Гротвинский эксперимент. Книга 2. Глава 19
Александр не так представлял свою встречу с прошлым. В мечтах ему виделся прежний главный корпус 51-й промплощадки — целый, освещённый, — и он, представившись охране и с разрешения академика Логинова, проходит на прежнее рабочее место. Хотя бы в ту лабораторию, где с Соколовской проводил время в поисках души — той самой, которую они пытались нащупать сквозь формулы и показания приборов, словно врачи, ищущие пульс на обескровленном теле. Которую, к сожалению, так и не нашли. Во всяком случае, у себя — не нашли.
Логинов обманул его. Или не сказал всей правды о том, что ожидало здесь, среди развалин и запустения. Ему, Логинову, девяносто шесть лет! Забыл? Или думал, что сказал, но на самом деле этого не было — как не было многого из того, что Александр приписывал академику, живя в чужой стране, где память постепенно замещала реальность, а реальность — память, пока они не переплелись так, что уже невозможно разобрать, где подлинное, а где вымышленное.
Он медленно повёл взглядом туда, куда не хотел смотреть, но ситуация не оставляла ему выбора, — на небольшое здание в двухстах метрах от главного корпуса. Воздух перед глазами дрожал, как от зноя, хотя зной тут был ни при чём: дрожало само зрение человека, который знает, что сейчас увидит то, чего видеть не хочет. К его удивлению, здание имело ухоженный вид — не просто сохранный, а именно ухоженный, с целой крышей, с незаколоченными окнами. Это говорило о том, что кто-то здесь, в этом мёртвом месте, среди битого кирпича и каркающих ворон, ещё работал. Провода от высоковольтных вышек, подходящие к зданию тугими, чёрными, блестящими на солнце шлангами, подтверждали: трансформаторная подстанция используется до сих пор — пока все думали, что здесь пусто, подземное кольцо мертво, а секретный цех погребён навсегда.
Александр поднял руку, показал пальцем и сказал то, чего не хотел сегодня говорить, — может быть, не должен был говорить вообще:
— Ольга, отвезите меня туда, пожалуйста!
Голос прозвучал тонко, сдавленно, будто не из горла, а из какого-то более глубокого места — из того слоя тела, где хранятся самые страшные слова, те, что произносятся один раз в жизни перед самым концом.
Ольга пожала плечами, развернула машину и направила её к зданию. Колёса хрустели по битому стеклу и гравию, и этот хруст казался ей отвратительным. Недалеко от здания она заметила полного парня с биноклем и рацией. Он стоял в тени кустов и не делал попыток их остановить, лишь приподнял бинокль к глазам, какое-то время наблюдал, а потом принялся говорить по рации. На охранника ИФМЭ он не походил — скорее на искателя приключений, из тех, что бродят по заброшенным объектам с камерами, выкладывая съёмки в интернет. Ольга подумала, что неприятностей в виде штрафа за езду по запрещённой территории от него можно не опасаться. Она, опять скрипнув тормозами, остановилась перед небольшим крыльцом у входа.
Дверь была стальной, с облупившейся краской, на которой местами проступала ржавчина, похожая на бурые подтёки, — будто дверь не просто ржавела, а кровоточила. В центре висела красная предупреждающая табличка: «10 кВ. Не влезай — убьёт!» — и эти слова казались не предостережением, а обещанием. Ольге стало не по себе: воздух вокруг здания был иным — насыщенным чем-то, что не запах, не температура, не влажность, а нечто четвёртое, чего не улавливают органы чувств.
Александр вышел из машины. Медленно двигаясь, поднялся по крыльцу — три бетонные ступени, потрескавшиеся, поросшие мхом, — и, встав перед дверью, провёл по ней пальцами, словно удостоверяясь, что это именно та дверь, которую он вспоминал бессонными ночами. Металл откликнулся — не вибрацией, а чем-то, что можно описать только как узнавание: дверь узнала его. Как узнают старого врага. Или старого друга. Грань между тем и другим в этом месте была неуловима.
Ольга внимательно следила за ним, пытаясь понять, что он будет делать. Александр взялся за старую облезлую ручку и потянул вниз. Ручка поддалась легко — кто-то уже открывал эту дверь, и не раз, каждый раз оставляя незапертой. Но для кого? Для него? Откуда тот, кто это делал, мог знать, что Александр придёт?
Ольга выскочила из машины, поднялась по крыльцу и зашла вслед за ним, чувствуя, как каждый шаг по бетонному полу отдаётся неестественно долго, будто пол под ногами — не твёрдый, а вязкий, и каждый след тут же затягивается, как в воде.
Внутри не было ничего необычного — обычное энергетическое оборудование под напряжением: щиты с рубильниками, трансформаторные ячейки, кабельные подводы, указатели, предупреждающие, что во время работы ближе одного метра подходить нельзя. Имелись таблички: «Насос-1», «Насос-2» и так далее. Видимо, это было питание тех насосов, что откачивали воду из БГК. Судя по сильному пронзительному гудению, насосы работали на полную мощность — сейчас, в эту самую минуту, пока наверху никто не подозревал, что подземное кольцо кем-то приводится в порядок. Но что здесь забыл Александр? Ольга с недоумением посмотрела на него.
Он вдруг направился вдоль стены — не к оборудованию, а к тому, что было скрыто в стене. Подошёл к неприметной двери, заросшей паутиной, — двери, которая выглядела так, будто её не открывали десятилетиями, но на поверхности пыли виднелись следы — свежие, отчётливые. Кто-то совсем недавно касался её рукой, проводил по ней пальцами, как проводил сейчас Александр.
Дверь открылась от толчка — легко, без сопротивления, и он вошёл в комнату, расположенную в другой половине здания. Ольга остановилась на пороге, и то, что она увидела за несколько секунд, было достаточно, чтобы сердце забилось так, словно она бежала. Ряды старого, покрытого толстым слоем пыли контрольного оборудования — пульты с тумблерами, экраны с выцветшими шкалами, приборы со стрелками, замершими на нулевых отметках. Ничего примечательного — для неё. Но Александр смотрел на них так, будто видел не нынешнее состояние, а то, каким всё было перед началом эксперимента.
«Что же это? Почему он так волнуется, что большая голова на тонкой шее ходит ходуном? И бормочет что-то вроде „прости, Татьяна"?» — подумала Ольга.
Татьяна Соколовская. Пророчица. Безумная. Мать Даши. Женщина, которая видела то, чего не видел никто, и сошла с ума от того, что увидела. Почему Александр просит у неё прощения? Что он ей сделал? Или не сделал? Или собирается сделать? Но ведь она умерла!
Ольга решилась подойти к Уголькову и спросить, где они и что с ним происходит. Но тот, продолжая бормотать — теперь уже не отдельные слова, а сплошной невнятный поток, в котором она улавливала обрывки фраз, имена, цифры, — вдруг снял и бросил на пол шляпу. Затем пальто. Делал это машинально, движимый не сознанием, а чем-то, что лежит по ту сторону сознания, в той области, где желания подчиняются судьбе. Пальто упало с тихим мягким шлепком, от него поднялось облачко пыли, и в этом облачке, освещённом лучом света из узкого окна под потолком, мелькнуло что-то — не тень, не отблеск, а движение, быстрое, неуловимое, такое, от которого кровь застывает в жилах: глаз заметил то, чего не знает разум.
Александр пошёл к дальнему техническому шкафу на подгибающихся ногах. Ольге пришла в голову мысль, что он не в себе, а в шкафу может быть высокое напряжение. Она пошла за ним, надеясь остановить, даже заставить покинуть здание, но ноги её стали ватными, и каждый шаг стоил усилия, будто что-то невидимое сопротивлялось её движению, держало плотностью пространства, которая здесь была иной, не такой, как снаружи.
