3. Павел Суровой Красная река. Персоналии
В южных степях весна приходила раньше, чем на Волге, но несла с собой не тихое пробуждение, а сухой, колючий ветер, поднимавший над грунтовыми дорогами облака жёлтой пыли, смешанной с конским навозом и половой. Екатеринославщина, Таврия, земли вокруг Гуляйполя представляли собой сплошной, кипящий узел, где сплелись воедино крестьянская жажда полной, ничем не ограниченной воли, старая ненависть к помещикам и комиссарам, атаманская удаль, анархическая теория и беспощадная логика степной войны. Здесь фронт не имел ровной линии: сегодня через село проходили белые эскадроны, завтра — петлюровские отряды, а к ночи по балкам и оврагам уже катились чёрные тачанки с пулемётами, развёрнутыми назад и по флангам.
Иван Коваль добрался до Гуляйполя в сумерки, когда над степью повис багровый, закатный дым от далёкого пожара — то ли горела сухая прошлогодняя трава, то ли чья-то помещичья усадьба, о которой здесь уже помнили только по обгорелым кирпичам. С собой у Ивана был мандат за подписью Троцкого, но в этих местах любая гербовая бумага с московскими печатями имела вес ровно такой, какой позволяла сила штыка и пулемёта. Иван это понимал отлично: за плечами у него были сибирская каторга, швейцарские споры, Киев семнадцатого года и волжские переправы, поэтому он не держал руку на кобуре демонстративно, но и не прятал своего спокойного, тяжёлого взгляда человека, которого не испугаешь ни окриком, ни угрозой.
Повстанческий штаб размещался в большом каменном доме с облупившейся штукатуркой и широким двором, забитым повозками, тачанками и лошадьми. У ворот не стояли подтянутые часовые с выправкой строевого устава: у коновязи курили самокрутки бойцы в самых разных одеждах — от выгоревших солдатских гимнастёрок и казачьих чекменей до простых крестьянских свит и кожанок. Над крыльцом трепетало на ветру чёрное знамя с серебристыми буквами, призывавшими к свободе и власти на местах без начальников и комиссаров.
— Стой! Кто такие? Откуда? — к Ивану шагнул коренастый повстанец с перевязанной через плечо пулемётной лентой и винтовкой, закинутой за спину. Глаза его были прищурены, с хитринкой и недоверием.
— Коваль Иван, — ровно ответил Иван, останавливаясь в нескольких шагах. — Приехал поговорить с батькой. По делу.
— С батькой? — усмехнулся часовой, сплюнув шелуху от семечек. — Батька сейчас в хате. Только смотри, земеля: у нас тут не штаб с писарями, у нас тут всё просто. Зайдёшь с хитростью — выйдешь боком.
Иван кивнул и вошёл в сени, а оттуда — в просторную комнату, где за длинным столом, заставленным кружками, тарелками, картами и разбросанными листовками, сидел человек небольшого роста, но удивительно плотный, словно вылитый из крепкого степного дуба.
Нестор Иванович Махно был невысок, сутуловат, с широкой грудью и длинными, сильными руками человека, привыкшего к тяжёлому труду и седлу. Его длинные тёмные волосы спадали на плечи, резкие черты лица казались высеченными из тёмного камня, а глубокие, тёмные, проницательные глаза смотрели на вошедшего с таким острым, настороженным и в то же время насмешливым вниманием, что у Ивана сразу возникло ощущение: этот человек читает людей не хуже, чем опытный картежник читает чужие глаза за столом. Короткие усы, плотно сжатые губы, лёгкий прищур, в котором прятались и степная хитрость, и застарелая боль, и несокрушимая, упрямая воля. На нём была простая гимнастёрка, тёмные брюки, заправленные в сапоги, на поясе — револьвер и гранаты. Рядом на стуле лежала папаха, а на столе — пачка исписанных листов и дымящаяся цигарка.
— Ну, здравствуй, гость из северных краёв, — заговорил Махно негромким, чуть хрипловатым голосом с южным говорком, не вставая из-за стола, но подавшись немного вперёд. — По глазам вижу — не из тех, кто приезжает мужику на шею сесть и учить, как землю пахать да хлеб сдавать. Садись. Выпить хочешь? Или сразу начнём с бумаг?
— Сначала поговорим, — спокойно ответил Иван, опускаясь на деревянный стул напротив. — Бумаги никуда не денутся. А вот степь шумит — хочется понять, куда ветер дует.
Махно усмехнулся — коротко, с какой-то горькой иронией — и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди:
— Ветер здесь один, товарищ Коваль. Ветер воли. Мужик веками гнул спину на пана, на пристава, на царя, а теперь ему говорят: «Потерпи ещё, мужик, теперь во имя светлого будущего отдай последний хлеб, отдай коня, отдай сына в полк и молчи, коли комиссар приказывает». А мужик спрашивает: «А где же моя воля? За что я кровь лил?»
