стул у шкафа, стол, графин с мутной водой. На стене — портрет президента, уже старого образца, выгоревший на солнце. И запах — тот же, что и везде: хлорка, табак, безнадёга.
— Дежурный следователь, капитан Данилов. — Человек за столом был молод, лет тридцати, с быстрыми, цепкими глазами и короткой стрижкой. — Задержаны за нарушение общественного порядка и нападение на сотрудников. Можете написать объяснительную?
— Нет.
— "Нет" — это не объяснительная, — улыбнулся следователь. Улыбка у него была быстрая и такая же обязательная, как галстук при сером костюме. — Фамилия, имя, отчество? Для протокола.
Денис молчал. Смотрел в глаза следователю — так, как умеют смотреть только люди, которые уже ничего не боятся, потому что худшее уже случилось.
— В молчанку играешь? Зря. — Следователь перестал улыбаться. — Твоя подруга уже всё назвала. Адрес, телефон, институт, курс. Так что, либо ты говоришь сам, либо я записываю то, что мне уже известно, и ты подписываешь. Выбор невелик. Денис молчал. Когда зашёл конвойный — тот же прыщавый, — Денис сказал, глядя ему прямо в глаза, чётко, по слогам, как отрезал:
— Вы все здесь такие.
— Какие? — не понял конвойный.
— Сволочи.
Конвойный толкнул его в спину — беззлобно, по привычке, как толкают дверь, которая плохо закрывается. Денис шагнул вперёд, удержался на ногах, не упал. И подумал: «Хоть этому научили — падать не больно, больно вставать».
Через четыре дня — тюрьма. СИЗО, камера на десять человек, запах мочи и кипятка. Ещё через два месяца — суд.

Судья оказался человеком с чувством юмора. В его кабинете пахло дорогим табаком и кожей — там, где заседали, пахло иначе: формальдегидом, страхом, потом. Справка о невиновности Насти, которую принёс адвокат, его позабавила.
— Приберегите, девушка, на свадьбу, — посоветовал он, возвращая бумагу адвокату, даже не взглянув на неё. И огласил приговор: шесть лет строгого режима Денису, два года условно Насте.
Прокурор, грузный мужчина с заплывшими глазами, просил восемь и два реальных. Так что адвокат — скользкий вертлявый мужичок в дешёвом пиджаке — даже не возражал, только кивал в такт каждому слову судьи, как китайский болванчик. Денис смотрел на них обоих и думал: «А ведь они знают. Всё знают. Им просто всё равно».
Не помогли ни характеристики из института, с работы — «добросовестный, исполнительный, зарекомендовал себя с положительной стороны», — ни медаль «За отвагу», которую Денис надел на суд в надежде, что этот маленький кусочек металла скажет больше, чем любые слова. Судья их видел, вертел в руках, даже прочитал удостоверение к медали — и вернул адвокату. Видимо, счёл несущественными деталями. Такими же несущественными, как показания свидетелей, как справка о побоях, как всё, что не вписывалось в простую и удобную картину: «пьяный студент напал на сотрудников».
Мать Насти плакала в зале. Сам Денис не плакал. Он сидел прямо, смотрел перед собой и молчал — привычно, как умел с самого детства. Потом, уже в камере, он написал Насте письмо — короткое, в три строчки: «Не вини себя. Всё нормально. Забудь меня». И разорвал его. Не отправил. Потому что, зачем? Она и так уже всё решила. Из её письма, которое пришло через месяц, он узнал: её исключили из института. «За аморальное поведение», так и написали в приказе. Она выходит замуж и уезжает на Север — в какой-то город, название которого он не запомнил. Прислала ещё посылку — тушёнку, печенье, тёплые носки, пачку чёрного чая. И три письма — длинных, сбивчивых, полных извинений, сожалений и обещаний «навещать, обязательно навещать, как только устроюсь». В последнем письме — ни строчки о прошлом. Только погода, работа, муж. И постскриптум: «Ты меня прости. Так лучше для всех». Денис не ответил. Спрятал письма в тумбочку, под наволочку, и больше никогда их не перечитывал.

5. Зона

Этап. Пермский край, лесная глушь. Колония строгого режима, обнесённая тремя рядами колючей проволоки. Дениса определили в ремонтные мастерские. Он чинил двигатели с закрытыми глазами, на слух, на запах, на ту особенную интуицию, которую не купишь.
На зоне он жил сам по себе. Не лез в чужие разборки, не дружил с авторитетами, не прислуживал блатным. Посылок с воли не получал — только те, от Насти, которые прекратились через два года. Он не обижался. Понимал.
А главное — три коротких правила, которые выучиваешь на зоне быстрее, чем таблицу умножения: НЕ ВЕРЬ. НЕ БОЙСЯ. НЕ ПРОСИ. Он не верил. Никому. Никогда. Даже Насте в её письмах. Он не боялся. Не потому, что был храбрее других — просто бояться было некогда и незачем. Страх — роскошь для тех, у кого есть что терять. А у него не было ничего, кроме себя самого. И он не просил. Ни у кого. Никогда.

