Подхват. Рывок. И не ноешь

Сосед Петрович постучал в дверь в полседьмого утра. В субботу. Я ещё спал. То есть не спал. Лежал. Это разные вещи. Спать — это когда не слышишь. А лежать — это когда слышишь и думаешь: «Может, не открывать. Может, он уйдёт. Может, это не мне. Может, это сон».

Но Петрович стучал как человек, который уже решил.

Открыл. Петрович стоит. В майке. В разных тапках. Видимо торопился. Или не нашёл. Или, может, специально. Чтобы сразу было понятно — не по пустякам пришёл.

— Помоги, — говорит. — Холодильник поднять.

Я говорю:
— Петрович. Полседьмого. Суббота. Я вчера лёг в три.

А он:
— Понимаю. Но он уже приехал. Внизу. У подъезда. И водитель говорит, что ему в девять часов надо быть где-то за пятьдесят километров отсюда.

— Петрович, — говорю. — Ты меня извини. Но у меня кот не кормлен. Он сам не ест. Его кормить надо. Ложкой. А ты на седьмом. И лифт не работает.

— Вот именно, — говорит. — На седьмом. А лифт не работает. Третью неделю.

И тут я понял. Это не просьба. Это приговор. Потому что если сосед говорит «помоги поднять» — ты поднимаешь. Если сосед говорит «помоги занести» — ты заносишь. А если сосед говорит «помоги, брат» — ты уже не человек. Ты уже ресурс. Ты уже грузоподъёмность.

— А сколько их, — спрашиваю. — Грузчиков?

— Четверо.

— Ну вот. Четверо. Зачем я?

Петрович посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который не понимает простых вещей.

— Они, — говорит, — уже двое ушли. Один сказал, что у него спина. Второй сказал, что у него тоже спина. А третий сказал, что у него нет спины, но ему надо настроиться.
— А четвёртый?

— Четвёртый курит. Уже сорок минут.

Я оделся. Не потому что хотел. А потому что Петрович стоял в дверях и не уходил. А закрыть дверь при нём — это, знаете, уже конфликт. А конфликт в полседьмого утра в субботу — это уже на весь день. А на весь день — это уже на неделю. А на неделю — это уже характер. А характер менять в мои годы — поздно.

Пошли вниз.

Холодильник стоял у подъезда. Большой. Белый. И смотрел на нас. Не мы смотрели на него. Он смотрел на нас. Как будто выбирал. Как будто думал: «Так. Этот хлипкий. Этот в разных тапках. А этот — этот мой».

Я говорю:
— Петрович. А сколько он весит?

— Восемьдесят, — говорит Петрович.

— Восемьдесят чего?

— Килограмм. Плюс-минус.

— Плюс-минус сколько?

— Ну, — говорит, — продавец сказал, что тяжёлый.

И мы взяли.

Первый этаж. Нормально. Второй — тоже ничего. А Петрович сзади пыхтит и говорит: «Давай, давай, давай». Как будто «давай» уменьшает восемьдесят килограмм. Хотя бы на грамм.

И тут, между вторым и третьим, открывается дверь. Выглядывает Сергей Геннадьевич. Военный. В отставке. В трусах и с выражением.

— Так, — говорит. — Стоп. Слушай команду. Холодильник надо брать с фланга. Вы его снизу берёте. А надо с фланга. Подхват. Рывок. И пошёл. Как в сорок третьем под Курском.

— Сергей Геннадьевич, — говорю, — какой Курск. Это холодильник.

— А какая разница, — говорит. — И там и там — железяка. И там и там — нести. Подхват. Рывок. И не ноешь.

Захлопнул дверь. Мы попробовали с фланга. Стало тяжелее. Но Сергей Геннадьевич уже не смотрел. Сергей Геннадьевич уже спал.

Тащим дальше. Третий этаж. Открывается дверь. Тётя Люба. В бигуди. В халате. С поварёшкой.

— Мальчики, — говорит. — Стойте. Вы неправильно дышите.

— Тёть Люб, мы не дышим вообще. Мы тащим.

— Вот именно. А надо дышать. Вдох на подъём. Выдох на шаге. Вдох — выдох. Вдох — выдох. И улыбаться.

— Зачем улыбаться?

— А как же. Холодильник чувствует. Если вы хмурые — он тяжёлый. Если улыбаетесь — он лёгкий. Это, — говорит, — энергетика. Я по телевизору видела.

Мы улыбнулись. Холодильник не стал легче. Но тётя Люба сказала: «Вот, уже лучше» — и ушла варить борщ.

Четвёртый этаж. Открывается дверь. Иннокентий Палыч. Учитель физики. На пенсии. В очках. В жилетке. Смотрит. Думает. Долго думает.

— Коллеги, — говорит. — Проблема в векторе. Вы тащите вверх. А надо тащить вдоль.

— Вдоль чего?

— Вдоль. Горизонтально. А потом — вертикально. Разделите задачу на компоненты. Сначала несите его вбок. К окну. А потом — вверх.

— Иннокентий Палыч. Коридор метр двадцать. Куда вбок?

— Ну, — говорит, — тогда вращайте. По часовой. Нет. Против часовой. Нет. По часовой. Стоп. — Снимает очки. Протирает. Надевает. — А вы пробовали его разобрать?

