Я-прокурор ваша честь! Роман. Глава 19

Глава девятнадцатая. Советник.
Возвращаться в родную стихию всегда волнительно, даже если ты приходишь в неё совсем в ином качестве. После всех бурь, чужих кабинетов, сухих дипломатических формулировок, и громких прощаний, стены Генеральной прокуратуры встретили меня знакомым, почти осязаемым запахом - запахом строгого порядка, старого паркета и строгой, вековой ответственности.
В Генеральную прокуратуру России, я вошла без кителя. Должность советника не требует ежедневного участия в уголовных делах. Это другая работа: анализ, проекты, взаимодействие с образовательными учреждениями, встречи с молодежью.
Меня поздравляли с возвращением.
- Домой пришли, - сказал один коллега.
Я улыбнулась.
Прокуратура действительно была профессиональным домом. Но в свой прежний кабинет вернуться невозможно, даже если дверь та же. Ты уже другой. Дом тоже.

Мне предложили проект, связанный с просвещением и работой со студентами. Я ездила по регионам, встречалась с будущими юристами, разбирала практические ситуации.
Задача, которую поставили передо мной в должности советника, оказалась совершенно новой, непривычной для меня самой. Образовательные учреждения прокуратуры. Институты, кадетские классы, университетские кафедры, курсы повышения квалификации. На первый взгляд - тихая, почти кабинетная гавань вдали от остриев расследований и судебных баталий. Поначалу внутри даже шевельнулся предательский червячок сомнения: «А смогу ли я? Не задохнусь ли среди учебников, конспектов и методических пособий?»
Но чем глубже я погружалась в эту тему, тем яснее понимала: здесь проходит самый главный, невидимый фронт. Именно в этих аудиториях решается, кем через пять лет выйдет к людям молодой прокурор - бездушным исполнителем с холодным взглядом или защитником, у которого живое сердце. И здесь, как и везде, главным врагом была рутина.

Когда я приступила к исполнению своих обязанностей, первым делом попросила показать расписание занятий.
На нескольких страницах теснились названия дисциплин, фамилии преподавателей, часы лекций и семинаров. Расписание было составлено тщательно. Но, глядя на него, я пыталась представить не таблицу, а аудиторию: молодые лица, тетради, усталость к последней паре, поднятую руку и вопрос, который преподаватель не ждал.
- Вы хотите начать с проверки программ? - спросила сотрудница, положив передо мной папку.
- Начать я хочу с разговора.
- С руководством университета?
- И с руководством, и с преподавателями. А ещё со студентами.
Она поправила очки.
- Обычно такие встречи готовятся заранее. Определяется состав участников, темы выступлений…
- Пусть подготовят. Но мне бы хотелось оставить время и для вопросов, которых нет и
в программе не будет.
- Это можно предусмотреть.
Мы обе улыбнулись. Мне понравилось, что она не стала объяснять, почему мою просьбу невозможно выполнить.
Я понимала: советник не может одним распоряжением изменить образование. Да и не хотелось мне начинать с распоряжений. Сначала нужно было выяснить, что уже делается хорошо, что мешает преподавателям и чего не хватает будущим прокурорам.
Впрочем, я знала за собой нетерпение. Стоило услышать о затруднении, как мне хотелось немедленно предложить решение. Приходилось напоминать себе: человек, который работает здесь много лет, наверняка уже думал о том, что мне только пришло в голову.

Первая встреча с преподавателями состоялась в небольшой аудитории. На столе стояли графины с водой, перед каждым лежала программа встречи. Меня попросили выступить, и я отложила приготовленный текст.
- Я пришла к вам не с готовым планом преобразований, - сказала я. - Хочу понять, что помогает студентам стать хорошими юристами, а что мешает.
Преподаватель уголовного процесса, седой мужчина с усталым лицом, сложил руки на столе.
- Нам не хватает времени, - ответил он. - Студенты должны усвоить большой объём материала. Если на каждом занятии разбирать жизненные ситуации, мы не выполним программу.
- А если разбирать ситуации так, чтобы через них изучать программу?
- Вы предлагаете отменить лекции?
- Нет. Я предлагаю подумать, где лекция необходима, а где студенту полезнее самому принять решение и объяснить его.
Он посмотрел на меня без восторга.
- Мы это делаем.
Я почувствовала неловкость.
- Тогда расскажите, как именно.
Он рассказал о семинарах, на которых студенты разбирали материалы условного дела. Преподавательница, сидевшая рядом, добавила, что её группа проводит учебные судебные заседания.
- Но на подготовку таких занятий уходит много времени, - сказала она. - И не все студенты участвуют одинаково охотно. Одни спорят, другим проще отсидеться.
- А сами они что говорят?
- Те, кто выступает, обычно довольны. Остальные жалуются, что страшно ошибиться перед группой.
Я записала: «Страх ошибки». Потом спросила:
- Можно ли сделать так, чтобы ошибка на занятии не становилась поводом для стыда?
- Это зависит не только от преподавателя, - заметил седой мужчина. - Студенты тоже умеют быть жестокими друг к другу.
- Значит, об этом тоже нужно говорить.
После встречи он подошёл ко мне в коридоре.
- Простите, если показался резким, - сказал он.
- Вы не обязаны соглашаться со мной, чтобы быть вежливым.
- Я не против нового. Просто иногда приезжают люди, рассказывают нам о живой работе, а потом уезжают. И остаёмся мы - с отчётами о том, как её внедрили.
Я хотела ответить сразу, но остановилась.
- Это справедливое замечание, - сказала я. - Если мы что-то предложим, мне бы хотелось заранее понять, кто и как будет этим заниматься. И не потребует ли наша инициатива больше отчётов, чем принесёт пользы.
Он кивнул.
Не знаю, поверил ли мне, но разговор на этом не закончился: через несколько дней он прислал материалы своих семинаров.

