2. Павел Суровой Красная река. Персоналии

Часть II. Степной ураган и комиссарский устав (Василий Чапаев и Дмитрий Фурманов)
Весна девятнадцатого года на Волге и в заволжских степях наступала не плавно, а будто с разбегу, ломая толстый ноздреватый лёд на реке с таким гулом, будто по воде шли тяжёлые танки. Воздух над Самарой и Николаевском — уже переименованным в Пугачёв — был густым от запаха талого чернозёма, конского пота, полыни, махорки и свежей конской сбруи. Степь просыпалась рано, но покоя в ней не было ни на час: уральское казачество, опиравшееся на свои станицы и вековой уклад, дралось остервенело, без пощады, а с востока, из-за Урала и Волги, накатывались волны колчаковского наступления.

Поезд от Свияжска тащился на юг медленно, с частыми остановками на полустанках, где по ночам горели тревожные костры, а у водокачек толпились эшелоны с маршевыми ротами и ранеными, которых везли в тыловые госпитали. Когда Иван Коваль наконец добрался до штаба 25-й стрелковой дивизии, расположенного в крепком купеческом доме на окраине уездного городка, он сразу почувствовал, что попал в совершенно иной мир, непохожий ни на холодный, отточенный до винтика бронепоезд Троцкого, ни на прокуренные женевские чердаки, ни на шумный, раздираемый противоречиями Киев семнадцатого года.

Здесь не было ни строгих регламентов, ни телеграфного стрекота в каждом углу, ни ледяной штабной сухости. Крыльцо штаба напоминало бойкий степной торг: у коновязи переступали с ноги на ногу оседланные кони, перебирая поводья и пофыркивая; во дворе чистили пулемёты «Максим» и перевязывали раненых товарищей; рядом громко спорили о чём-то красноармейцы в выгоревших гимнастёрках, папахах и старых солдатских фуражках.

Иван вошёл в просторную комнату, где посредине стоял длинный сосновый стол, заваленный картами, полевыми телефонами, пачками газет, патронными коробками и недопитыми кружками. В глубине комнаты, у окна, двое мужчин о чём-то горячо говорили — негромко, но с таким внутренним напряжением, что воздух между ними словно искрил.

Один из них сразу приковал к себе внимание Ивана.

Василий Иванович Чапаев был невысок ростом, сухощав, подтянут, с узкими, но крепкими плечами человека, привыкшего к седлу и долгому переходу без воды и хлеба. В нём не было ничего от книжного генерала или кабинетного теоретика. Тёмные, пронзительные глаза смотрели прямо, без тени робости или угодничества — взгляд хищный, живой, мгновенно схватывающий и местность, и человека, и любую фальшь. Короткие светло-русые усы, резкие скулы, обветренная, загорелая до смуглости кожа, тонкие, сжатые губы, в которых чувствовалась упрямая, почти крестьянская скрытность. На нём сидела аккуратная, хорошо подогнанная гимнастёрка, тёмные брюки, заправленные в мягкие сапоги, а на поясе — шашка в ножнах и револьвер. Двигался Чапаев легко, пружинисто, как зверь или опытный наездник, чувствующий под собой живую землю.

Рядом с ним стоял другой человек — высокий, стройный, светловолосый, с открытым, почти юношеским, но упрямым лицом, ясными глазами и аккуратно зачёсанными волосами. Дмитрий Андреевич Фурманов держался прямо, собранно, даже несколько подчеркнуто подтянуто. В его манере говорить и держаться чувствовались и интеллигентская выучка, и жадная тяга к слову, и твёрдая решимость не уступить ни пяди в споре о том, какой должна быть революционная армия.

— Я тебе говорю, Митрич, мужик не по бумажке воюет! — резко, с лёгким поволжским оканьем бросил Чапаев, стукнув ладонью по столу так, что подпрыгнула жестяная кружка. — Ты ему хоть сто инструкций прочитай, хоть три газеты напечатай — если он командира не видит впереди, если не чует, что тот за него душу отдаст, он за бугор ляжет и палец на курок не нажмёт!

