Молотило
МОЛОТИЛО
повесть
Кроме правды, всё выдумано. Имена подлинные, взяты с потолка.
Глава первая, в которой теряется авторитет
Лет до семи в своём дворе Гошик был, можно сказать, в авторитете. Юркий, жилистый, он не знал себе равных в пацанских свалках и баталиях, а уж когда однажды, причём совершенно «непреднамеренно», засветил железной трубой по голове взрослому, лет четырнадцати, чувачку Валерке Жукову и затем ловко увернулся от неизбежного наказания, чудом преодолев почти трёхметровый забор, то возомнил себя практически неуязвимым. Другое дело, что разбираться в содеянном пришлось уже его родителям, но для взлетевшей в высь репутации в шпингалетной среде это было совсем не важно.
Тот же год, если копнуть, раскололся надвое и в доме. Отец, Пётр Тимофеевич, слесарь с каменными ладонями и вечно красной шеей, за трубу не наказывал — за трубу хвалил. «Правильно сделал, что ушёл. Слабых не уважай», — говорил он, и от этих слов, пахнущих перегаром и железом, у Гошика делалось почему-то холодно. А вот мама, Нина Петровна, за трубу не ругала вовсе. Она молча мыла ему разбитые коленки тёплой водой, и вода эта была самой доброй водой на свете, а потом сажала рядом, заворачивала в байковый плед и читала — всякий раз одну и ту же книжку, про купца, который сгорел на корабле и не сдался морю. Гошик не очень понимал, чему там сдаваться, но у маминого плеча пахло домашним мылом и пирогами, и он засыпал раньше, чем до конца доходило.
Отца он боялся по-настоящему — не того момента, когда тот поднимал руку, а хуже: той тишины, с которой тот входил в комнату, спускал ремень с пузатых штанов и присаживался на корточки, чтобы бить с удобства. Мать вставала между ними — тихо, без истерики, просто становилась спиной, и ремень ложился по её плечам. Гошик ненавидел отца так страстно и так беспомощно, как только умеет ненавидеть ребёнок, и одновременно — стыдился этой ненависти, потому что все нормальные отцов вроде бы любили. Он выбрал простой выход: когда отец был дома, Гошика дома не было.
Однажды мать послала его поискать пропавшего кота — рыжего бандита Маркиза. Оказавшись на чужой улице, Гошик увидел, как местные мальчишки, привязав к хвосту Маркиза консервные банки, гоняли того палками по двору. Малыш-храбрец не раздумывая бросился на защиту друга и отхватил люлей по полной программе. Дело в том, что пока он рос, у его друзей было не принято бить друг друга кулаками по лицу — всю силу и ловкость пацаны проявляли в борьбе, а тут, внезапно получив несколько ударов в нос, заливаясь кровью, но — надо отдать должное — с котом под мышкой, низвергнутому «авторитету» пришлось-таки улипетывать домой со всех ног. И весь остаток лета, прежде чем выйти из дома, он каждый раз проверял, не поджидают ли его возле подъезда.
Но ещё глубже, чем страх, в него тогда вошло другое знание — о том, что мир делится на тех, кто бьёт, и тех, кого бьют, и что попасть из второй категории в первую можно только одним способом: стать неуязвимым. Маркиза он потом убаюкивал на груди всю ночь, а нос заживал еще неделю. Знание не зажило.
Глава вторая, школа
Нужно было такому случиться, что первого сентября из четырёх первых классов именно эти самые пацаны оказались с Гошиком в одном, первом «Б». И тут в мальчике что-то сломалось. Нет, среди дворовых друзей всё долго оставалось как прежде, но в школе в него вселился липкий, абсолютно подавляющий способность к сопротивлению страх — и плюс к тому появилась ненависть ко всему, что касалось учёбы.