Со студентами я встретилась без заранее подготовленных вопросов. Сначала разговор шёл осторожно. Они отвечали правильно и коротко, словно боялись, что встреча незаметно превратится в экзамен.
- Давайте представим, - сказала я, - что к вам пришёл человек с жалобой. Он волнуется, путается в датах, повторяется. На столе у вас ещё десять обращений. Что вы сделаете?
- Выясню обстоятельства, имеющие значение для рассмотрения жалобы, - ответил юноша в первом ряду.
- Верно. А как вы это сделаете?
Он задумался.
- Попрошу изложить всё последовательно.
- А если он не может?
- Тогда задам уточняющие вопросы.
- Хорошо. Только помните: человек может впервые в жизни оказаться в прокуратуре. То, что вам кажется простым вопросом, для него иногда звучит как обвинение.
С заднего ряда поднялась девушка.
- А если он действительно говорит долго и не по существу? Ведь нельзя уделять одному человеку весь день.
- Нельзя, - согласилась я. - И я не могу дать вам фразу, которая подойдёт для каждого случая. Но можно остановить человека так, чтобы он понял: вы торопите его не потому, что вам всё равно.
- Например?
- Например: «Я хочу разобраться и задам вам несколько вопросов, чтобы ничего не упустить». А дальше - действительно постараться разобраться.
Девушка записала ответ, потом снова подняла глаза:
- А если мы всё сделали правильно, но помочь ему нельзя?
В аудитории стало тихо.
- Тогда, возможно, это будет один из самых тяжёлых ваших разговоров, - сказала я. - Нужно объяснить решение честно и понятным языком. Не обещать того, чего вы не можете сделать. И не прятаться за текстом закона, будто человек сам виноват, что не понял его с первого раза.
Кто-то опустил ручку. Я видела, что вопрос был задан не ради правильного ответа.
После встречи ко мне подошёл студент.
- Наталья Владимировна, а вы всегда были уверены в своих решениях?
- Нет.
Он удивился:
- Даже когда уже работали прокурором?
- Особенно тогда, когда от моего решения многое зависело.
- И что вы делали?
- Проверяла ещё раз. Читала документы, советовалась с коллегами. Старалась понять, сомневаюсь я потому, что чего-то не знаю, или потому, что боюсь принять решение.
- И помогало?
- Не всегда сразу. Иногда приходилось признать, что я ошиблась.
Он помолчал и сказал:
- Нам чаще рассказывают об уверенности.
- Она нужна. Но уверенность без внимательности может дорого обойтись другим людям.
По дороге обратно я думала о его вопросе. Возможно, молодым людям важно слышать не только истории о твёрдости и успехе. Не менее важно знать, как человек работает с сомнением - не позволяет ему парализовать себя, но и не спешит от него избавиться.

Мы стали обсуждать с сотрудниками несколько предложений: чаще приглашать практикующих юристов на занятия, собирать обратную связь после практики, обмениваться между преподавателями удачными учебными задачами.
- Только давайте не будем требовать от каждого университета проводить одинаковое количество встреч, - сказала я на совещании.
- Почему? - спросила сотрудница. - Так проще оценивать результат.
- Проще считать - да. Но одна хорошо подготовленная встреча может дать больше, чем пять формальных.
- Нам всё равно понадобятся показатели.
-- Понадобятся. Я лишь прошу, чтобы цифры не стали целью сами по себе.
Мы спорили и о том, как получать отзывы студентов. Кто-то предлагал подробную анкету, кто-то - короткий опрос после каждого курса.
- Если вопросов будет сорок, они начнут отвечать наугад, - заметил молодой специалист.
- А если три, мы ничего не узнаем, - возразила его коллега.
- Может быть, сначала спросим у самих студентов, готовы ли они заполнять такую анкету? - предложила я.
Молодой человек улыбнулся:
- Это тоже придётся согласовать.
- Согласуем, - ответила я. - Но не забудем потом действительно их спросить.