6. Схватка

Этот день с утра не задался. Погода стояла мерзкая — леденящий ветер с каплями дождя и жёсткими горошинами града. Утренняя перекличка на плацу затянулась почти на час. Развод в рабочую зону шёл, как в замедленной киносъёмке — и зэки, и охрана промёрзли, нервничали, огрызались друг на друга.
Когда Молчун наконец зашёл в гараж, где ремонтировали зоновскую автотехнику с лесоповала, его встретило тепло. Это зэки, пришедшие раньше, растопили печи-бочки дровами. Двое пилили ручной пилой сухой ствол сосны, третий колол чурки. Высокий, худой, с трудом замахивался тяжёлым колуном — четыре, пять раз бил по одному чурбаку, пока тот наконец не поддавался. Пильщики посматривали на него с ехидными улыбками, не спеша тянули пилу. Этот, с колуном, был хорошим автоэлектриком, но дровосек из него вышел никудышный. Молчун, продрогший до костей, подошёл к нему, протянул руку к топорищу. Тот коротко кивнул:
— Привет.
Отдал колун. Молчун взялся за работу — каждый удар ложился точно, чурки раскалывались и разлетались в стороны. За несколько минут он расколол всё, что было напилено. Вернул колун, пошёл к шкафчику, где висела его промасленная спецовка. Жарко ему не стало, но разогрелся хорошо.
Он лежал под лесовозом, ремонтируя тягу сцепления, когда к машине подошли четверо. Заляпанные грязью сапоги подсказывали — это не работяги.
— Эй, Молчун, вылазь к нам! — крикнул один и присел, заглядывая под машину.
Молчун узнал его — сявка из кодлы Шрама. Не сказать, чтобы крутой авторитет, но тем не менее.
— Чего надо? — спросил Молчун, продолжая закручивать болт.
— Разговор есть.
— На миллион рублей, — хохотнул кто-то из стоящих.
Молчун отложил ключ, не спеша вылез из-под машины. Перед ним стояли четверо — молодые, лет двадцать пять - двадцать семь, приблатнёные. Один крутил чётки, другой чистил ногти ножичком, третий засунул руки в карманы. Четвёртый — тот, что заглядывал под машину, — взялся за пуговицу на спецовке Молчуна и вкрадчиво произнёс:
— Знаешь, кто мы?
— Знаю. — Молчун ответил спокойно. — Чего приперлись?
Сявки напряглись, переглянулись, недобро ощерились.
— Не надо грубить! — вскинулся тот, с ножичком, и угрожающе крутанул лезвием. — Не нарывайся!
— Мы к тебе по делу, — сказал первый, убирая руку от пуговицы. — По важному.
— У меня с вами нет и не будет никаких дел, — ответил Молчун. — Шли мимо — идите.
Тот, с ножичком, процедил: — Ты че быкуешь?
Молчун смерил его презрительным взглядом. Он не боялся их. За два года на зоне он знал почти всех. Эти сявки — шушера, шестёрки Шрама — постоянно рыскали по зоне в поисках жертвы, с которой можно было поиметь деньгами, одеждой, жратвой или табаком. Были и такие, кто со страху отдавал что-то в общак, лишь бы отвязались.
— Погоди, не гони, — сказал сявка тому, с ножичком. — Мы, Молчун, как бы тебе сказать, чтобы понял? Мы сейчас, типа, волонтёры… Знаешь, кто это?
Молчун усмехнулся: — Знаю.
— Мы братве, что ушли с зоны на войну, передачку собираем. Кто чем может — тем и подогреет. Так что давай, не жмись. Можешь и рубликом…
— Нет у меня ничего. Дергайте мимо. Волонтёры! — Молчун усмехнулся снова и стал поворачиваться к машине.
Но в этот момент сявка толкнул его в грудь: — Давай, делись, чем можешь!
Рука ещё не отдернулась от груди Молчуна, как он перехватил её за запястье и крутанул так, что сявка оказался спиной к нему, вскрикнув от боли и неожиданности. Молчун оттолкнул его к дружкам. Те растерялись, но по инстинкту стаи встали полукругом. Молчун шагнул к ним навстречу — и они отскочили. Переглянулись, попятились к выходу. Пострадавший крикнул на прощание: — Скоро вернёмся! Жди!
Молчун направился к бачку с питьевой водой. Рядом топилась печка, возле которой сидели на перекуре зэки-ремонтники — они молча наблюдали за происходящим. Залпом выпив кружку воды, Молчун направился к машине. Тот долговязый электрик сказал ему:
— Зря ты с ними связался…
Молчун взглянул на него: — Не я с ними — они со мной.