— Это холодильник.

— А вы попробуйте. Может, он модульный. Может, он конструктор. Может, его собрали неправильно. Может, его надо не нести. А пересобрать. На площадке. По частям.

— Иннокентий Палыч, мы его тащим три этажа.

— Ну тогда хотя бы угол наклона поменяйте. Градусов на пятнадцать. По теореме.

Ушёл. Закрыл дверь. Через секунду открыл:
— И не ставьте его на линолеум. Поцарапаете.

Закрыл.

Пятый этаж. Открывается дверь. Там — Аркадий. Аркадий работает в театре. Не актёр. Бутафор. Делает муляжи. Из папье-маше. Руки в клее. Всегда.

Аркадий смотрит. Щурится. Стучит по боку костяшкой.

— А он настоящий?

— В смысле?

— Ну, настоящий. Или муляж. Потому что если муляж — я вам за двадцать минут такой же сделаю. Из газеты и ПВА. Три кило — и красота. А этот, — стучит ещё раз, — этот настоящий. Тяжёлый. Неудобный. И, извините, неэстетичный.

— Аркадий. Он настоящий. Внутри компрессор. Фреон. Полки.

— А зачем?

— Что зачем?

— А зачем внутри. Полки. Компрессор. Фреон. То есть я к чему. Вы его несёте. Он закрыт. Никто не видит, что внутри. Может, там ничего нет. Может, он внутри — пустой. А снаружи — холодильник. И тогда неважно, сколько он весит. Важно, сколько он значит. А значит он, — щурится, — нисколько. Потому что вы его несёте. А должен, по идее, он вас нести. Но не несёт. Вот и думай после этого, кто кого.

Мы переглянулись. И промолчали. Из уважения к холодильнику.

Шестой этаж. Половина. Мы уже не тащим. Мы держим. Это разные глаголы. Тащить — это двигаться. Держать — это умирать медленно. На третьем я понял, что у меня есть руки. На четвёртом — что у меня есть спина. На пятом — что у меня есть ноги и они мне больше не подчиняются. А на шестом я понял, что у меня есть только упрямство. И оно тоже кончается.

Открывается дверь. Там — Валентина. Валентина занимается йогой. И астрологией. И чакрами. И чем-то ещё, для чего нет слова, но есть благовония.

— Ой, — говорит. — Ой-ой-ой. Я чувствую. Здесь застой. Энергетический. Холодильник встал, потому что вы встали. Вы встали, потому что он встал. Вы — он. Он — вы.

— Валентина, — хрипит Петрович. — Мы не он. Мы — мы. А он — он. И он тяжёлый.

— Нет, — говорит. — Вы должны стать холодильником. Почувствуйте его холод. Его пустоту внутри. Его гудение. Закройте глаза. Станьте белыми. Станьте прямоугольными. И тогда вы поймёте, куда ему надо.

— Ему на седьмой этаж, Валентина. В квартиру сорок два.

— Нет. Ему туда, куда ему надо. Седьмой этаж — это ваша иллюзия. А ему, может, надо в астрал. В четвёртую чакру. В пространство между.

— Между чем?

— Между шестым и седьмым, — говорит. — Где вы и стоите. Совпадение? Не думаю.

Закрыла дверь. Открыла. Просунула голову:
— И не дышите ртом. Только носом. Холодильник не любит ротовое дыхание.

Закрыла.

И вот. Между шестым и седьмым. Полшага. Четверть шага. Миллиметр. Руки отваливаются. Спина не моя. Петрович в разных тапках. Грузчик, который настроился, снова настраивается. Грузчик, который курил, закурил четвёртую.

И я думаю: всё. Оставляем. Пусть стоит. Пусть гудит. Пусть живёт тут. Между. Ничей. Общий. С лыжами. С велосипедом. С засохшим цветком.

И Петрович, видимо, думает то же. Потому что говорит:
— Слушай. А может, его тут...

— Не может, — говорю.

— Почему?

— Потому что Петрович. Ты его купил. Ты его заказал. Ты его ждал три недели. И теперь ты его донесёшь. На седьмой. В квартиру. В кухню. В угол. Где он будет гудеть. Тебе. Лично. А не всем. Между.

Петрович посмотрел на меня. На холодильник. На свои тапки.

— Ладно, — говорит. — Тащим.

И мы потащили.

Седьмой этаж. Петровича квартира. Дверь сорок два. Мы держим. Не ставим. Не потому что не хотим. А потому что не можем. Не могли остановиться. Не могли поставить. Не могли разжать руки. Руки уже не наши. Руки уже его. Холодильника.

И тогда Петрович сказал — открывай.

Я открыл. Мы вошли. Мы поставили. Не потому что смогли. А потому что не могли больше держать. Холодильник встал в углу. Гудит. Довольно.

А мы сидели на кухне. На полу. Потому что до дивана далеко. Руки не поднимались. И ноги тоже.

— Ну, — говорит Петрович. — Спасибо.

— Не за что, — говорю. — В следующий раз сам.

— В следующий раз, — говорит Петрович, — я лифт починю.

— Почини, — говорю. — Пожалуйста.

И ушёл домой. Лёг. И спал. До вечера. Потому что в субботу в полседьмого утра холодильник не поднимают. Это, господа, незаконно.


Рецензии