Понятие революции и проблема гражданской войны
Каждый третий, исходя из собственных интересов, пытается, транслируя свою картину мира (зачастую построенную на специфическом философском фундаменте), выставить себя в выгодном свете, объявить революцию преступлением и найти преступников, уличив в преступлении активно действующие на тот момент политические силы.
Чтобы избежать этой ловушки, необходимо строго очертить понятие. Революция — это не заговор и не бунт. Это коренное преобразование социально-политической системы, при котором происходит смена общественно-экономической формации или типа государственности.
Иной подход порождает огромное количество кривотолков, которые извращают природу революции, вводят обывателя в заблуждение и самоцелью своей ставят привить тому свои убеждения.
Истинную же природу революционного действа разумно рассматривать в отрыве от политического контекста того исторического периода, в который оно свершается, ибо само свершение — это кульминация революционного действа, а стебель и корень его находятся в некоторой исторической ретроспективе. То есть революция есть длящееся явление, в полной мере не зависящее от конкретных личностей (хотя и оформляемое ими); она — естественный процесс разрешения накапливающихся социальных противоречий внутри общества на протяжении длительного периода (каковой зачастую больше человеческой жизни), которые существующая система не способна разрешить эволюционным путём.
Именно поэтому революция — это не акт, а процесс, имеющий свою предысторию и последствия.
Она подобна грозовому облаку, которое сформировалось в определённых природных условиях и, надвигаясь, вот-вот готовится неизбежно разрешиться бурей, потому что таково его имманентное свойство.
Рассмотрим две революции — французскую и русскую. На первый взгляд, их разделяет всё: эпоха, экономический уклад, культура, масштаб. Но если посмотреть на них сквозь призму предложенного определения, обнаруживается общая закономерность: обе — кульминация длительного накопления противоречий, которые старая система не смогла разрешить эволюционным путём.
Французская революция не началась в 1789 году. Её корни уходят в XVII–XVIII века. Абсолютизм Людовика XIV, строительство Версаля и непрерывные войны истощили казну. Сословный строй закреплял неравенство: духовенство и дворянство (около 2% населения) не платили основных налогов, тогда как третье сословие несло всю финансовую тяжесть. К 1780-м годам долг достиг почти половины бюджета, а попытки реформ Тюрго и Неккера наталкивались на сопротивление привилегированных сословий. Неурожаи 1788 года и голод в городах обнажили нежизнеспособность системы в новых экономических условиях. Штурм Бастилии — лишь кульминация, то самое грозовое облако, разрешившееся бурей. То, что последовало далее — смены режимов, радикализация, термидорианский переворот, — суть этапы одного процесса разрешения противоречий, которые старая система не могла разрешить мирным путём.
Русская революция 1917 года также не сводится к Февралю или Октябрю. Её корни уходят значительно глубже — на несколько столетий назад. Крепостное право, окончательно оформившееся в Соборном уложении 1649 года, на два с лишним века закрепило личную зависимость крестьян и законсервировало аграрный вопрос. Даже реформа 1861 года, освободив крестьян юридически, оставила их малоземельными и обременёнными выкупными платежами: «отрезки» от наделов и общинная система сдерживали развитие. Отечественная война 1812 года сыграла двойственную роль: она сплотила общество вокруг государства, но и обнажила разрыв между народом, вынесшим тяготы войны, и крепостнической системой, которая этот народ удерживала в зависимости. Вернувшиеся из Европы офицеры увидели иную, более свободную, щадящую жизнь — и это стало одной из предпосылок выступления декабристов 14 декабря 1825 года. Их поражение не сняло противоречия, а заморозило их: Николай I построил империю фасадов, усилил цензуру и полицейский аппарат, но аграрный вопрос и самодержавие, гниющее изнутри, подтачиваемое собственной хищнической логикой, остались нерешёнными. Далее — Крымская война 1853–1856 годов, показавшая военно-техническую отсталость, реформы Александра II, которые не устранили, а лишь смягчили противоречия, Первая мировая война, обнажившая все накопленные конфликты наиболее остро. Смена режимов и радикализация здесь — не «преступление» одной политической силы, а фазы распада старой системы и рождения новой.
Различие в том, что французская революция завершила переход от феодализма к капитализму, а русская — попыталась совершить переход от капитализма к принципиально иной, более прогрессивной системе. Но обе подтверждают: революция — не заговор, а процесс, имеющий предысторию и последствия.
Говоря же о гражданской войне, здесь необходимо сделать важную оговорку. Если понимать гражданскую войну строго — как войну между сопоставимыми по силе и социальной базе частями нации, — то в России гражданской войны в этом смысле не было. Был распад старой системы и сопротивление её остатков, но не равный раскол общества на две сопоставимые половины.
Рассмотрим в сравнении (гражданская война в США и в России).
Гражданская война в США (1861–1865) — классический пример такого раскола. Север и Юг представляли собой две разные экономические системы (промышленный капитализм и плантационное рабство), две социальные структуры, две политические воли. Армии Севера и Юга были сопоставимы по численности и боеспособности: при Геттисберге и Энтитэме сражались сотни тысяч человек с обеих сторон. Война шла четыре года, потому что ни одна сторона не имела решающего перевеса ни в ресурсах, ни в пассионарности. Это была война равных — и именно поэтому она была столь затяжной.