Он не полез сразу под машину. Сел в кабину, откинулся на спинку водительского сиденья, закрыл глаза. Отдыхал так минут десять. Был спокоен — ничуть не волновался после стычки. На какое-то время забылся; когда открыл глаза, даже показалось, что задремал. Прежде чем приступить к работе, он достал из-под сиденья небольшую монтировку и положил на сиденье. В том, что сявки вернутся, он не сомневался. Монтировка лишней не будет. Только он присел, чтобы залезть под машину, как дверь гаража распахнулась — и в проёме показались семеро сявок, а впереди них, прихрамывая, шёл сам Шрам.
Главарь кодлы не случайно носил погоняло "Шрам". От левого виска, через всё лицо, к подбородку тянулся грубый рубец. Левый глаз был прищурен, рассечённые губы ощерились в непроизвольной злобной улыбке. Невысокий, широкоплечий, на коротких кривых ногах — он походил на человекоподобное чудовище из фильма ужасов. Не доходя несколько шагов до Молчуна, он резко остановился и прорычал, указывая на него:
— Это он?!
Сявки за спиной угодливо подтвердили:
— Он! Он!
Молчун стоял спокойно — ни испуга, ни волнения. Шагнул к кабине, открыл дверцу, достал монтировку. Крепко сжал её в ладони, крутанул кистью, как делают каратисты, и взглянул в лицо главарю. На мгновение Шрам замер. Многолетнее уркаганское чутьё подсказывало — здесь на испуг не возьмёшь. Но отступать было нельзя.
— Ты на кого, падла, попёр?! Да я тебя!..
Он кивнул сявкам. Двое кинулись к Молчуну с заточками, резво подскочили с боков. Первого встретил удар монтировкой по руке — тот дико закричал от боли, выронил финку и отлетел в сторону от пинка ногой. Второй замешкался на секунду-другую — и тоже получил перелом, с воем откатившись в сторону. Шрам с диким воплем кинулся сам. Молчун ушёл в сторону, удар монтировкой пришёлся по рёбрам. Шрам взвыл, присел — и тут же получил пинок в грудь, отлетев на бетонный пол. Остальные сявки растерянно топтались, не зная, что делать. Наконец двое подхватили под руки лежащего главаря — он, как рыба на берегу, открывал рот, пытаясь вдохнуть, — и потащили к выходу. Остальные повели стонущих от боли подельников. Когда двери гаража закрылись за кодлой, к Молчуну подошли зэки-ремонтники. Один с восхищением произнёс:
— Такое я только в кино видел…
Молчун опустил монтировку, вытер рукавом взмокший лоб. Повернулся к машине, взял гаечный ключ — и снова полез под лесовоз, будто ничего не случилось. Только рука чуть дрожала. Но он не обратил на это внимания.

7. Встреча с Севером
В колонии строгого режима, где отбывал срок Денис Владимиров по кличке Молчун, дождь означал одно: грязь. Она заливала плац, цеха, коридоры — её заносили на подошвах сотни пар кирзовых сапог. В бараках она становилась липкой, въедливой, от неё не спасала даже ежедневная уборка. Грязь была здесь таким же вечным обитателем, как и сами зэки.
В секции третьего отряда — в «малине», как называли её свои, — горел свет. Секция ничем не отличалась от других: те же обшарпанные стены с облупившейся краской, тот же замызганный пол. Особенной её делали люди, которые в ней жили. Вернее, один человек — самый старый криминальный авторитет в зоне, а может, и во всей стране.
Смотрящий за колонией, Константин Ильич по кличке "Кот", доживал свой восемьдесят второй год. Авторитетом он стал ещё при Хрущёве — в те времена, когда за уголовку давали настоящие сроки и авторитеты были настоящими: слово держали, закон блюли, на мокрое не ходили.
Сейчас он сидел на шконке, поджав под себя ноги по-стариковски, и пил чай из гранёного стакана — вприкуску, с маленьким кусочком рафинада за щекой. Лицо его изрезали глубокие морщины, как трещины на пересохшей земле, но глаза оставались молодыми, цепкими, внимательными. Такими глазами смотрят только люди, пережившие слишком много, чтобы удивляться, и слишком много видевшие, чтобы бояться.
Напротив, на нижней шконке, у самодельного стола из фанеры, покрытого клеёнкой, сидел авторитет Туман — сорок шесть лет, кличка от фамилии Туманов, а может, и от привычки говорить туманно, недоговаривая.
Третий, Север, тоже авторитет, пятидесяти лет, поджарый, но крепко скроенный — широкоплечий, с сединой на висках, с тяжёлым рентгеновским взглядом, который он редко на ком задерживал, потому что не видел достойных.
Четвёртый стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Погоняло Зык — от «зыкать», кричать, шуметь. Двадцать семь лет. Молодой, но срок тянул за разбой — без трупа, но с отягчающими. Глаза держал смирно, но в них читалось напряжение — так застывает тетива перед выстрелом.
— Чай остыл, — сказал Кот, не глядя на Зыка. — Поставь кипятильник.
Зык метнулся к столу, включил кипятильник в единственную не опечатанную розетку. Вода загудела, закипая.