Учителя его не жаловали. Одноклассники гнобили при первой возможности: убирали стул, когда он садился, мазали мелом школьную форму, на физкультуре «случайно» бросали мяч в лицо, в лицо же — уже не «случайно» — плевали сквозь пальцы. Девочки презирали открыто, даже не тратя сил на скрытность. Харизма растворилась следом за авторитетом; мальчик вырос щуплым, сутулым и малопривлекательным юношей, и с удовольствием покинул ненавистную школу едва закончив восемь классов.
Отец на это сказал только: «Работать пойдёшь, дармоед». И сказал — дыша перегаром, потому что к тому времени в доме уже третью неделю горланилось «ой мороз мороз», и пьянки стали не праздничными гостями, а хозяевами. Мать сказала другое: «Ничего, Гошенька. Ты у меня самый лучший. Остальным просто не видно». Он тогда не поверил ей на сто процентов — процентов восемьдесят, не больше, потому что зеркала в доме были, и одноклассники были, и ночная подушка, в которую мальчишка по-детски честно выписывал одной графитовой мыслью: урод.
Но двадцать процентов — это уже почти вера. Мамины двадцать он носил с собой, как носят маленький фотоархив в нагрудном кармане: не пересматривая, но зная, что он там есть.
Отец однажды вечером пришёл особенно скверный и особенно молчаливый. Молчание у него было страшнее крика. Он прошёл на кухню, долго смотрел, как мать мешает суп, и сказал тихо: «Ты — худая. Как кость. Как палка от метлы». И Гошик, стоявший в дверях с тетрадкой, вдруг подумал не «побьёт ли», а с холодной, взрослою ясностью: я его ненавижу так, что однажды это кончится. Чем кончится — он тогда не додумал. Додумала жизнь, много позже, на чужих головах.
Глава третья, окно
Старая двухэтажка, в которой жила девочка Таня, располагалась вдоль шоссе, ведущего за город, метрах в десяти от обочины, как раз напротив автобусной остановки. Подъезды выходили во двор, и если смотреть на дом со стороны трассы, окно её спальни было крайнее справа на втором этаже. Дом был ветхий и невысокий — достаточно было выйти на середину дороги, чтобы с лёгкостью наблюдать за тем, что происходило в небольшой уютной комнате. А в комнате, приблизительно в одно и то же время, случалось следующее. Выйдя из ванной, Таня перед сном открывала створку бельевого шкафа, на котором располагалось большое, почти в рост, зеркало, и, стоя спиной к окну, прежде чем надеть ночнушку, долго рассматривала своё упругое девичье тело, поворачиваясь в разные стороны. Обзор с улицы был превосходный: то, что не было видно со спины, прекрасно отражалось в зеркале. А раздвинутые шторы приятно щекотали девственные нервы.
Однажды, возвращаясь домой, Гошик по обыкновению пялился на соседние дома и случайно в одном заметил ежевечерний ритуал молодой особы. Залип возле окна до окончания представления. Свет в спальне давно погас, а он продолжал стоять на месте, слегка шокированный увиденным. И хотя подсматривать за обнажёнными телами было для него не в новинку — ещё мальчишкой эротоман-незрелый с друзьями частенько лазил в палисадник за городской баней, — тут было что-то другое. Это другое не просто будоражило воображение и притягивало глаз; оно роднило. Эта неизвестная девочка вдруг стала очень доступной — стоило протянуть руку — и при этом мучительно желанной. Кто знает: может, это и есть то, что люди называют словом «любовь», при том любовь с первого взгляда.
Опомнился он от громкого сигнала автомобиля, остановившегося в метре от него, и бросился бежать так, будто его застали за самым непристойным занятием. Уже дома он долго не мог успокоиться. Следовало ожидать, что походы к окну станут регулярными, но помехой оказался фонарь, торчащий над головой и бессовестно освещающий всякого, кто желал бы остаться незамеченным. Юноша ещё долго не решался заглянуть в знакомое окно.