В России 1917–1922 годов картина иная. Большевики обладали тем, чего не было у белых: ясной программой, контролем над промышленными центрами, поддержкой значительной части рабочего класса и — что критически важно — пассионарным преимуществом. Белое движение было разнородным: монархисты, кадеты, эсеры, националисты — их объединяло лишь неприятие большевиков, но не общая программа. Они не смогли предложить альтернативу, которая мобилизовала бы массы. Крестьянство колебалось, но в конечном счёте значительная его часть поддержала большевиков — или, по крайней мере, не поддержала белых, которые воспринимались как реставраторы помещичьего землевладения.
Однако масштаб потерь сам по себе не может служить критерием гражданской войны. Здесь необходимо ввести технологическое измерение. Масштаб потерь определяется не только ожесточённостью борьбы, но и развитостью средств уничтожения себе подобных. Гражданская война в США велась в эпоху гладкоствольного и нарезного оружия, артиллерии и первых железных дорог: потери измерялись сотнями тысяч. Гражданская война в России велась в эпоху пулемётов, скорострельной артиллерии, бронепоездов и массовой мобилизации: потери измерялись миллионами — но не потому, что раскол был глубже, а потому, что средства уничтожения стали совершеннее. Это не умаляет трагедии — но меняет оптику: масштаб насилия зависит от технологического уровня эпохи, а не только от глубины противоречий.
Таким образом, то, что принято называть Гражданской войной в России, было скорее асимметричным конфликтом: распадом старой системы и подавлением её остатков силой, обладавшей пассионарным и организационным преимуществом. Это меняет оптику: мы видим не войну равных, а разрешение накопленных противоречий через победу одной силы над другой. В США же мы видим именно войну равных — и потому классическую гражданскую войну.
Остаётся ответить на вопрос: если раскол не был равным, почему же конфликт 1917–1922 годов вошёл в историю и массовое сознание именно как гражданская война? Ответ лежит не в плоскости социальной структуры, а в плоскости терминологии, пропаганды и памяти.
Во-первых, само название закрепилось в языке победителей и проигравших одновременно — но по разным причинам. Большевики называли происходящее «гражданской войной», чтобы подчеркнуть масштаб и закономерность своей борьбы: они не подавляли мятеж, они вели войну за будущее против старого мира. Белые, в свою очередь, использовали термин «гражданская война» аналитически — чтобы описать масштаб сопротивления, — но чаще говорили о «смуте» или «борьбе за Россию», подчёркивая не равенство сторон, а незаконность большевистской власти. Термин оказался удобен обеим сторонам — и закрепился.
Во-вторых, пропаганда обеих сторон работала на создание образа «раскола нации». Белые говорили о «единой и неделимой России», которую большевики якобы предали; большевики — о «двух лагерях»: трудовом народе и его угнетателях. Обе картины требовали симметрии: враг должен был быть сопоставим по силе, иначе борьба теряла бы эпический масштаб. Так асимметричный конфликт был переописан в терминах равного противостояния.
В-третьих, масштаб насилия и потерь сам по себе создавал ощущение «войны всех против всех». Миллионы жертв, голод, эпидемии, террор с обеих сторон, крестьянские восстания, «зелёное» движение — всё это в массовом сознании сливалось в образ тотального раскола. Но масштаб потерь, как мы показали, определяется не только глубиной раскола, но и технологическим уровнем эпохи. Однако память фиксирует не причины, а интенсивность переживания — и потому называет это гражданской войной.
В-четвёртых, термин «гражданская война» выполняет важную политическую функцию в памяти. Для одних он легитимирует большевистскую победу как историческую необходимость; для других — делегитимирует её как «братоубийственную бойню». Спор о том, была ли это гражданская война, — это спор не о фактах, а о моральной оценке. И потому он не может быть разрешён окончательно: каждая сторона вкладывает в термин своё содержание.
Следовательно, гражданская война в России была, по сути, асимметричным конфликтом, переописанным в терминах равного противостояния — сначала пропагандой, затем памятью. Это не отменяет ни трагедии, ни масштаба потерь, но позволяет увидеть: термин «гражданская война» здесь описывает не структуру раскола, а способ его переживания и осмысления. В США же термин описывает саму структуру: там действительно была война равных — и только потому это можно назвать классической гражданской войной.
Отсюда следует вывод, который переворачивает обычную оптику поиска виновных. Если революция — не заговор, а процесс разрешения накопленных противоречий, то единственный «преступник» или, точнее, виновник — если такового вообще уместно искать — это всегда система, не готовая измениться под нужды эпохи. Не отдельные личности, не партии и не «злая воля» — а строй, который исчерпал способность к эволюционному разрешению противоречий и потому обрёк общество на взрыв.
Это не снимает ответственности с конкретных политических сил за те или иные решения — но меняет масштаб вопроса. Искать «преступников» революции — то же, что искать виновника грозы: можно указать на облако, но не на человека. Система, не сумевшая измениться, сама создаёт условия, в которых революция становится неизбежной. И потому вопрос «кто виноват?» здесь уступает место вопросу «что сделало взрыв неизбежным?» — а это уже вопрос не морали, а анализа.
Свидетельство о публикации №226111900906