— А если каждый командир будет действовать по своему разумению, Василий Иванович, без связи с соседями, без единого плана и дисциплины — что тогда? — спокойно, но твёрдо возразил Фурманов, подаваясь вперёд. — Тогда мы не армию построим, а кучу отдельных отрядов! Сегодня победим, а завтра нас окружат и сомнут, потому что правый фланг не знал, что делает левый!

— Ну и что ты предлагаешь? — Чапаев прищурился, и в его глазах мелькнула острая, насмешливая искорка. — Чтобы я перед каждым боем сперва три часа на собрании речь толкал, а белые в это время чай пили и пулемёты подвозили?

— Не три часа, Василий Иванович, а порядок нужен, — ровно ответил Фурманов. — Чтобы боец понимал, за что он кровь проливает. Чтобы не было самосуда, не было расхлябанности, чтобы приказ исполнялся точно, а не «как бог на душу положит».

— Бог тут ни при чём, комиссар, — отрезал Чапаев, чуть склонив голову набок. — Тут смекалка нужна и воля. А ты всё книжками меряешь.

В этот момент Иван шагнул вперёд и негромко кашлянул, привлекая внимание обоих:

— Здорово, товарищи. Позвольте представиться: Иван Коваль. Приехал по предписанию Реввоенсовета — посмотреть, как дела идут на участке.

Чапаев резко повернулся к нему. На секунду взгляд его стал настороженным, оценивающим — он окинул Ивана с ног до головы, задержавшись на потёртой сумке, на спокойном, неторопливом лице сибиряка, на уверенной осанке. Затем лицо комдива смягчилось, и он протянул руку:

— Чапаев. Ну, заходи, раз от Совета. Садись, коли не спешишь. А это комиссар наш — Фурманов Дмитрий Андреевич. Словоохотливый, но дело знает.

Фурманов тоже протянул руку, крепко пожал ладонь Ивана и внимательно посмотрел ему в глаза:

— Рад знакомству, товарищ Коваль. Откуда вы? По говору не местный.

— Из Сибири, — просто ответил Иван, садясь на край скамьи у стены. — И каторгу видал, и за границей пожил, и в Киеве семнадцатого года бывал. Так что споры ваши мне знакомы до боли.

Чапаев усмехнулся, подошёл к окну, глянул во двор, где звенели уздечки, и снова обернулся к столу:

— Вот видишь, Митрич? Человек мир повидал, а не с одной колокольни смотрит. Ты мне скажи, Коваль: вот ты воевал?

— Воевал, — кивнул Иван. — И в окопах сидел, и в разведку ходил, и отряды сводил, когда всё трещало по швам.

— Ну и как по-твоему: главное в бою — бумага или дух? — Чапаев упёр руки в бока, глядя на Ивана с тем особым, прямым вызовом, который бывает у людей, привыкших полагаться только на себя и на удачу.

Иван не ответил сразу. Он посмотрел на Чапаева — на эту живую, неугомонную силу, в которой было столько природного ума, храбрости и какой-то первозданной степной воли, — потом перевёл взгляд на Фурманова, чьё лицо оставалось серьёзным, сосредоточенным, будто он старался записать каждое слово в памяти.

— Дух — это то, что поднимает человека в атаку, когда вокруг всё горит, — тихо сказал Иван. — Без него и винтовка не стреляет. Но если дух не поддержать расчётом, связью и порядком, то через два часа от этого духа останутся одни клочья да могильные холмики. И наоборот: если один порядок без живой души — получится мёртвая машина, которая при первом неожиданном ударе сбоку заклинит.

Фурманов кивнул с одобрением, даже чуть оживился:

— Верно, товарищ Коваль! Именно об этом я и говорю! Соединить революционную сознательность, железную дисциплину и смелый маневр — вот задача!

Чапаев фыркнул, махнул рукой и снова склонился над картой:

— Легко сказать — соединить! Ты попробуй мужика удержать, когда у него дома семья, когда конь захромал, когда белые прут лавой с шашками наголо! Тут не лекцией удержишь, а личным примером! Если я впереди — пойдут. Если за спиной спрячусь — разбегутся, хоть сто комиссаров поставь!

В словах Чапаева не было бахвальства — звучала в них горькая, выстраданная правда человека, который каждую неделю видел, как хрупка человеческая стойкость перед лицом смерти. Он знал своих людей насквозь: знал их упрямство, их недоверие к чужим приказам, их способность драться до последнего патрона за своего командира и так же внезапно дрогнуть, если почувствуют, что их бросили на убой ради чужой схемы.