Желание пересилило здравый смысл — спустя мучительную неделю Гошик всё-таки занял пост под окном дивы в ожидании, когда в спальне загорится свет. Девочка его не подвела, но едва представление началось, как всевозрастающее эстетическое наслаждение прервал громкий вопль, разразившийся где-то «на заднем ряду», — безо всяких предпосылок, но с определённой целью, скорее всего предупредить невинную стриптизёршу о грязной засаде.
— Таня!.. Таааа-няяяя!!!
Сделав вид, что это его никаким образом не касается, что он здесь совершенно случайно, да и вообще это не он и его никогда здесь не стояло, «свидетель Таняголы» быстрым шагом удалился, даже не выяснив, откуда был крик и кто его издал. Единственное, что его порадовало, — он узнал имя удивительной незнакомки. С некоторой всё же вероятностью: не факт, что зловещий голос обращался именно к той, что так терзала разыгравшееся воображение.
Позже Гошик дважды пытался обратить на себя её внимание: предварительно выяснил расположение её квартиры, поднялся на этаж, постоял возле двери с зажатой в потной ладони запиской — и не нажал на звонок. Записка потом летела в ливнесток с моста, и было в этом что-то правильное: реки всё равно всё стерпят и унесут.
А перед Новым годом друзья позвали на школьный бал. Бывший ученик не горел желанием встречаться с одноклассниками, но жизнь вечеринками не баловала — и он согласился. И случилось нечто похожее на чудо: Таня оказалась первой девочкой, на которую обратил внимание гость, проникший на вражескую территорию и уже столкнувшийся со своим недругом, несмотря на всю конспирацию.
Она стояла возле ёлки с подругой, весело переговаривалась и не забывала вести беспокоящий огонь стреляя глазами во все стороны. Гошик понял, что лучшего момента не будет. Собрав остатки харизмы, на ватных ногах он медленно приблизился и едва ворочая языком промямлил:
— Здравствуйте, таинственная Таня... Знаете, мне кажется, мы с вами давно знакомы. Вы меня не помните? Меня Георгием звать...
Барышня подняла любопытно-удивлённый взгляд, поморщилась и небрежно бросила:
— Нет!.. Впервые вижу такого урода!
Волна горечи снизу вверх прокатилась по пищеводу и застряла на выходе в горле. Кавалер поперхнулся, закашлялся и отошёл прочь. Через минуту к нему подошёл Коля Комаров, один из лояльных к дезертиру одноклассников, и тихо предупредил:
— Андрюха Клюев подбивает пацанов набить тебе морду. Все уже пьяные, кто-то умудрился притащить два пузыря. Я бы на твоём месте по-тихому свалил, а там смотри сам.
Второго фиаско за вечер в тылу врага лазутчик уже не вынес бы. Он направился к выходу, даже не поблагодарив Комарика, и на улице, в морозном дыму над дорогой, впервые подумал с идеальной точностью выстрела: запомнил. Я всё запомнил. Он тогда ещё не знал, что память — это склад, а ружьё придёт позже.
Глава четвёртая, где собирают армию
В армию его забрали на удивление легко: военком, окинув взглядом щуплую фигуру с просиженной осанкой, скучающе сказал «годен» и посмотрел уже мимо. Гошик даже обрадовался: там, за казармами, не будет ни школы, ни отца, ни окна с зеркалом. Там будет правило — и правило он умел уважать, потому что правило бьёт всех одинаково.
Он ошибся. Правило там било очень даже избирательно.
Дедовщина в их части цвела густо и со вкусом. Гошик попал в роту к сержанту Замотаеву — кряжистому демелю с выцветшими татуировками и походкой человека, которому в жизни всё дали без спроса. Замотаев его невзлюбил с первого дня — или, вернее, не невзлюбил, а назначил: кто-то должен был быть «щеглом», и выбор пал естественно, как пал палец на самую нежную струну.
Первые полгода Гошик ходил в чужие наряды, отдавал пайку, стирал чужие портянки и ночевал в сушилке. Его заставляли петь перед строем песни про маму — не потому, что было смешно, а потому, что Замотаев как-то смекнул, где у щегла болит, и любил давить точно туда. «Спой про мамочку. Громче. Не слышно, как ты мамочку любишь», — и рота смеялась, а Гошик пел, и где-то на втором месяце этого репертуара в нём что-то отделилось и повисло в воздухе, как паутина: маленький мальчик, который любил маму, остался где-то за КПП, а дальше шли уже только ячейки памяти, механически регистрирующие унижение.
Одноклассники, как на зло, догнали его и в армии — двое из набора соседнего района, Пашка Рябов и Толик Сизов, узнали его на распределении и обрадовались, как радуются старым анекдотам. «Гошик! Урод! Сколько лет, сколько зим!» — и далее по накатанной: теперь уже с армейским размахом, при строевых унтерах, которые не мешали, потому что считали это «сплочением».
А потом была ночь, о которой он не рассказывал даже маме. Замотаев вернулся в казарму из увольнения — пьяный, «в приподнятом настроении», как любят выражаться юмористы, — и за что-то там, неважно за что, за какие-то складки на подворотнитничке, ударил Гошика табуретом по голове. Табурет в армейских руках — весомая вещь. Гошик успел увидеть, как пол встаёт навстречу, и всё.
Черепно-мозговая травма. Сотрясение третьей степени, кровоизлияние, потом — госпиталь, неслужебная комиссия, «Д»-категория, и белые палаты, в которых он пролежал больше полугода: сначала в военном госпитале, потом в областной больнице. Дембели, как писали потом в бумагах, «спровоцировали происшествие»; в жизни это называлось проще — забили пьяные деды, и всю вину свалили на «нарушение самим пострадавшим правил ношения формы». Замотаев к тому времени демобилизовался и уехал домой, по соседству с тем городом, где жил Гошик. Запомнил и это.
Глава пятая, мама
Мать приехала к нему в госпиталь через три дня после операции — в чужом пальто, с авоськой, в которой звенели яблоки и стучала банка сгущёнки, и с лицом, на котором было написано всё, что она не умела сказать словами. Она сидела у его кровати и гладила его по голове — лысой, бритой под металлические скобы, — и Гошик, двадцатилетний, тогда еще семидесятикилограммовый, впервые за много лет позволил себе заплакать. Молча, в потолок.
— Гошенька, — сказала она. — Ты домой приехал. Понимаешь? Домой.
И он понял. Он выписывался другим человеком — и не только духом. Лежачий режим, больничные прогулки по парку, три месяца казённой каши и молока, мамино варенье, которое она привозила в чемодане, — всё это налило в него то, чего не было в восемь, и в четырнадцать, и в восемнадцать. Он поправился, раздался в плечах, у него проявилась тяжёлая, мужская челюсть и запахло не мальчиком, а мужчиной. Зеркало в больничной уборной он один раз поймал на себе долгий, оценивающий взгляд — и осёкся, будто заметил в отражении чужого.
Мать встретила его дома. Отца не было уже полтора года — Пётр Тимофеевич ушёл из жизни так, как жил: с грохотом, на чужой свадьбе, лицом в салат, и вскрытие потом нашло в нём то, чего в живых не находила ни одна женщина. Гошик на похоронах не плакал. Он стоял у гроба и думал свою холодную мысль: кончилось. Само кончилось, даже не моими руками. И было в этой мысли постыдное облегчение, от которого он тут же отвернулся, но которое, как всякое отринутое, зажило уже отдельной жизнью в подполье души.
Мать встречала его дома, и это был лучший дом из всех возможных. Она готовила ему его любимые драники, ругала за неаккуратно повешенный китель, откладывала в жестяную банку деньги «на женитьбу», и по вечерам они сидели на кухне, и она рассказывала ему про соседей, про крестный ход, про то, как в их дворе спилили старый тополь. Гошик слушал и чувствовал, как в нём тихо, по капле, возвращается человек. Не весь. Но и не пустота.
— Ты, Гошенька, женишься скоро, — сказала она однажды с интонацией, с которой сообщают не новость, а мечту. — Я уж и на Настю Чижову посматриваю. Добрая девочка.
— Мам, — сказал он. — Не спеши. Я сначала — сам.
Она вздохнула, но не отстала, потому что верила: на её сына — её единственного, её лучшего — обязательно посмотрит какая-нибудь умница, и всё будет как в книжке. Она так и не узнала, что книжка была уже выбрана без неё и лежала в голове её ребёнка, в той тёмной комнате, куда не доставал ни мамин свет, ни папин ремень.
Глава шестая, автобус
Второй раз Гошик повстречался с Таней почти сразу после возвращения. В автобусе, набитом до отказа, он увидел своего давнего врага, но тем не менее бывшего одноклассника Андрюху Клюева — и достаточно нехотя протянул руку для приветствия. А рядом с Андрюхой сидела та самая девочка Таня.
Если учесть, что в зале на новогоднем балу было достаточно темно, она, конечно же, его не узнала — да и было бы кого узнавать. Таня была не замужем, разочарована городом и, судя по взглядам, с интересом озабоченной сучки, присматривающей себе нового кобелька, рассматривала незнакомца. А посмотреть было на что: любящая мама хорошенько упаковала единственного сыночка к выписке домой, и пациент почти три месяца, подъедаясь на казённых харчах и чередуя постельный режим с прогулками по больничному парку, сильно изменился.
В автобусе, распознав, что Татьяна с Андрюхой не пара, а просто знакомые, Георгий наступил на горло самолюбию и — прогнувшись в очередной раз — выведал у врага её телефон. При первом удобном случае позвонил. Таня согласилась на встречу сразу.
Непринуждённость, с которой она дала согласие на близость, обескуражила только что откинувшегося с государевой службы соблазнителя. Он ожидал другого. Он мечтал — годами, тихо, в ночлежных казармах и больничных палатах — отомстить: пусть долго и трудно, но добиться близости, а уж потом, после всего, разом выдать — и как она кривлялась голая перед зеркалом, и как потом унизила его при людях, и как морщилась на балу. И за обидное слово урод. Месть должна была быть длинной, как хорошая повесть, с накоплением и развязкой.
А вышло, что мести как таковой вовсе не случилось. На первом же свидании Таня сама всё решила, легко и без драмы, как решают люди, для которых ночь — не событие, а погода.
То, что произошло потом на берегу маленького пруда, под редкое для ранней весны тёплое небо, и первые, еще только пробные трели чокнутого соловья, останется тайной следствия и совести — в равной степени. Следствие потом запишет: половой акт, предположительно по обоюдному согласию, внезапно прерванный удушением. Гошик бы записал иначе, если бы имел желание записывать: в нём не осталось ни ярости, ни наслаждения, ни даже той холодной праведности мстителя, на которую он рассчитывал. Осталась только странная, ровная пустота — и в этой пустоте голос, очень спокойный, очень свой: «Не так. Не так всё вышло. Начинаем заново».
Он не помнил, сколько длились те секунды. Потом натянул спущенные на колени очень модные тогда варёнки, застегнул блестящие клёпки на гульфике и карманах, стряхнул с балахона пыль и сухую траву и, напевая под нос непонятно откуда привязавшуюся песню Цоя — «будь осторожен, следи за собой», — направился в сторону дома.
Глава седьмая, превращение
Слова «превращение в зверя» — красивые, книжные. В жизни оно выглядело прозаичнее: человек просто перестал себя спрашивать.
Первым стал Андрюха Клюев — не за Таню даже, а за тот бал, за «урода», за «набить морду», за всю школьную географию боли, из которой Андрюха был не самым страшным, но самым первым. Андрюху нашли в подземном переходе через неделю после Тани: черепно-мозговая, как потом стыдливо указала экспертиза, — от падения. Вторым — через месяц — Толик Сизов, тоже одноклассник, тоже из того набора. Потом Пашка Рябов. Потом два солдата той же части, случайно попавшиеся на глаза: один — за смех, другой — просто за то, что был в форме, от которой Гошика мутило.
Орудием был тяжёлый инструмент, найденный в гараже отца: старый слесарный молоток, тёплый от рук, привычный. Он наносил удары по всему телу — множественные, мощные, с некоторой даже обстоятельностью, как человек, который разбирает старую мебель, чтобы вынести её на помойку. Эксперты потом так и говорили: «не стихийно, методично». Сексуального в этом не было почти ничего — оттого и не могли долго сработаться профили: зверь не зверь, маньяк не маньяк. Мститель. Просто мститель с расширенной — до пределов области — юрисдикцией.
В нём жила теперь отдельно взбесившаяся, самоуверенная логика: он был прав. Прав во всём. Прав, что ему мстили с первого класса, прав, что в армии его «воспитывали», прав, что Таня его не увидела за уродом, а увидела за усы и бицепс, — и потому всё, что он делал, было справедливостью. Мир задолжал ему — и он вошёл в мир как коллектор, с молотком в хозяйственной сумке. Под горячую руку попадали, конечно, и посторонние. «А то, что под руку попадаются невинные, — так с кем не бывает. От ошибок никто не застрахован, даже маньяк», — говорил он себе тем самым спокойным голосом, который уже давно не был его собственным.
Прозвище родилось само — в сарафанном радио между бабками у подъездов, в анонимных звонках в дежурную часть, в страшных шёпотах на рынках: «молотило». Битяговский молотило. По количеству жертв он быстро приблизился к людям, о которых писали книги, и — что было ещё ужаснее — останавливаться, несмотря на все предпринимаемые меры, не собирался.
Собственно, «Битяговским» его назвали не по фамилии, а по городку, где нашли первую жертву, — и это было удобнее всех: у зверя не должно быть лица. И он его действительно не имел: ни примет, ни машины, ни известного круга, ни даже — казалось — запаха. Он растворялся в городе, как соль в супе, присутствуя всюду и не обнаруживаясь нигде.
Глава восьмая, следователь
Подполковник Виталий Сарычев приехал в область осенью — перевели из областного управления, немолодого, сухого, с привычкой раскладывать материалы по картонным папкам, которые потом выстраивал на столе, как блины. Дело «Молотило» он забрал на пятом трупе и держал до конца — девять лет, из них почти восемь активных.
Он был не гений. Он был работник — а это подчас сильнее гения. Сарычев завёл три тетради: географию, время и «почерк». И в географии увидел то, что не видели другие: убийства не расползались хаотично, а стягивались к секторам — к старым школьным микрорайонам, к гарнизону, к бульвару у остановки на шоссе. «Он ходит пешком, — сказал Сарычев на оперативке. — У него нет машины, потому что нет денег. У него нет денег, потому что он не работает там, где работают. Он или иждивенец, или получает копейки, или живёт с матерью». Он оказался прав во всём, кроме последнего: мать маньяк действительно любил — но именно это и было его ахиллесовой пятой, потому что человек, который никого не любит, не оставляет следов любви. А любовь оставляет.
Сарычев собирал по крупицам: одинокие мужчины тридцати-сорока лет, живущие с родителями; травмы головы в анамнезе; армия с ранней комиссацией. Список к третьему году достиг трёхсот фамилий. Он их проверял, вычёркивал, возвращал. Он не спал, разъезжался по дежурствам, пил дешёвый чай из термоса на пустырях у мест преступлений и однажды, стоя над пятым трупом, сказал молодому оперу: «Он не псих. Псих бы оставил нам больше следов. Он аккуратен, как бухгалтер. И вот что страшно: бухгалтер однажды сделает ошибку. Наша задача — дожить до этой ошибки и её увидеть».
Ошибка пришла. Но не к Сарычеву.
Глава девятая, неожиданность.
А за год до этого случилось то, чего не было ни в одной оперативной сводке: Гошик влюбился.
Леночку — санитарку из поликлиники, где он состоял на учёте, — он заметил ещё в госпитале, но тогда она была просто девушка в белом халате с мягким голосом. Теперь она стояла у фонтана в сквере с книгой — с настоящей бумажной книгой, — и ветер играл её волосами, и Гошик подумал с изумлением человека, впервые увидевшего море: а ведь вот же она, та самая. Они сошлись медленно, по-взрослому: сначала разговоры на скамейке, потом кино, потом прогулки до её подъезда, и ни разу за все эти недели он не сделал ни одного резкого движения, и Лена ценила это — она была из тех женщин, что умеют ждать.
С ней он впервые за много лет спал спокойно. Не потому, что исчез зверь, — зверь не исчезал, зверь выходил по ночам на свой налоговый обход, — а потому, что рядом с Леной слышался тот другой голос, из детства, из кухни с пирогами: мамин, тёплый, разумный. Он даже начал подумывать: а может, я кончу. Может, я уже всё отомстил, и счёт закрыт, и можно жить. Однажды он почти сказал ей правду. Даже открыл рот.
И в эту самую неделю Лена, наивная, светлая, за чаем вдруг сказала:
— Знаешь, тут в новостях опять писали про этого... молотилу. Мамка у меня ночами спать не может. Говорят, он же среди нас ходит. Обычный такой, тихий. Ужас, да?
И Гошик посмотрел на неё поверх стакана — и увидел, как в её глазах мелькает маленькое, ещё не осознанное сомнение. Она не заподозрила его — она просто была чуткая, и чуткость её цеплялась за то, что она не умела назвать. И зверь, дремавший под кожей, вздрогнул и проснулся окончательно.
Их последний вечер был тёплым и простым. Потом он пошёл её провожать и в тёмном проулке у её дома — как раз тогда, когда она обернулась и сказала: «Гошенька, а завтра...» — не дал ей договорить. Он не хотел её убивать. Он испугался. Страх был старше её, старше любви, старше его самого — тот липкий, из первого «Б», из-под отцовского ремня, из сушилки — и этот страх одним движением перечеркнул всё.
Лена стала самой тяжёлой его потерей — не по списку, а по сердцу. Он потом не выходил из дома две недели, лежал в койке лицом к стене и слушал, как мать на кухне моет посуду, и звук этот был единственным, что ещё связывало его с людьми.
Глава десятая, поимка
Восьмой год шёл к концу. Сарычев уже вычеркнул из списка больше половины фамилий; маньяк между тем притих — в городе говорили шёпотом, что зверь наелся, и сами почти в это поверили.
А случилось всё на редкость прозаично. В октябре, в прохладный будний вечер, патрульный экипаж остановил на шоссе у остановки — там, где когда-то стоял влюблённый мальчик под фонарём, — мужчину в сером балахоне, шедшего обочиной с хозяйственной сумкой. Ничего особенного: «гражданин, предъявите документы». Гражданин повёл себя не как преступник и уж тем более не как порядочный человек — он повёл себя как человек, у которого в сумке лежал молоток. И неожиданно даже для самого себя прокололся — дёрнулся в сторону . Крикнул. «Я не виноват! Вы не имеете права!» — отбросил сумку в кусты, вздёрнул руки так, что патрульные среагировали на автомате: сцепили, скрутили, уложили на асфальт.
В сумке нашли перчатки и слесарный молоток с идеально гладким бойком, бережно обтернутый тканью. Один из патрульных, старший сержант Токарев, впоследствии скажет в интервью местному телевидению единственную фразу, которую потом цитировали все газеты области: «Мы просто выполняли указание по проверке всех подозрительных. И оказалось — восемь лет это достаточный срок даже для очень опытного зверя».
В отделе его сфотографировали — и Сарычев, прибежавший через двадцать минут, глянул на снимок и почувствовал под рёбрами холодную пустоту: перед ним стоял не злодей из его досье, а уставший, обыкновенный, залатанный жизнью мужчина с уставшими глазами. И это было страшнее всего, что он представлял.
На допросах Георгий держался странно: ни чего не отрицал, но и не каялся. Говорил про справедливость, про то, что «всем рано или поздно должен был прийти счёт», перечислял имена одноклассников с той интонацией, с которой зачитывают списки отличников. Про Лену не говорил никогда — замыкался, опускал голову, и однажды, в отчаянной тишине между вопросами, произнес только: «Её не было. Она была лучше меня. Таких не убивают — таких отпускают». И заплакал — сухими, тяжёлыми, взрослыми слезами, от которых не становится легче.
Глава последняя, сердце
За долгие восемь лет, что потребовались для поимки серийного убийцы, его жертвами стали более двадцати человек, восемь из которых учились с ним в школе или служили в одной части. Но осудить Битяговского молотилу так и не удалось: он умер в камере за неделю до суда — при невыясненных обстоятельствах.
По версии следствия, сердце душегуба не выдержало ежедневного напряжения следственных действий — бесконечных очных ставок, экспертиз, угроз, оскорблений, а главное — тягучего, всепоглощающего животного страха перед неизбежным. Ну а почему бы и нет. Ведь оно по-прежнему оставалось сердцем маленького мальчика, очень любившего свою маму, до слёз жалевшего желторотого воробушка, когда-то нечаянно раздавленного тяжёлым дедовским сапогом, и ценой расквашенного носа спасшего от злых хулиганов крошечного лопоухого котёнка. И это сердце совершенно не несло ответственности за травмированный пьяными дедами взбесившийся разум, который возомнил себя исключительно правым и гордым мстителем — за все неоправданные унижения и издевательства, за все бессмысленные ухаживания и попранные чувства.
Сарычев после закрытия дела полгода не выходил в отпуск. Потом вышел — и уехал в те края, где когда-то нашли первую жертву. Постоял у пруда, носящего имя Татьянин, у которого на том самом месте теперь стояла скамейка, и вероятно новые влюблённые целовались там под трели того же чокнутого соловья, и сказал напарнику одну фразу: «Мы его не поймали. Его поймал случай. Мы просто расписались в протоколе».
Мать Гошика умерла весной — тихо, во сне, так и не поверив ни единой строчке из газет. Соседка потом вспоминала, что Нина Петровна до последнего дня хранила в жестяной банке деньги «на женитьбу Гошеньки» и говорила о нём только в будущем времени и множественном числе : «вот ребятки поженятся, внучата народятся, в школу пойдут, летом на дачу поедем все вместе ».
А в том дворе, где всё началось, по-прежнему живут пацаны, и по-прежнему случаются свалки, и кто-то из них сейчас, читая эти строки, узнает себя. Это хорошо. Значит, ещё есть время понять простую вещь, которую не успел понять герой этой повести: авторитет — штука хрупкая, месть — затягивает как пылесос, а страх, если его не вылечить вовремя, растёт вместе с человеком и однажды выходит наружу превращая его или в жертву или в зверя все зависит на какую почву легли семена, и в каких условиях прорастали.
Сердце мальчика, любившего маму, — оно не добавляет чести маньяку и не оправдывает его. Оно только объясняет, почему злодейство началось, и не в тот вечер у пруда, а много раньше — с той самой трубы и легкой победы, издевательств в школе, со слез матери и незаслуженного отцовского ремня на кухне , с табурета в казарме, с ехидного слова «урод!» услышанного от первой любви у новогодней ёлки. И чтобы цепочка оборвалась, надо не ждать, пока придёт следователь. Надо, чтобы кто-то — может в детстве — встал между пьяным отцом с ремнём в руках и ребёнком или в казарме между озверевшем сержантом с табуретом и беспомощным духом, а может друг в школе подставил не подножку своему другу, на потеху класса, а свое плечо, чтобы потом повзрослевший ребенок с молотком в руках или матерый солдат с автоматом на перевес не встал на противоположную сторону ко всему миру.
Свидетельство о публикации №226111900948