Перед отбоем в барак к Молчуну подошёл дежурный шнырь.
— Кот вызывает, — буркнул он.
Молчун накинул чёрную куртку и пошёл за ним. В бараке третьего отряда они прошли в самый конец, в «малину».
— Привёл, — доложил шнырь, кивнув на Молчуна.
Кот махнул рукой:
— Иди отсюда.
Молчун остановился у входа, расставив ноги, заложив руки за спину. Он не чувствовал ни страха, ни тревоги. Вины за ним не было, а на беспредел авторитеты вряд ли решатся — не по понятиям.
Кот окинул его цепким взглядом.
— Значит, это ты приспустил кодлу Шрама?
Молчун не успел ответить. За его спиной послышались голоса, шаги нескольких человек — и в «малину» вошёл Шрам, слегка скривившись на левый бок. За ним двое сявок, у каждого правая рука в гипсе на подвязке. Они стояли по бокам, как два побитых пса.
Картина вышла настолько комичной, что все в секции сначала улыбнулись, а потом расхохотались — весело, безудержно. Стены «малины» давно не слышали такого смеха. Шрам попытался угодливо хохотнуть, но тут же скривился от боли. Смех раздался ещё громче.
Отсмеявшись, Кот прищурился, сделал глоток горячего чифира и произнёс негромко, но в наступившей тишине слова прозвучали отчётливо:
— Клюшки нет под рукой… Я бы тебя с другого бока подправил — для равновесия!
— Кот, да он… — начал было Шрам, но Кот прервал его взмахом руки:
— Заткнись! Всё знаю. И с чего началось, и чем кончилось. Вы почему со своей кодлой пики достали? Беспредел решил на зоне устроить? Хозяин с Кумом с кого за это спросят? С меня! Смотрящего! Или ты решил, что можно на зоне делать что вздумается?
— Кот, он моих пацанов… — попытался оправдаться Шрам.
— Насчёт твоих пацанов — отдельный разговор. Ещё раз что-то подобное повторится, добровольно на этап пойдёшь со своей кодлой. На другой зоне пошустрите. Знаешь, чем это кончится?
Шрам опустил голову, глядя в пол. Он понимал серьёзность слов смотрящего. Это была не угроза — предупреждение.
— Сегодня его упекут в карцер на трое суток. Организуешь ему подогрев. После карцера, пока на зоне будет, будешь постоянно подогревать. И не дай бог начнёшь крохоборить. Всё понял?
Шрам кивнул.
— Не слышу! — повысил голос Кот.
— Понял. Сделаю, — отозвался Шрам поникшим голосом.
— Пошли отсюда, — устало произнёс Кот.
В секции наступила тишина. Туман молчал, глядя в стену — на старый календарь за 2021 год, где девушка в купальнике улыбалась так, будто не знала, что война уже близко.
Зык подал Коту свежий стакан, принял остывший. Руки у него слегка дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Кот сделал несколько глотков, взглянул на Молчуна. Заговорил неторопливо, не отводя пристального взгляда:
— Постоял за себя — хорошо. Потрепал эту кодлу — молодец. Но клещи свои береги, не размахивай попусту… Враз обломают.
Молчун промолчал.
Кот повернулся к Туману:
— Что за сиделец?
— Детдомовец. Студент. Прошёл Чечню. На зоне — по ментовскому беспределу.
Кот задумчиво кивнул. Север, услышав слова Тумана, встал со шконки, подошёл к Молчуну.
— Из какого детдома?
Молчун ответил.
— Я тоже детдомовец. Сын СССР, но далеко от тебя… А в Чечне, где был?
— Разведрота, десантно-штурмовой батальон.
Север пристально всмотрелся в его лицо:
— В Аргунском ущелье был?
— Был.
— Ночью из окружения пехоту выводил?
— Выводил.
— Вас десять человек было?
— Да.
Север на мгновение замер, потом выдохнул:
— Вспомнил! Мы потом в одном госпитале лежали. Я на втором этаже, ты на третьем. Тебя ранило, когда вы двое наш отход прикрывали.
— Было такое, — тихо сказал Молчун.
— Север, не томи, рассказывай! — громко произнёс Кот. — Нам же интересно!
Север начал, глядя в пол:
— Наш взвод послали прочёсывать местность возле ущелья. Уже собирались возвращаться — дело к вечеру. И тут на нас навалились чехи. Засада. Сколько их там было — как тараканов в общаге. Окружили. Часа три шёл бой. Много раненых и убитых. Патроны кончились. Две последние "лимонки" оставили раненым на самоподрыв. Кто на ногах — примкнули штыки. Помощи не ждали: дождь, ветер, вертушки не летают. И вдруг врывается десантура — десять человек. Такой шорох навели, что чехи решили — батальон подоспел. Они нас вывели и вынесли. Если бы не вы… — Север посмотрел на Молчуна, — все бы там полегли.
— Мы в трёх километрах от вас были, — ответил Молчун. — По рации всё слышали — и рванули к вам.
— В госпитале говорили, вас всех орденами наградили? — спросил Север.
— Представили. Наградили медалями. Мы же к вам пошли без приказа.
Север хлопнул ладонью по столу и, не глядя на Молчуна, произнёс глухо:
— Значит, не зря я здесь сижу. Встретил того, кто мне жизнь спас.
В секции повисла тяжёлая тишина. Кот поднял стакан:
— Бывает. Судьба, она хитрая.
Молчун стоял, не двигаясь. За его спиной за окном хлестал дождь, и казалось, что он смывает всё — и грязь, и память, и саму надежду на что-то лучшее.