Фурманов смотрел на него с уважением, но без ослепления. В этом молодом комиссаре чувствовался особый склад ума — не сухого канцеляриста, а человека, который стремится понять саму суть происходящего, разложить её по полочкам, осмыслить и передать другим. В нём жила страсть писателя и организатора одновременно: он видел в Чапаеве не просто подчинённого или соратника, а сложнейший, противоречивый характер эпохи, который нужно не сломать грубо, а воспитать, направить, вписать в большое общее дело.

— Вы правы, Василий Иванович, — мягче, но всё так же твёрдо сказал Фурманов. — Личный пример в бою решает многое. Но когда бой кончается, начинается работа штаба, снабжения, связи. Без этого мы не удержим ни Самару, ни Уральск, ни всю губернию.

— Ладно, ладно, уговорил, — буркнул Чапаев, но в уголках его глаз дрогнула тёплая, почти мальчишеская усмешка. — Давай сначала пообедаем, а потом опять будем мир спасать. Коваль, пойдём с нами. Поглядишь, чем дивизия живёт.

Весь следующий день Иван провёл рядом с ними — и понял, насколько глубока пропасть между двумя мирами, которые пытались сшить воедино в этой войне.

С одной стороны был Чапаев: человек интуиции, мгновенного решения, степного глазомера. Он мог часами сидеть над картой, водя пальцем по речкам и оврагам, прикидывая, где конница сможет обойти неприятеля незамеченной, где лучше поставить пулемёты, как обмануть противника ложным отходом. Он не любил длинных совещаний, терпеть не мог пустословия и бумажной волокиты, но в практических мелочах — от качества конской подковы до расположения заставы — был дотошен до мелочей. В нём чувствовалась подлинная крестьянская гордость и скрытая боль за то, что многие в штабах смотрят на него сверху вниз, как на самоучку, которому просто везёт.

С другой стороны был Фурманов: человек слова, принципа и внутренней дисциплины. Он мог поздно вечером сидеть при тусклом свете керосиновой лампы, разбирая донесения, составляя воззвания к красноармейцам и казакам, записывая в блокнот наблюдения за каждым днём. В отличие от многих жёстких, прямолинейных комиссаров, привыкших решать всё окриком и револьвером, Фурманов пытался убеждать, объяснять, терпеливо разъяснять смысл приказов. Но когда дело касалось партийной линии, дисциплины и ответственности перед революцией, он становился непреклонным — и в такие минуты между ним и Чапаевым вспыхивали острые, порой тяжёлые стычки.

Вечером, когда стемнело и в доме зажгли лампу, Иван остался вдвоём с Фурмановым у стола, пока Чапаев уехал проверять ночные посты.

— Трудно с ним? — тихо спросил Иван, глядя на тёмное окно, за которым шумел весенний ветер.

Фурманов вздохнул, отложил карандаш и потёр лоб:

— Трудно, товарищ Коваль. Очень трудно. Иногда кажется, что мы говорим на разных языках. Он живёт чувством, удалью, мгновенным озарением. А я — системой, долгом, перспективой. Но знаете, что самое главное?

— Что?

— Он не подлый человек, — прямо сказал Фурманов. — В нём нет ни корысти, ни злобы ради злобы. Он любит своих бойцов по-своему, по-суровому, но по-настоящему. Если мы сумеем уберечь его от собственных крайностей и направить его силу в общее русло — из него выйдет великий полководец. А если не сумеем — сгорит сам и многих потянет за собой.

Иван кивнул. Он думал о том же. В этих степях, под весенним ветром, сталкивались не просто два характера — сталкивались две правды революции: стихийная народная воля, способная смести любую преграду, и строгая, организующая мысль, без которой эта воля рискует захлебнуться в собственной ярости.

И когда на следующее утро Чапаев, вскочив на коня, легко и свободно развернул его посреди двора, махнул рукой на прощание и поскакал в сторону степи, а Фурманов остался у штаба, сверяя сводки и донесения, Иван понял: этот союз держится на тонкой нити, но пока эта нить не порвана, у дивизии есть и сердце, и разум.


Рецензии