— А если каждый сам по себе волю возьмёт, батька, — тихо сказал Иван, глядя прямо в тёмные глаза Махно, — что останется от страны, когда кругом белые, интервенты, петлюровцы? Поодиночке ведь перебьют поодиночке.
Махно резко подался вперёд, опёрся локтями о стол, и в его голосе прозвучала та стальная, непримиримая твёрдость, за которую его и боялись, и любили до самозабвения тысячи повстанцев:
— Поодиночке нас не перебьют, потому что мы не стадо, которое гонят пастухи! У нас своя сила — тачанка, своя правда — свободный труд и свободный совет самого села! Мы с красными бьём общего врага — белых генералов да помещиков, которые хотят вернуть кнут и барщину. Но как только красные начинают лезть в нашу жизнь со своими продотрядами, со своими приказами сверху, со своими расстрелами за каждое слово — тут уж извини, дорогой! Тут мы за себя постоим!
Иван внимательно слушал его. В Махно не было ничего от театрального атамана из оперетки. В этом человеке сочетались глубокая крестьянская обида, природный ум самоучки, прошедшего тюрьму и каторгу, отчаянная личная храбрость и жестокость человека, который слишком хорошо знал, что в гражданской войне пощады не бывает. Он мог быть щедрым до безрассудства, мог отдать последнюю рубаху раненому бойцу и тут же, без колебаний, приказать пустить в расход человека, которого заподозрил в предательстве или мародёрстве.
— Троцкий говорит о железной дисциплине и едином фронте, — заметил Иван, наблюдая за реакцией собеседника.
Имя наркома вызвало на лице Махно не страх, а резкую, почти брезгливую усмешку:
— Троцкий... Сидит в своём бронепоезде, пишет приказы да газеты печатает, а сам степной пыли не нюхал. Ему легко чертить стрелы по карте — у него за спиной паровоз дымит и телеграф стучит. А нам здесь каждый день приходится смотреть, как мужик со слезами на глазах смотрит на пустой амбар. Вы думаете, мы не понимаем, что против нас огромная машина? Понимаем! Но мы лучше ляжем костьми в родной степи за свою волю, чем станем послушными винтиками в чужой машине!
В этот момент в комнату заглянул один из ближайших командиров штаба — высокий, хмурый человек в кубанке — и тихо доложил что-то о разведке на правом фланге. Махно выслушал его коротко, кивнул, отдал пару чётких распоряжений о том, куда выдвинуть пулемётные тачанки и где выставить конный дозор, и снова повернулся к Ивану.
— Вот так мы и живём, Коваль, — сказал он уже спокойнее, но с тем же внутренним напряжением. — Одним глазом смотрим на белых, другим — на тех, кто приходит к нам с красным флагом, но с мыслью о новой барщине. Ты человек бывалый, в Сибири сидел, по миру походил. Скажи мне по-честному: неужели вы и правда верите, что счастье народа можно построить приказами из Москвы?
Иван помолчал, глядя на тусклый свет керосиновой лампы, который выхватывал из полумрака и резкие скулы Махно, и разложенные на столе карты, и старую папаху.
— Я верю, Нестор Иванович, — медленно произнёс Иван, — что без порядка и общего дела люди снова перегрызут друг друга, и тогда сюда вернутся те, кто принесёт не споры о воле, а настоящую виселицу. Но я вижу и другое: если забыть про живого человека, про его землю и его боль, то даже самый правильный приказ превратится в пустой звук.
Махно долго смотрел на него, потом тихо хмыкнул и налил из графина в две кружки мутноватого самогона:
— Пей, сибиряк. Хоть ты и от них приехал, а говоришь без вранья. За это выпью. А там посмотрим, куда нас всех вынесет эта буря.
В ту ночь Иван долго не мог уснуть на тюфяке в боковой горнице. За окном глухо переговаривались часовые, поскрипывали колёса повозок, где-то вдали в степи лаяли собаки. Иван думал о судьбе этого человека, которого сама эпоха подняла из гуляйпольской бедноты и каторжных камер на гребень огромной народной бури. Махно казался силой неукротимой, почти стихийной, но в самой этой стихии уже таилась её трагедия: вольная степь не могла вечно удерживать равновесие между двумя гигантскими государственными машинами, которые рано или поздно должны были сомкнуть над ней свои железные челюсти. Рано или поздно союз с красными должен был обернуться разрывом, погоней, скитаниями по чужим землям и горьким одиночеством человека, который верил в волю сильнее, чем в любую власть, но так и не смог удержать её в своих руках.
Утром, когда над степью поднялось бледное, дымное солнце, Иван вышел во двор. Повстанцы уже готовились к новому переходу: запрягали коней, проверяли пулемётные ленты, укладывали боеприпасы. На крыльце появился Махно — в папахе, сдвинутой набекрень, с привычным прищуром. Он коротко кивнул Ивану на прощание, без лишних слов и церемоний, и через минуту колонна тачанок уже тронулась в путь, поднимая к небу густые, чёрные клубы степной пыли, в которых быстро растворились и люди, и кони, и само чёрное знамя.
Свидетельство о публикации №226112001377