8. Доброволец
Вскоре после той встречи Молчун узнал, что в зоне набирают добровольцев для участия в боевых действиях с правом закрытия срока. Он подписал контракт — не потому, что верил в победу, а потому, что другого выхода не было. Так он попал в штурмовую роту, а потом — в ремвзвод старшего лейтенанта Егорова.

Эпилог. Снег, который помнит

Январь 2024-го выдался в этих местах морозным — таким, что воздух звенел, а выдох застывал на воротнике ледяной коркой. Степь укрылась глубоким снежным покровом, искрящимся под солнцем так, что слезились глаза, — каждая снежинка горела отдельным холодным огнём. Ветер, сухой и колючий, гнал по полю позёмку, оставляя на сугробах причудливые, змеистые следы, и шорох снега был тихим, почти невесомым, словно сама земля дышала. Неподалёку от разрушенной украинской деревни, затерянной в степи, громоздились стены коровника — облупленный бетон, местами обрушенный, с ржавыми прутьями арматуры, на которых наросла седая изморозь. Ветер выл в арматуре коровника, и этот звук был похож на плач. Двадцатью метрами дальше зияли две глубокие силосные ямы, занесённые снегом до краёв, — их бетонные края покрылись ледяными наростами, и воздух над ними дрожал от холода. Ещё через двадцать метров находились три такие же ямы, соединённые узкими проходами, заваленными снегом. В двух ямах гудел ремонтный цех — монотонный, ровный гул, который проникал сквозь бетон и вибрировал в ступнях. Пахло соляркой — терпкой, маслянистой, — железом и озоном сварочных аппаратов, резавшим ноздри сухим, химическим привкусом. Пахло и холодом — тем особым зимним холодом, который забирается под одежду, оседает на коже и превращает дыхание в лёгкий пар. В третьей яме разместился склад запчастей, жилое помещение и два кабинета — один для командира, другой для прапорщика. В кабинете командира, за большим столом, спиной к чертежам на стенах, лицом к тяжёлой железной двери, сидел капитан Миронов. Стол был массивным, тёмным, маслянистым от прикосновений множества рук. Под зелёным абажуром настольной лампы горел тёплый, жёлтый свет, вырезая из полумрака кипу амбарных журналов с шершавыми страницами, пахнущими старой бумагой и чернилами. Капитан что-то записывал в один из них, но взгляд его то и дело падал на лист бумаги, лежащий рядом. Слева и справа от журналов дышали две рации. Из их динамиков, пробиваясь сквозь треск и шипение эфира, звучали невнятные голоса — чужие, далёкие, живущие чужой жизнью, о которой Миронов мог только догадываться. Иногда в этом шуме угадывалось слово, иногда — чей-то позывной, но Миронов уже привык не вслушиваться: эфир жил своей жизнью, как и война.

Шёл пятый месяц, как Миронова назначили командиром взвода по ремонту автобронетехники. Он не был профессиональным военным. По мобилизации попал на СВО. Офицерское звание получил на военной кафедре строительного института, на факультете инженер-автотранспорта. Три раза вызывали на военные сборы, и в результате отправили в запас в звании капитана. В октябре 2023-го мобилизовали и направили командовать ремонтным взводом. Его предшественник, старший лейтенант Егоров, погиб в штурме укрепрайона. После гибели командира ремвзвод почти месяц не действовал. Не было ни командира, ни бойцов. Остался один прапорщик — и того отправили в отпуск на две недели. Вернувшись, Сергеев узнал о назначенном командире и десяти бойцах-ремонтниках. Работа в цехах возобновилась. Каждую неделю доставляли подбитые БТР и автомобили. Количество присланных бойцов достигло двадцати человек. Ремвзвод работал в круглосуточном режиме.
Миронов закончил заполнять журнал учёта, встал из-за стола, прошёлся по кабинету, разминая затёкшие ноги, — холод в коленях давал о себе знать, и каждый шаг отдавался в спине глухой, ноющей болью. Он уже собрался пройти в цеха, проверить ход ремонтных работ, когда раздался стук в дверь. Вошел дежурный по взводу, козырнул:
— Товарищ капитан, к вам лейтенант Владимиров.
— Пусть заходит, — ответил Миронов и добавил:
— Свободен.

Дверь приоткрылась, и в кабинет, колыхая прохладный воздух, вошёл офицер. Среднего роста, крепко сбитая фигура чётко выделялась под камуфляжем зимнего бушлата. Новенькие офицерские кожаные берцы были слегка облеплены снегом, который тут же начал таять на тёплом бетонном полу, оставляя мокрые следы. Рука с чётким жестом вскинулась к виску: — Лейтенант Владимиров. Прибыл к вам для личной встречи с прапорщиком Сергеевым. Миронов кивнул, мысленно перебирая знакомые фамилии. Что-то в этом лице было смутно знакомым — в глазах, в линии скул, в том, как офицер стоял: прямо, спокойно, без напряжения, но с той особенной собранностью, которую дают только настоящий бой и фронт. Лейтенант, заметив молчание капитана, достал из нагрудного кармана удостоверение с вложенным листком и подал Миронову. Тот взглянул на удостоверение, потом развернул листок — отпускной билет. Вернул документы:
— Прапорщик в разъезде. Должен вернуться с минуты на минуту. Лейтенант, мне ваша фамилия знакома. Мы встречались?
— Сомневаюсь, что встречались. Здесь, во взводе, я прослужил три дня. Потом отправили в штурм.
— С командиром Егоровым?! — воскликнул Миронов, и внутри что-то ёкнуло. — Так ты… Молчун?!
— Так точно. Молчун, — ответил лейтенант, чуть заметно улыбнувшись. Миронов слегка растерялся от неожиданной встречи. Он слышал о Молчуне — от прапорщика Сергеева, от санитаров, из сводок. Этот человек стал легендой задолго до того, как Миронов переступил порог этого бункера. И теперь он стоял перед ним — живой, с орденом на кителе и тёплой, почти мальчишеской улыбкой.
— Молчун… ничего, что так обращаюсь к тебе?
— Так это мой позывной, — ответил лейтенант.
— Как насчёт чая? — спросил капитан. — Пока ждём Сергеева…
— Чай… это хорошо. Добирался до вас два часа на уазике, слегка подмёрз. Не откажусь!
— Снимай бушлат, вешай вон на вешалку, — слегка засуетился Миронов. — Я пока чайку заварю.
Бушлат был тяжёлым, холодным, с влажными рукавами — Молчун повесил его на крючок, и от вещи сразу потянуло морозом и дорогой. Сам он прошёлся по кабинету, разглядывая чертежи и схемы на стенах. Подошёл к двум столам в углу, на которых стояли картонные коробки. Вспомнил, как раскладывали гостинцы от волонтёров… Вспомнил Варвару… Светлану… Чаяна… Алекса… Миронов тем временем расстелил на столе лист ватмана со старым чертежом, поставил заварочный чайник, накрытый чистым полотенцем, которое пахло мылом и домашним теплом. Ваза с кусками сахара, пёстрыми карамельками и печеньем украсила стол.
— Присаживайся! — жестом пригласил капитан. — Ещё пару минут — и чай заварится.
Молчун сел за стол. Миронов — напротив. Стал разливать заварку в гранёные стаканы в подстаканниках. Тонкий запах чая — горьковатый, тёплый — поплыл по кабинету, смешиваясь с холодом и машинным маслом. Он хотел что-то произнести, но в этот момент открылась дверь, и в кабинет вошёл прапорщик Сергеев. Козырнув, успел произнести: «Товарищ капитан…» — и замолк, вглядываясь в сидящего за столом лейтенанта. На какое-то мгновение в кабинете зависла тишина — только чайник тихо пошёл паром, да где-то в цеху глухо стукнул металл.
— Молчун?… — негромко произнёс прапорщик, сделал шаг вперёд. — Живой?!
Молчун встал, подошёл к прапорщику.
— Живой я, живой, — ответил он, и они крепко обнялись, похлопывая друг друга по спине. Слышно было, как под ладонями глухо стучит ткань бушлата, и пахло от прапорщика дорогой и морозом.
— Эрнес, давай за стол. Вовремя ты… Мы только чай начали разливать.
Когда сели, разлили чай — в стаканах плавали тёмные листья, и горячий пар поднимался вверх, оседая на лицах тёплой влагой. Заговорили, разглядывая друг друга.

— Я уже отчаялся в живых тебя увидеть, — первым начал Сергеев. — Всего трое осталось в живых из штурма. Молодой лейтенант из наших и двое штурмовиков из зетников. Лейтенант описал в рапорте весь штурм. Да и по рации я слышал, что у вас происходило… — Сергеев замолчал, задумчиво отпивая чай. Потом снова заговорил: — Ночью по укрепрайону ударила наша артиллерия. Затем зетники пошли в штурм. Уничтожили всю роту наёмников. В плен никого не брали. Мстили за капитана Севера. Я с ними был. Напросился, чтобы своих найти. Командир Егоров сгорел, так и сидел за рулём… От Алекса нашли только оплавленный жетон. Чаяна нашли утром, когда прочёсывали поле. А тебя нигде не было. Тогда и появилась надежда, что один из раненых зетников — это ты…
— Чаяна я тащил, пока были силы, — проговорил Молчун. Голос его стал глуше, и он отставил стакан. — Контуженного вытащил из БТРа, показал, куда ползти. Когда вернулся в БТР, поддержать огнём Севера, Чаян прикрывал меня из автомата. Если бы не он — не сидел бы я сейчас с вами…
Помолчали, попивая чай. Тишину нарушал только гул вентиляции и редкие трески в эфире раций.
— Куда потом пропал? — спросил Сергеев.
— Месяц в госпитале. Потом на три месяца на курсы офицеров. Сейчас дали отпуск — вот и заехал к тебе.
— А я подъехал, смотрю — уазик стоит. Ну, думаю, начальство нагрянуло!
— Командиры выделили транспорт. Сам за рулём, — ответил Молчун.
— Куда поедешь отдыхать? — спросил Миронов, рассматривая орден Мужества и две медали «За отвагу» на кителе Молчуна. Они блестели в свете лампы — тускло, но отчётливо. Миронов рассматривает награды, даже не спрашивая.
— Тут такое дело, капитан… — стал объяснять Молчун. — Север уже здесь узнал, что у него есть сын Миша. Север, как и я, с зоны, доброволец… Документы на усыновление оформил, женился заочно. Просил меня, если что… проведать сына. Приглянуть за ним. Вот и поеду сначала в Красноярск, к его семье. Потом в Татарстан, к родным Чаяна, передать его недописанное письмо любимой девушке… Потом к отцу Алекса — он там же, в Татарстане, город Набережные Челны. Затем в Мордовию, к отцу командира Егорова. Это мой долг перед ними… После этого поеду к волонтёру Варваре. Помнишь её, Эрнес? — спросил он у прапорщика.
— Конечно помню, — ответил тот, улыбнувшись. — Она же тебя сватала к своей сестре?!
Молчун тоже улыбнулся — впервые за весь разговор широко, открыто:
— Она мне тогда иконку подарила… Может быть, поэтому и живой остался. Да, Эрнес, я из госпиталя через ребят отправил письмо на Украину. Обратный адрес указал ваш, ремвзвод. Нас, "зетников", постоянно перекидывают по всему фронту. Ни одна почта за нами не угонится. Если придёт весточка — сообщи.
— Погоди, погоди, — заговорил прапорщик. — Было письмо. Только не с Украины, а из Польши. Оно у меня в кабинете, сейчас принесу.
Он вышел, и пока его не было, Миронов негромко произнёс:
— У тебя два ранения, награды. Ты себя полностью реабилитировал. Ты же можешь ехать домой. Так сказать, с чистой совестью и жизнь начать с чистого листа.
— Могу… — согласился Молчун. — Но я ещё здесь нужен. Помогать молодым, спасать их жизни…
Вернулся прапорщик, подал раскрытый конверт Молчуну.
— Не знал, кому письмо, — пояснил он. — Поэтому пришлось прочитать. Прости, если что.
Молчун открыл конверт — внутри лежал небольшой листок и маленькая фотография. На фото, под новогодней ёлкой, стояли две милые девчушки — смущённо улыбались в объектив, и снег за окном был такой же белый, как здесь. Он раскрыл листок. Письмо было написано красивым женским почерком — ровным, аккуратным, с лёгким наклоном: «Здравствуйте, Денис! Большое вам человеческое спасибо, что вы написали, как погиб наш любимый муж и папа Тарас. Нам сообщили из военкомата, что он пропал без вести. Я знала, я чувствовала, примерно в это время, что ему очень плохо. Знаю, он очень сильный, мужественный человек и пытался выжить, даже тяжело раненый. Спасибо вам, что вы были рядом с ним, пока он не закрыл глаза. После вашего письма мы с девочками переехали к родным в Польшу. Приглашаем в гости. Высылаю вам с благодарностью фото девочек. До свидания. Храни вас Бог!» Молчун прочитал письмо дважды. В груди защемило — не больно, а так, как бывает, когда слышишь хорошую музыку после долгого молчания. Потом аккуратно сложил его и положил в карман вместе с фотографией. Он взглянул на часы:
— Сегодня вечером из части машина в Россию отправляется. Командиры туда пристроили. Пора выезжать. Попрощавшись за руку с капитаном Мироновым, Молчун вышел из бункера на улицу — и мороз ударил в лицо, обжёг щёки, заставил глаза слезиться. Небо над степью было чистым, тёмно-синим, и звёзды горели холодно и отчётливо. Прапорщик Сергеев вышел следом, застегнул воротник, глянул на застывший уазик. Пока двигатель прогревался — ровно урчал на морозе, выпуская клубы белого пара, Молчун коротко рассказал о встрече в воронке с Тарасом. Голос его был ровным, без надрыва, но в паузах слышалось что-то такое, отчего прапорщик молчал и только кивал. На прощание они обнялись — крепко, по-мужски, похлопывая друг друга по спине. Молчун сел в салон, захлопнул дверцу — она глухо ухнула, — и машина тронулась, оставляя на снегу две ровные колеи. Прапорщик Сергеев долго провожал взглядом красные огни, пока они не скрылись за морозной пеленой. В ушах у него ещё долго стоял ровный гул двигателя, смешанный со свистом ветра.

Вернувшись в бункер, он зашёл в свой кабинет, достал початую бутылку водки — стекло было холодным, почти обжигающим, — налил в гранёный стакан до краёв и выпил залпом. Горло обожгло, но в груди разлилось тепло — такое же, какое бывает после долгой дороги, когда наконец добрался до дома. Он налил ещё, но пить не стал — поставил стакан на стол, и запах водки смешался с морозным воздухом, который всё ещё держался на его бушлате. Он долго смотрел на стекло, думая о том, что война не кончается, когда замолкают пушки. Она кончается, когда письма доходят.