Через некоторое время я дала интервью журналистке, которую интересовало прокурорское образование.
- Что, на ваш взгляд, нужно менять в подготовке будущих прокуроров? - спросила она.
Я вспомнила преподавателя, опасавшегося новых отчётов, и студентов, которые сначала боялись говорить.
- Мне кажется, важно поддерживать всё, что помогает соединять знание закона с пониманием реальной работы, - ответила я. - Студент должен уметь не только воспроизвести норму, но и разобраться, как она применяется, какие обстоятельства нужно проверить, какие последствия будет иметь решение.
- Вы считаете, сейчас этому уделяется недостаточно внимания?
- В разных учебных заведениях опыт разный. Я видела интересные занятия, разговаривала с преподавателями, которые много делают для своих студентов. Мне хотелось бы, чтобы такого опыта становилось больше, и чтобы им было легче делиться.
- Вы говорили студентам о необходимости сочувствия. Может ли прокурор руководствоваться чувствами?
- Руководствоваться он обязан законом. Но это не означает, что нужно перестать замечать человека. Внимательно выслушать - не значит заранее согласиться. Можно отказать в просьбе, если для её удовлетворения нет оснований, и при этом объяснить решение с уважением.
Журналистка закрыла блокнот.
- А что для вас значит «живое образование»?
Я не сразу ответила. Это выражение мне нравилось, но я уже опасалась повторять его слишком легко.
- Наверное, такое образование, после которого у человека остаются не только записи в конспекте, но и вопросы, с которыми он умеет работать. Когда он не боится признать: «Я пока не знаю, нужно проверить».

Вечером я разбирала записки студентов. Мы оставили на встрече коробку для вопросов - на случай, если кто-то не захочет задавать их вслух.
Большинство касалось практики и будущей службы. В одной записке было всего несколько слов: «Как не стать равнодушным?»
Я долго держала её в руках. Мне хотелось написать в ответ что-то об ответственности, о совести, о верности долгу. Все эти слова были верными, но человек, задавший вопрос, наверняка уже слышал их не раз.
Я вспомнила, как сама иногда ловила себя на нетерпении, читая длинное обращение в конце рабочего дня. Сначала взгляд выхватывал только даты и требования. И лишь потом я возвращалась к началу, чтобы понять, что произошло с человеком.
На следующий день я попросила передать в университет: если будет возможность, давайте посвятим этому вопросу отдельную встречу. Пусть придут студенты, преподаватели, практические работники. Не для того, чтобы найти один правильный ответ, а, чтобы поговорить о том, как каждый из них справляется с усталостью, ошибками и привычкой.
Я положила записку обратно в папку. Работы предстояло много, и я не знала, какие из наших предложений удастся осуществить. Но этот вопрос точно не должен был остаться без ответа.
В одном из учебных институтов меня встретили с подчеркнутым, слегка настороженным уважением. В кабинете методического совета пахло кофе и свежеотпечатанной бумагой. Передо мной на полированном столе лежали толстые тома учебных планов и программ воспитательной работы.
- Вот, Наталья Владимировна, всё утверждено, - с гордостью докладывал заместитель директора, мужчина лет пятидесяти в безупречно отглаженном кителе. Его взгляд скользил по строчкам привычно и ровно. - В этом семестре запланированы традиционные конференции по конституционному праву, два выездных круглых стола, лекции по профессиональной этике. Часы вычитаны строго по стандартам.
Я перелистала страницы, вчитываясь в скупые, казенные формулировки: «привитие компетенций», «формирование правосознания», «обеспечение явки». И снова почувствовала знакомую досаду.
- Сергей Викторович, - я закрыла папку и посмотрела ему прямо в глаза. - Скажите честно: студенты на этих лекциях по этике часто засыпают на задних рядах?
Он замер, поправил очки, явно не ожидая такого вопроса.
- Ну... молодежь сейчас рассеянная, гаджеты, клиповое мышление, сами понимаете. Но дисциплину мы держим. За пропуски строго спрашиваем.
- Нельзя заставить любить профессию дисциплиной и отметками в журнале, - тихо, но твердо возразила я. 0 Посмотрите на этот план. Здесь нет жизни! Сухая теория, мертвые параграфы. Ребята приходят к нам с горящими глазами, а мы за три года превращаем их в роботов, которые умеют только цитировать кодексы. Где здесь человек? Где разбор реальных, страшных, запутанных жизненных ситуаций, от которых у следователя седеют виски?
- У нас федеральные образовательные стандарты, Наталья Владимировна, - вздохнул методист, вступая в разговор. - