1. Павел Суровой Красная река. Персоналии
Осень восемнадцатого года пахла сырой шинельной шерстью, гарью паровозного угля и свежей, едкой типографской краской. Огромная, разорванная в клочья страна напоминала исполинский котёл, в котором одновременно кипели тиф, голод, слепая мужицкая ярость и беспощадная железобетонная воля новой власти. От ледяных ветров Балтики до забайкальских сопок, от архангельских болот до пыльных степей Причерноморья полыхали фронты. Красная армия, слепленная на живую нитку из разрозненных красногвардейских отрядов, анархических матросских банд и остатков разложившихся царских полков, только училась стоять на ногах — училась ценой чудовищных потерь, панических бегств, расстрелов на месте и отчаянного, полубезумного героизма.
Иван Коваль стоял на продуваемой всеми ветрами деревянной платформе узловой станции Свияжск, придерживая рукой потёртую кожаную полевую сумку. С Волги тянуло промозглой, режущей до костей сыростью. Где-то на горизонте, за серыми, облетевшими перелесками, глухо, словно подземный гром, ворочалась тяжёлая артиллерия: белые и чехословацкие части ещё не оставили надежды опрокинуть жидкие красные заслоны, взять Казань, прорваться к Нижнему Новгороду и открыть себе прямую дорогу на Москву.
На третьем пути, окутанный клубами жирного, тяжёлого угольного дыма, замер бронированный состав, больше похожий на сухопутный дредноут, чем на пассажирский поезд. Обшитые толстыми стальными листами вагоны, вращающиеся пулемётные башенки, зенитные орудия на открытых платформах, пучки телеграфных проводов, тянущиеся прямо от окон штабного вагона к станционным столбам, и часовые в чёрных кожаных тужурках с алыми нарукавными повязками, застывшие у подножек с винтовками наперевес.
Знаменитый поезд Председателя Реввоенсовета Республики Льва Давидовича Троцкого. Подвижной мозг, карающий меч и главный рупор системы, которую уже начинали называть военным коммунизмом.
Ивана вызвали сюда прямым шифрованным предписанием из Москвы, минуя все армейские и фронтовые штабы. В верхах его знали хорошо: старый сибирский каторжанин, прошедший кандалы Нерчинска, швейцарскую эмиграцию и споры в женевских кафе, питерские баррикады октября, опаснейшую киевскую миссию в логове Центральной рады и ледяную окопную мясорубку на Урале. Наркомвоенмор любил таких людей — без розовых очков, без интеллигентской рефлексии, умеющих смотреть смерти в зрачки и держать в узде разложившиеся полки, когда вокруг рушится привычный мир.
— Товарищ Коваль? — к Ивану подошёл молодой адъютант в безупречно подогнанной гимнастёрке, перетянутой скрипучими, пахнущими свежей кожей ремнями. Взгляд его, быстрый, холодный и цепкий, скользнул по забрызганным осенней грязью сапогам Ивана, по его обветренному, скуластому лицу с глубокими тенями недосыпа под глазами и белёсым шрамом у виска. — Лев Давидович ждёт вас. Оружие оставьте у дежурного в тамбуре. Таков порядок в поезде Предреввоенсовета.
Иван молча расстегнул ремень, снял тяжёлую деревянную кобуру с маузером, передал её часовому у входа и поднялся по обледеневшим железным ступенькам в вагон.
Внутри царила особая, стерильная и напряжённая атмосфера, поразившая Ивана своим резким, почти болезненным контрастом с той вшивостью, грязью и мужицким хаосом, которые он только что оставил на передовой. Здесь не пахло ни кислой овчиной, ни дешёвой махоркой. Воздух был сухим, наэлектризованным, пропитанным запахом дорогого папиросного табака, свежей бумаги, машинного масла и озона от непрерывно стрекочущих за тонкой перегородкой телеграфных аппаратов. Вдоль узкого коридора бежали люди с толстыми папками и сводками, слышался дробный, пулемётный стук пишущих машинок — в одном из вагонов работала собственная походная типография, прямо на ходу печатавшая газету «В пути», чьи передовицы били по сознанию бойцов не хуже фугасных снарядов.
Адъютант коротко постучал, распахнул тяжёлую дубовую дверь салон-вагона и отступил в сторону, пропуская Ивана вперёд.
Просторный кабинет был залит резким электрическим светом от лампы под зелёным стеклянным абажуром и потолочных плафонов. На длинном столе, заваленном картами фронтов, исчерченными красным и синим карандашами, змеящимися телеграфными лентами и стопками исписанных листов, возвышался массивный бронзовый чернильный прибор. А вдоль ковровой дорожки, стремительно расхаживая из угла в угол с заложенными за спину руками, диктовал что-то стенографистке человек, чьё имя в эти осенние месяцы заставляло одних замирать в священном трепете перед гением революции, а других — скрежетать зубами от бессильной ненависти.
