Алкоголь, приятель, запиши, то совести выключатель

Алкоголь  ,  приятель  ,запиши ,  то  совести  выключатель и души.
Человеческая душа — если позволить себе это старомодное слово — устроена странно: она никогда не спит. Она смотрит. Она помнит. Она ведёт счёт всем нашим маленьким предательствам, всем несдержанным обещаниям, всем минутам, когда мы знали, что поступаем плохо, и всё-таки поступали. Совесть — это её голос, и он не замолкает никогда. В этом её величие и её невыносимость.
И вот приходит алкоголь. Он не спорит с совестью — он слишком умён для этого. Он просто находит рубильник. Тот самый, о котором каждый из нас тайно мечтал: выключатель для внутреннего зрителя. Мы пьём — и внутренний зритель гаснет, экран темнеет, и мы впервые за день, за месяц, за годы остаёмся наедине с тишиной, в которой нас никто не судит. Какое облегчение! Какая свобода!
Но свобода от совести — это не свобода. Это её противоположность.
Приятель, который не приходит утром
Мы называем алкоголь приятелем, потому что он ведёт себя как приятель. Он не задаёт вопросов. Он смеётся вместе с нами — или мы смеёмся, а он просто присутствует, тёплый и терпимый, как все хорошие слушатели. Он позволяет нам быть громче, смелее, откровеннее. Он снимает броню, которую мы носим так долго, что забываем, где под ней кончаемся мы и начинаем защита.
Но у этого приятеля есть особенность, которая выдаёт в нём не друга, а нечто иное: он не приходит утром. Утром приходит всё, что мы оставили вечером, — умноженное. Стыд, который мы отложили, возвращается с процентами. Слова, которые мы не хотели говорить, уже сказаны. Человека, которого мы не хотели ранить, уже ранен. Выключатель работает в одну сторону: он гасит свет совести на время, но когда свет возвращается, мы обнаруживаем, что за время темноты комната не стояла на месте. В ней что-то передвинули. Что-то сломали. Иногда — что-то живое.
Настоящий приятель тем и отличается, что после него тебе не приходится извиняться за то, каким ты был.
Экзистенциальная бухгалтерия
Экзистенциалисты — те, кто искал смысл в мире, где счётчик смыслового кредита отключён, — говорили о человеке как о существе, обречённом на свободу. Мы не можем не выбирать. Даже не выбирать — это выбор. И каждый выбор мы обязаны признать своим, потому что он делает нас теми, кто мы есть. Бегство от этой ответственности Сартр называл «дурной верой» — ложью, которую человек рассказывает сам себе, чтобы не быть автором собственной жизни.
Алкоголь — это техника дурной веры, доведённая до совершенства. Это химический способ сказать: «Это был не я». Я говорил грубости — но это был не я. Я заплакал — но это были не мои слёзы. Я был честен — но только потому, что не мог быть осторожен. Всё, что происходило со мной в состоянии опьянения, я могу вычесть из своей биографии, как вычитают проигранную ставку. Человеку, который никогда не пьёт, приходится жить со всем, что он сделал. Трезвому нечего вычитать. Это его экзистенциальная ноша — и его экзистенциальное достоинство.
Но вот парадокс, о котором стоит сказать честно: иногда, в момент выключения совести, человек впервые говорит правду. Поэты и философы веками романтизировали «винную правду» — истину, которая слишком страшна для трезвого ума. И это не ложь: страх, сковывающий нас днём, действительно растворяется. Но правда, добытая в темноте, где никто не смотрит, — это правда с подвешенным смыслом. Она честна ровно настолько, насколько честен человек, который завтра проснётся и либо признает её, либо отречётся. Вечер говорит, а утро решает, было ли это правдой или просто шумом.
Душа, которой нельзя доверить выключатель
В чём глубинная проблема? Не в алкоголе как таковом. Вино существует тысячелетиями, и человечество всегда жило с ним бок о бок — в обрядах, в застольях, в поэзии. Проблема в самом замысле: в идее, что душу можно выключать. Совесть — не лампочка. Она не рассчитана на работу в прерывистом режиме. Каждый раз, когда мы её гасим, она перезапускается чуть тише. Разговор с ней становится всё короче. Однажды мы обнаруживаем, что она говорит шёпотом, который уже не различить за шумом вечера.
И вот тогда алкоголь перестаёт быть приятелем и становится хозяином. Приятель — тот, кто приходит, когда ты его зовёшь, и уходит, когда ты уходишь. Хозяин — тот, чьё отсутствие ощущается как присутствие: ты трезв, но тебе не по себе; тебе скучно в тишине, потому что тишина требует встречи с собой, а встречи с собой ты разучился выдерживать. Экзистенциальная тоска, которую человек заглушал, возвращается с уже нечем её заглушить — и возвращается она не как тоска, а как пустота, от которой хочется только одного: снова найти выключатель.
Свет, который не выключают
Я не буду заканчивать моралью о трезвости — её уже произнесли за нас все, кто страшнее нас самих. Закончить хочу иначе.
Совесть, которую мы так стремимся выключить, — это не тюремщик. Это единственный свидетель того, что мы вообще существуем как личности. Гася её, мы не отдыхаем — мы исчезаем. Остаются функции: смех, речь, объятия. Но тот, кто их исполняет, уже не совсем мы. Мы на время становимся комедией о самих себе, которую поставил случайный режиссёр.
Может быть, зрелость — это не умение выключать душу, а умение оставлять её включённой даже там, где темно. Даже на вечеринке, даже после неудачного дня, даже когда очень хочется быть кем-то другим. Пьяная откровенность — это кредит, который берёт наша личность; трезвое утро — срок его погашения. Жить так, чтобы утро не боялось вечера, чтобы нечего было вычитать и не за что извиняться перед собственным внутренним зрителем, — это, пожалуй, и есть та скромная свобода, о которой писали философы, не догадываясь, что мы будем искать её на дне бутылки.
Выключатель существует. Но свет, который он гасит, не в комнате. Он в нас. И гася его, мы не отдыхаем от света — мы отдыхаем от себя. А отдых от себя, растянутый на годы, называется жизнью, прожитой мимо собственной души.


Рецензии