Прежде чем она успела что-то сделать, Александр отбросил стул, от которого остался один металлический каркас, — на этом стуле он, видимо, когда-то сидел и наблюдал за экспериментом. Распахнул дверцы шкафа, и из его чёрной, пахнущей озоном и старым металлом утробы хлынуло что-то — не свет, не звук, а ощущение, будто шкаф был не шкафом, а окном, и за окном — нечто безразмерное, безвременное, что ждало именно этого момента, именно этого человека, именно этого жеста.
Из глаз Александра брызнули слёзы. Он увидел свой шлем — тот самый, который снял перед тем, как уйти, в тот день, когда всё рухнуло, когда погибли его друзья, когда он, последний, кто мог рассказать правду, вместо этого поднялся и ушёл, оставив шлем в шкафу и впредь стараясь никогда о нём не вспоминать. Шлем был чист. Более того — он блестел. Кто-то отполировал его. Логинов послал кого-то подготовить его к встрече с Угольковым. Ну а кто же ещё? Кто ещё знал о нём и мог год за годом сохранять шлем в тёмном шкафу, в этом здании, на территории, куда людям со стороны не было доступа? Логинов. Всегда Логинов, который готовил всё заранее, просчитывал на десятилетия вперёд, относился к людям не как к людям, а как к фигурам на доске, которые нужно переставить в нужный момент в нужное место.
Александр взял шлем трясущейся рукой. Пальцы гладили прохладный блестящий металл, по лицу текли слёзы, и он улыбался одновременно — и плакал, и улыбался, и в этом сочетании было что-то такое, от чего Ольга, стоявшая в нескольких шагах, попятилась, потому что увидела: этот человек не принадлежит себе. Он принадлежит тому, кто его послал, тому, кто его ждал, этому месту, этому шкафу, этому рубильнику.
А потом — повинуясь приказу внутреннего голоса, диктующего свою волю, голоса, которого Ольга не слышала, но в существовании которого была уверена, потому что лицо Александра изменилось: стало спокойным, почти блаженным, лицом человека, принявшего решение и не боящегося последствий, — он поднял вверх рубильник электропитания, который когда-то сам опустил вниз.
Рубильник вошёл в верхнее положение с тяжёлым окончательным щелчком — звуком, похожим на затвор винтовки. Лампочки на шкафах зажглись — не разом, а по очереди, слева направо, как загорающиеся окна в тёмном доме, где кто-то идёт по комнатам и зажигает свет. Щиты ожили, приборы дрогнули, стрелки сдвинулись с нулевых отметок.
Ольга услышала шум. Обернулась: в помещение вошёл тот самый молодой человек с биноклем. Вид у него был настолько растерянный — или, точнее, настолько испуганный, — что она на мгновение забыла об Александре. Молодой человек стоял в дверях, бледный, с вытаращенными глазами; губы его шевелились, но слов не было слышно: он хотел закричать и не мог — голос был перехвачен чем-то невидимым, сжимавшим ему горло. Ольга решила не принимать его во внимание.
Она опять повернулась к Александру. А он включил ещё один рубильник, и следующий, и каждый щелчок звучал всё громче, отзываясь в стенах, в полу, в потолке, и казалось, что всё здание отвечает на эти щелчки, что оно было не мёртвым, а спящим, и Александр сейчас делал то, что должно было его разбудить, — и пробуждение это было не приходом света, а приходом чего-то другого, что спало под землёй и теперь поднималось сюда, медленно, неотвратимо.
Затем он, держа шлем двумя руками, с поразительной улыбкой — от торжества величия собственной личности до смирения перед высшей волей, вероятно, академика Логинова, — надел его на голову движением, каким водружают на себя корону всевластия. И в этот момент Ольга увидела его глаза — последний раз, потому что после того, как шлем сел на голову, они изменились: погасли, провалились внутрь, будто кто-то задул свечи, оставив только тёмные пустые провалы, в которых не было ни разума, ни страха, ни радости — ничего, кроме покорной абсолютной готовности.
Глубоко под землёй — так глубоко, что ни один звук с поверхности не мог туда добраться, — невыносимо скрипя на проржавевших рельсах, в развилке между тоннелями пришла в движение цилиндрическая комната. Очень медленно прокрутившись на сорок пять градусов, она освободила створки, скрытые до этого за её толстыми стенами. Створки дёрнулись, сбрасывая пылевые залежи и пласты мха, и с дребезгом пошли открываться, освобождая проход в секретный цех, который так долго и безуспешно искали. Цех, где замкнулись стены, где воздух стал радиоактивным, где люди, если это были ещё люди, исчезли так, что от них не осталось ни тел, ни пепла, ни даже тени, словно их поглотила не катастрофа, а нечто, что жрецы назвали бы адом, а учёные — вселенской аномалией.
А в ИФМЭ начался рядовой сеанс — рутинная процедура, отработанная до автоматизма: техники, глядя на современные мониторы с яркими безмятежными графиками, принялись разгонять поток элементарных частиц. Поток прошёл положенный путь в магнитном поле — ровно, спокойно, как река в берегах, — но вместо того чтобы окончить существование в мишени, неожиданно «свернул» в боковое магнитное поле и вошёл в секретную лабораторию Синеокова–Воронина, в то самое место, которое было замуровано и забыто, и куда теперь, через открытые створки, через разблокированную цилиндрическую комнату, через заново включённое оборудование, хлынул поток частиц, как вода хлещет в проломленный шлюз.
Старое оборудование, рядом с которым стоял Угольков, словно взбесилось. Появились молнии — не те, что бывают при коротком замыкании, не прямые, не жёлтые, а другие: кривые, ветвящиеся, голубовато-белые, перескакивающие от шкафа к шкафу, от стены к потолку, будто что-то живое, голодное, запертое в этом оборудовании тридцать лет наконец вырвалось на волю и металось по комнате, ища, за что ухватиться, что поглотить. Среди молний, гудения и потрескивания Ольга вдруг увидела — или ей показалось — лица. Не человеческие лица, а некие тени, но кого именно — определить не смогла.
Александр с блаженной улыбкой наблюдал за происходящим. Не боялся. Не отшатывался. Стоял, и молнии обтекали его, как вода обтекает камень, не задевая, не касаясь, будто он был не человеком, а частью этого явления, его узлом, его центром, тем, вокруг чего всё вращалось и к чему всё стягивалось.
Ольга бросилась к нему, желая схватить за руку и вытащить вон, но молния проскочила между рядами — ослепительно, жарко, так близко, что волосы на её руках встали дыбом и воздух в носу обожгло озоном. Она упала прямо на пальто Уголькова, брошенное на пол. Увидела накопитель информации, торчавший из кармана, — тот самый, в позолоченном корпусе, который Александр показывал ей в машине, — и, повинуясь неосознанному побуждению, схватила его.
Тут молодой человек подскочил к ней и подал руку, желая помочь подняться и покинуть помещение. Лицо его было белым, как мел, губы тряслись, он что-то говорил — быстро, невнятно, — но Ольга не слышала слов, потому что в ушах стоял гул, нарастающий, низкий, вибрирующий, шедший не от оборудования, не от молний, а снизу, из-под пола, из-под земли, из тех глубин, где только что провернулась на ржавых рельсах цилиндрическая комната и открылись створки в секретный цех.
А Угольков, продолжая улыбаться своей странной дьявольской улыбкой — улыбкой человека, который отдал себя целиком и больше не имеет ничего, ни воли, ни страха, ни тела, — смотрел, как в падающем из окна солнечном свете образуется пугающий, ни на что не похожий вихрь.
Он начинался как тень, отделившаяся от пола и начавшая вращаться. Потом в ней появилась плотность, и вихрь закрутился быстрее, и в этом вращающемся конусе полумрака и света начали проступать очертания — не предметов, не фигур, а чего-то между материей и пустотой, что было ни тем, ни другим, но имело форму, направление, волю. Он рос, и вместе с ним росло ощущение, которое Ольга не могла описать, но которое знает всякое живое существо: граница между мирами становится тоньше, и по ту сторону кто-то стоит, и ждёт, и протягивает руки — не руки, а протуберанцы чего-то кошмарного, что лучше не видеть и о чём лучше не думать.
Александр смотрел на вихрь, и глаза его, спрятанные за шлемом, светились — или Ольга видела отражение молний в полированном металле, или они и в самом деле светились, потому что внутри него в этот момент не было ничего человеческого, ничего, что могло бы противиться тому, что надвигалось.
Страх, до этого лишь сжимавший грудь, вдруг стал физическим — растёкся по мышцам, превращая их в неподатливые тяжёлые жгуты, и в тот же миг Ольга поняла: оставаться здесь нельзя. Спасти Уголькова она уже не надеялась — его лицо, улыбка, глаза за полированным металлом шлема были не лицом человека, а маской чего-то, уже не принадлежавшего этому миру. Её интересовала судьба молодого человека, который хотел ей помочь: он был единственным, кто, кроме неё, казался живым в этом зале.
Она добежала до выхода, хватая воздух ртом, и уже у самого проёма обернулась, чтобы увидеть, следует ли за ней молодой человек, — и в этот момент время словно запнулось. В дверном проёме, где только что был коридор, теперь клубилась тень — не обычная темнота, а нечто, двигавшееся само по себе, перекатывающееся, как густая смола. Молодой человек почти добежал до неё, его силуэт мелькнул в полосе света из узкого окна — и тут вихрь, уже закончивший формирование, догнал его.
Он не просто накрыл его — поглотил. Не было ни крика, ни удара, ни вспышки: молодой человек не исчез в привычном смысле слова, а будто растворился в самой структуре вихря, как капля чернил в воде, становясь неотделимой от неё. На долю секунды Ольге показалось, что она видит его лицо — застывшее, с распахнутыми глазами, в которых отразилось понимание того, что происходит нечто за пределами любого человеческого опыта, — а затем даже этот отблеск пропал, и вихрь продолжил движение уже не как явление природы, а как живое целенаправленное существо.
Ольга решила, что сходит с ума, что видит галлюцинации наяву. Но ужас — настоящий, первобытный, не оставляющий места для сомнений — заставил её действовать. Пробежав мимо злобно гудящего энергетического оборудования, которое теперь казалось не техникой, а чем-то вроде спящих чудовищ, готовых проснуться от её прикосновения, она выпрыгнула из здания, едва не сбив с петель входную стальную дверь, теперь не желавшую её отпускать.
На улице воздух был не легче, чем внутри: пахло озоном и гарью, хотя пожара ещё не было, а солнечный свет казался неестественно ярким — небо над промплощадкой стало тоньше, и сквозь него пробивалось что-то иное. Ольга хотела побежать и сесть в машину, но вместо этого не выдержала и инстинктивно обернулась.
То, что она увидела, вызвало в ней потрясение, от которого подкосились ноги. Здание, из которого она только что выбежала, начало разваливаться — не как строение, повреждённое взрывом, а как иллюзия, теряющая форму: стены не падали, они словно таяли, растворяясь в пространстве, и на их месте оставались лишь всполохи света и тени, сплетающиеся в причудливые узоры. Над плавящимся высоковольтным оборудованием, искрящим и гудящим, парил Угольков. Он уже был сам вихрем — или вихрь был им, — но не исчез полностью в этой буре, а призрачно стоял в ней, продолжая улыбаться жуткой тщеславной улыбкой, будто наконец обрёл то, к чему стремился всю жизнь. Вокруг него вихри роились, как осы, и зарождались новые, впитывая солнечный свет, превращая его в тёмную пульсирующую энергию.
Ольга содрогнулась. Страх стал осязаемым — холодным, липким, обволакивающим с ног до головы. И в этот момент на её машину упал оборвавшийся провод с вышки — тяжёлый, чёрный, блестящий, как змеиное тело. Следом — ещё один. Машина от высокого напряжения обуглилась мгновенно, словно была сделана не из металла и пластика, а из сухой бумаги, и в салоне вспыхнул огонь — неестественно яркий, с фиолетовыми и зелёными всполохами, будто пламя обладало собственным разумом и рвалось наружу.
Ольга отпрыгнула, едва увернувшись от летящих искр, и побежала прочь, крича что есть сил — не слова, а просто звуки, вырвавшиеся из груди, потому что языка для этого не существовало. Она бежала, не разбирая дороги, чувствуя, как под ногами хрустят старые осколки стекла, и вдруг увидела, что к ней приближается такси — потрёпанное, с облупившейся краской, но в этом хаосе казавшееся островком нормальности. За рулём был Синеоков, а рядом — Соколовская.
Соколовская распахнула дверцу и, подавшись вперёд, помогла Ольге запрыгнуть в машину — пальцы её оказались неожиданно тёплыми и твёрдыми, словно она единственная сохраняла связь с тем, что ещё минуту назад называлось реальностью. Синеоков выполнил на месте полицейский разворот, и машина, дымя покрышками, поехала к дороге, по которой они сюда заехали.
Ольга повернулась и посмотрела назад. Группа молодых людей пыталась скрыться от преследующих их вихрей в брошенных много лет назад строительных конструкциях — ржавых каркасах, бетонных плитах, сваленных в беспорядке. Они метались между обломками в поисках укрытия, но вихри были безжалостны: настигали, обволакивали и уносили прочь, оставляя после себя лишь лёгкое мерцание в воздухе. Помочь было нельзя — там, где они находились, проезд отсутствовал, а вихри справились с людьми быстрее, чем Ольга успела предложить Синеокову вернуться.
Такси двигалось по разбитой грунтовке к асфальтовой дороге, подпрыгивая на ухабах, и Ольга всё смотрела назад, на поднимающееся над 51-й промплощадкой чёрное облако — плотное, с прожилками молний, пронзающих его изнутри. Оно росло с пугающей скоростью, поглощая небо, и создавалось впечатление, что под его воздействием атмосфера здесь изменилась.
Мозг Ольги от пережитого ужаса дал сбой. Она вдруг перестала помнить, что с ней только что произошло. Видела ли она всё это наяву, или случившееся было плодом воображения, разыгравшегося по естественной причине? Может быть, она упала, потеряла сознание от скачка давления, у неё случился инсульт, вызвавший искажение восприятия? А друзья её подобрали и теперь везут в больницу? Стоит спросить? Но какими словами? Не сочтут ли её сумасшедшей?
После нескольких смен настроения она решилась и задала вопрос:
— А где моя машина? Почему вы меня везёте, а я не сама еду?
Синеоков бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. Лицо его было напряжённым, глаза — нервными: он уже увидел слишком много. Поэтому, не отвечая на вопрос Ворониной, сам спросил:
— Что ты делала в трансформаторной подстанции? Туда же вход запрещён! Как ты умудрилась устроить в ней пожар и спалить не только её, но и свою машину, о которой спрашиваешь? Ведь за проникновение на территорию ИФМЭ и порчу имущества института полагается не просто штраф, но и, в зависимости от ущерба, посадить могут! А ущерб там будет большой, можешь не сомневаться!
Ольга ничего не ответила. Зрачки у неё от пережитого превратились в две чёрные точки, и теперь, спустя пять минут, она совсем потеряла память и никак не могла вспомнить ничего о себе — не детали, а само ощущение себя, даже то, кто она такая и как оказалась здесь. Мир казался чужим, а собственное восприятие — сном, который может ускользнуть сразу после пробуждения.
— Там ещё люди были, а с ними что?! — наконец произнесла Ольга, неожиданно кое-что вспомнив. Голос её звучал для неё самой странно, будто принадлежал кому-то другому.
— Тут каждый сам за себя отвечает. Если в огонь не полезут, что с ними будет? — сказал Синеоков, управляя машиной. Он не заметил, что случилось с бежавшей к подстанции группой. — Нам бы уехать, пока в чём-нибудь не обвинили! — вздохнул он и огорчённо покачал головой.
Ольга снова посмотрела в заднее окно, пытаясь ещё что-то вспомнить.
Но ничего не вспомнила.
Свидетельство о публикации №226112001739