Снаружи, за стенами бункера, стих ветер. Снег падал крупными, ватными хлопьями, и было тихо — так тихо, что казалось, сама земля слушает, что скажут те, кто остался. А они молчали. И в этом молчании слышалось эхо жизни — тех, кто ушел, но продолжает звучать.

Ноябрь 2025 — август 2026 гг. Набережные Челны

Послесловие

Когда я писал эту книгу, я думал о том, что война заканчивается не тогда, когда стихают выстрелы. Она заканчивается, когда письма доходят. Когда фотографии находят своих адресатов. Когда имена перестают быть просто строчками в сводках.
Моим героям я дал имена, которых у них не было. Но их судьбы — настоящие. Они списаны с тех, кого я слушал, кого запоминал, кого не могу забыть.

Чаян не дошёл до своего агрохолдинга. Алекс не вернулся к отцу. Север не обнял сына. Тарас не увидел, как растут дочери. Но они остались — в письмах, в фотографиях, в памяти. А Молчун — он поехал развозить эти письма. Потому что война не прощает долгов. И потому, что иногда единственное, что мы можем сделать, — это не дать замолчать тем, кто уже не скажет ни слова.

Если эта книга заставила вас на минуту остановиться — значит, я сделал всё правильно.

Это художественное произведение. Все совпадения с реальными людьми и событиями случайны.

КОНЕЦ

СЛОВАРЬ ВОЕННОЙ ЛЕКСИКИ
АК — автомат Калашникова.
Берцы — высокие армейские ботинки.
БТР — бронетранспортёр.
«Буханка» — автомобиль УАЗ-452, используется для перевозки личного состава.
«Груз-200» — неофициальное обозначение погибшего военнослужащего.
Доширак — лапша быстрого приготовления, солдатский паёк.
«Двухсотый» — погибший.
Зетник — военнослужащий, поддерживающий СВО (от символа Z).
Калаш — автомат Калашникова.
Коренные вкладыши — деталь коленчатого вала двигателя.
Кубрик — жилое помещение для экипажа, казарма.
«Лимонка» — ручная граната Ф-1.
Натовский — произведенный по стандартам НАТО, иностранный.
«Ргд» — ручная граната РГД-5 (образца 1947 года).
«Ргдешка» — то же, что РГД-5.
СВО — специальная военная операция.
Сушка — самолёт Су-25.
«Трёхсотый» — раненый.
УАЗик — автомобиль УАЗ-469.
Хохлы — просторечное наименование украинцев (в тексте дано в прямой речи персонажей).
Чифир — крепкий чай, заваренный с большим количеством заварки.
ЧВК — частная военная компания.
Экипировка — снаряжение военнослужащего (бронежилет, разгрузка, каска).
Штурмовик — боец штурмового подразделения.
 


Рецензии
Валерий, здравствуйте. Прочёл всю повесть — и отдаю себе отчёт, что пишу отзыв на вещь, которая явно ещё не устоялась: в ней видны два слоя.

Первый слой — живой, и он хорош. Егоров со своими амбарными журналами, где расход топлива и деталей записан, а люди считаются только в памяти, — точный образ. Сергеев, мотающийся по блокпостам с одним вопросом «Есть вкладыши?», — есть. Ограбление Алекса у проходной, с конфетами в пыли и «Алёнкой» в чужом кармане, — написано с ненавистью и обидой, которые не перепутаешь с выученными. И центральная сцена — воронка, где Молчун и раненый Тарас, враг, сходятся на одном слове «беспредел»: у нас — беззаконие полиции, у вас — беззаконня. Это лучшая страница повести, и она про то, что война даже не спрашивает, кто чего верит.

Второй слой — приглаженный, и он портит первое. Повествование местами переслащено метафорами: почти в каждом абзаце подставлено сравнение («как заноза под кожу бетонного тела», «как часовые, которым не положено ни сна, ни усталости»), и через главы такой плотности уже утомляешься. Персонажи распределены слишком идеально: уголовник-славянин, татарин, интеллигентный мальчишка, чуваш-прапорщик, мордовский офицер — как подобранный ансамбль, а не как случайная рота. И главный подозреваемый — финал. Эпилог, в котором автор сам перечисляет, кто «не дошёл, не вернулся, не обнял», и объясняет читателю мораль, — это лишнее. Книга уже всё сказала в воронке и в «Не обидятся. Никогда». Последние страницы, где автор говорит за своих героев, читаются как инструкция к прочтению.

Есть и третье, что меня насторожило: местами проза подозрительно ровная, как после машинной шлифовки, — безупречные периоды там, где живая речь сбилась бы. Не берусь судить, что там было на самом деле — с кем и с чем писалось, — но совет один: выбросьте эпилог, уберите словарь, дайте тексту кончиться там, где он сам хочет кончиться. Тогда останется то, что действительно ваше: бетон, тишина и люди, которые стелят постели, потому что «пока стелешь постель, ты ещё веришь, что утро наступит».

Спасибо за повесть. Это стоит прочтения — а доработка сделала бы из неё книгу.

Дмитрий Ганин   20.11.2026 20:36   •   Заявить о нарушении