Лев Троцкий был невысок, плотен в плечах, но вся его фигура излучала ту особую, сухую, высокочастотную энергию, которая заставляла окружающих невольно вытягиваться в струнку, словно под воздействием невидимого магнитного поля. Густая, жёсткая, чуть вьющаяся чёрная шевелюра, зачёсанная назад над высоким, выпуклым лбом, острый, хищный клинышек бородки, пенсне на тонком чёрном шнурке, за стёклами которого поблёскивали холодные, невероятно живые и проницательные глаза. Одет он был в полувоенный френч защитного цвета без всяких знаков различия и тёмные галифе, заправленные в мягкие кожаные сапоги, но сидело всё это на нём так, словно было сшито лучшим парижским портным.
— ...и немедленно передать по прямому проводу в штаб Пятой армии и в ревтрибунал! — чеканил Троцкий резким, металлическим голосом с характерной твёрдой картавостью, в котором не было ни малейшего зазора для колебаний или жалости. — Всякий командир, самовольно оставивший позицию без письменного приказа вышестоящего штаба, подлежит расстрелу на месте. Всякий комиссар, проявивший малодушие или попустительство панике, разделит его участь. Революция — не богадельня и не интеллигентский дискуссионный клуб! Записали? Немедленно на телеграф, копию — в номер «В пути»!
Стенографистка, худая бледная девушка в круглых очках с тёмными кругами под глазами, торопливо кивнула, прижала блокнот к груди и неслышно выскользнула из кабинета. Троцкий резко повернулся к Ивану, вскинул голову и несколько секунд молча, буравящим взглядом изучал его сквозь стёкла пенсне.
— А, Коваль! Наконец-то! — произнёс он, шагнув навстречу и протягивая сухую, горячую руку. Рукопожатие его было коротким, жёстким, почти мужским в военном смысле, без всякой штатской вялости. — Садитесь. Слышал о вас. И от Владимира Ильича слышал, и от Свердлова. Говорят, вы из тех редких самородков, кто в семнадцатом году в Киеве не побоялся в одиночку зайти в логово к Грушевскому и Петлюре и сказать им в лицо всё, что пролетарская революция думает об их желто-блакитной оперетке.
— Не оперетка это, Лев Давидович, — спокойно, без вызова, но и без всякого подобострастия ответил Иван, опускаясь в глубокое кожаное кресло напротив стола. Слишком много смертей и сломанных судеб он видел за последние полтора года, чтобы робеть перед любым, даже самым грозным начальством. — Кровью эта «оперетка» пахнет. Густой и липкой. И мужик там за свою десятинку земли держится зубами, а не за газетные лозунги.
Троцкий коротко, одним углом рта усмехнулся, поправил пенсне и тут же принялся вновь мерить шагами ковёр.
— Мужик везде держится за землю, товарищ Коваль. И на Волге, и на Дону, и на Украине, и в вашей родной Сибири. Но мужик — это стихия! Слепая, тёмная, мелкобуржуазная, анархическая стихия! — голос наркома набрал силу, зазвенел, словно он выступал не перед одним усталым фронтовиком в тесном вагоне, а перед многотысячным митингом в цирке «Модерн». — Сегодня мужик кричит «ура» большевикам, потому что мы дали ему помещичью землю и вытащили из окопов германской бойни. А завтра он зарывает хлеб в ямы, режет наши продотряды, срывает мобилизацию и бежит с фронта при первом же разрыве шрапнели, потому что ему, видите ли, пора пахать или баба дома рожает!
Троцкий резко остановился у карты, ткнул в неё тонким пальцем с коротко остриженным ногтем:
— Посмотрите сюда! Вот здесь, под Казанью и Свияжском, сейчас решается не судьба двух уездных городов — решается судьба мировой революции! Если мы не превратим этот рыхлый, митингующий, развращённый партизанщиной сброд в железный, послушный единой воле кулак, нас раздавят через три недели! И тогда на костях русской революции вырастет такая чёрная реакция, по сравнению с которой царизм покажется детским садом!
— Люди вымотаны до предела, Лев Давидович, — тихо, но твёрдо произнёс Иван, глядя на карту, где красные стрелы отступали к Волге. — Четыре года империалистической мясорубки. В полках половины людей в лаптях по осенней грязи ходят. Патронов — по пятнадцать штук на брата, пулемёты клинит от сырости, в котле — пустая баланда без соли, а в лазаретах тифозные на голых досках лежат. А вчера здесь, у вас на станции, перед строем каждого десятого из бежавшего петроградского полка вывели к оврагу и пустили в расход. Я сам видел лица тех, кто остался в строю. В них не революционный огонь горел, Лев Давидович. В них ледяной, мёртвый ужас стоял.
В кабинете на мгновение повисла тяжёлая, густая, звенящая тишина. Слышно было только, как за перегородкой мерно, бездушным метрономом стучит телеграфный ключ да потрескивает уголь в вагонной печке.
Троцкий медленно повернул голову. Улыбка исчезла с его лица начисто. Он подошёл к столу, опёрся о него обеими руками, подавшись корпусом вперёд, и посмотрел на Ивана сверху вниз. Стёкла его пенсне холодно сверкнули в свете зелёной лампы.
— Ужас, говорите? — голос наркома стал негромким, вкрадчивым, но от этого ледяного спокойствия по спине Ивана пробежал неприятный холодок. — А вы думаете, Коваль, армию в разгар гражданской войны можно построить на одних призывах к пролетарской сознательности и христианской любви? Историю делают не святые в белых одеждах. Нельзя построить армию без репрессий. Нельзя вести огромные массы людей на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни! Пока гордые своей техникой злые, бесхвостые обезьяны, именуемые людьми, будут строить армии и воевать, командование всегда будет ставить солдата между возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади!
Иван не отвёл взгляда. Он смотрел на этого человека и видел перед собой не просто наркома — он видел саму обнажённую, беспощадную механику той машины, которую они строили своими руками. Машину военного коммунизма, где всё — хлеб, заводы, транспорт, человеческие жизни и сама совесть — превращалось в мобилизационный ресурс. В этом человеке не было ни капли личной корысти, ни трусости, ни мелочного тщеславия — и именно эта абсолютная, фанатичная убеждённость в своей исторической правоте делала его по-настоящему страшным.
— В Женеве, в пятнадцатом году, мы с Григорием Евсеевичем иначе говорили о будущем свободном человеке, — глухо обронил Иван, вспомнив швейцарские споры и горькие пророчества старого друга Задонского. — О том, что свобода не вырастает из штыков заградотрядов.
— В Женеве мы были теоретиками в изгнании! — с сухой злостью отрезал Троцкий, выпрямляясь и снова начиная ходить по кабинету. — Мы сидели в уютных кафе у Женевского озера, пили хороший кофе, спорили о запятых в резолюциях и писали статьи для эмигрантских листков! А здесь — грязь, голод, тиф, саботаж на каждом шагу и огненное кольцо врагов! Вы знаете, кто сейчас разрабатывает операции для наших дивизий? Бывшие царские полковники и генералы! Военспецы! Мы приставили к каждому из них по два комиссара с маузерами, а их семьи в Москве и Петрограде взяли в заложники! И знаете что, товарищ Коваль? Они воюют! И воюют грамотно! Потому что знают: изменишь — семья пойдёт в подвал ЧК, выполнишь приказ — получишь красноармейский паёк и уважение Республики!
Он резко остановился, ударив ребром ладони по столу:
— Вот вам вся диалектика военного коммунизма в действии! Мы берём на учёт каждый пуд хлеба, каждый патрон, каждую пару сапог и каждую человеческую единицу! Либо мы зажмём эту анархическую, расхлябанную Россию в железные тиски пролетарской диктатуры, либо через полгода наши с вами головы будут висеть на фонарях от Москвы до Владивостока! Третьего пути история нам не оставила!
Иван медленно выдохнул, проведя ладонью по колючей щетине на щеке. Спорить с этой железной, замкнутой самой на себя логикой было всё равно что спорить с паровым молотом: у молота своя правда — дробить металл, у железа своя — трещать под ударом.
— Хорошо, Лев Давидович, — сказал Иван, меняя тон на сухой и деловой. — Зачем вы вызвали меня с фронта сюда? Не лекции же по диалектике читать.
Лицо Троцкого мгновенно переменилось. Холодная ярость трибуна исчезла, уступив место острому, расчётливому взгляду стратега и организатора. Он подошёл к небольшому боковому столику, налил из графина два стакана крепкого, почти чёрного, обжигающего чая, один протянул Ивану, другой взял сам.
— Пейте, Коваль. Вы человек не из робких, раз не боитесь говорить Предреввоенсовета то, о чём другие шепчутся только в курилках. Мне именно такие люди и нужны. Не штабные подхалимы, которые будут щёлкать каблуками и врать в сводках, что дивизия готова к наступлению, когда в ней осталось триста штыков и два пулемёта без лент. Мне нужны глаза и уши, которым я могу доверять как самому себе.
Иван взял горячий стакан, согревая озябшие в окопах пальцы, и вопросительно посмотрел на наркома.
— У меня для вас особое, сугубо доверительное поручение, — продолжил Троцкий, понизив голос. — Сейчас главный узел завязывается здесь, на Волге, но уже завтра центр тяжести перекинется на юг и восток. В степях Поволжья, на Дону, на Украине и дальше, к Одессе и Бессарабии, разворачивается страшная, хаотическая война. Там воюют не регулярные дивизии, а огромные, неуправляемые партизанские армии. Ими командуют самородки — крестьянские вожди, бывшие фельдфебели, анархисты, вчерашние каторжники и одесские налётчики. Смелые до безумия люди, спору нет, бьют белых и интервентов отчаянно. Но дисциплины там — ноль!
Троцкий подошёл к большой карте Европейской России и быстро провёл пальцем дугу от Самары через донские степи к Чёрному морю:
— Приказы центра там нередко пускают на самокрутки, эшелоны перехватывают по праву сильного, комиссаров порой шлют к чёртовой матери, а между собой грызутся за снаряды, за коней и за славу. Вы поедете туда как мой личный уполномоченный с особым мандатом Реввоенсовета. Ваша задача — пройти по этим штабам и походным лагерям, присмотреться к этим командирам в деле, понять, кто из них способен перерасти свою партизанскую вольницу и стать опорой регулярной Красной армии, а кого придётся ломать через колено или пускать в расход, пока он не ударил нам в спину.
— О ком конкретно речь, Лев Давидович? — спросил Иван.
— В поволжских и уральских степях гремит имя Василия Чапаева, — Троцкий чуть поморщился. — Природный военный талант, мужики за ним в огонь и в воду идут, но в голове — каша из эсеровских лозунгов и крестьянской вольницы. Туда мы направили молодого питерского комиссара Дмитрия Фурманова — посмотрите, как у них идёт притирка, не развалит ли этот степной самородок дивизию своим упрямством.
Нарком передвинул палец южнее, в сторону Приазовья:
— В екатеринославских степях, вокруг Гуляйполя, поднимает голову Нестор Махно. Фигура архиопасная! Идейный анархист, хитрый, жестокий и изворотливый, как степной хорёк. Сейчас он бьёт деникинцев и петлюровцев, и нам выгодно использовать его тачанки как таран. Но как только мы покончим с белыми, этот «батька» неизбежно повернёт пулемёты против нашей продразвёрстки и советской власти. Присмотритесь к нему вплотную.
И наконец палец Троцкого упёрся в самый край карты, у чёрной линии моря:
— А в Бессарабии и под Одессой набирает силу Григорий Котовский. Бывший каторжанин, человек железной хватки и звериного чутья. Он сумел сколотить отчаянную кавалерийскую бригаду и умело использует против белых и интервентов даже одесский уголовный мир — всяких там «королей» вроде Мишки Япончика. Но помните, Коваль: уголовная стихия — это динамит. Сегодня она взрывает белые штабы, а завтра начнёт грабить советские склады. Нужно понять, насколько сам Котовский стал нашим, советским командиром, и вовремя подчистить всю эту одесскую вольницу, когда она сделает своё дело.
Троцкий замолчал, допил остывший чай и пристально посмотрел на Ивана поверх стёкол пенсне:
— Мне не нужны сухие канцелярские отписки, Коваль. Рапорты мне и без вас напишут. Мне нужно ваше живое окопное чутьё. Вы сами из сибирской тайги, прошли каторгу, знаете, чем дышит и простой солдат, и крестьянин, и каторжник. Поезжайте, посидите с ними у костров, посмотрите, как они ведут людей в атаку, понюхайте их пороху. А потом доложите мне лично — без скидок на громкие имена и революционные заслуги.
— А если мои выводы разойдутся с вашей штабной линией, Лев Давидович? — усмехнулся Иван, поднимаясь с кресла. — Тоже поставите между возможной смертью впереди и неизбежной позади?
Троцкий на секунду замер, затем неожиданно рассмеялся — сухо, отрывисто, обнажив мелкие ровные зубы, но без злобы.
— Если бы я расстреливал каждого, кто осмеливается со мной спорить, Коваль, в Реввоенсовете давно бы остались одни телеграфисты и стенографистки. Мне нужны люди, которые умеют думать, но умеют и подчиняться, когда решение принято. Идите. Мандат за моей подписью, шифры и открытый лист на все виды транспорта получите сейчас у секретаря. Поезд на Самару уходит через два часа.
Иван коротко кивнул, развернулся и вышел из кабинета. В тамбуре часовой молча вернул ему тяжёлый маузер. Спустившись на сырую, продуваемую волжским ветром платформу, Иван пристегнул кобуру к поясу и на мгновение задержался, глядя на бронированную громаду поезда Предреввоенсовета.
Из узких, забранных стальными решётками окон штабного вагона на мокрые рельсы падал яркий, холодный электрический свет, а в чёрное осеннее небо с шипением вырывались белые клубы пара и густые снопы красных искр из паровозной трубы — словно сама железная машина революции, не знающая ни жалости, ни сомнений, неслась сквозь ночь на всех парах, подминая под свои стальные колёса и шпалы, и страны, и живые человеческие судьбы.
Свидетельство о публикации №226112001332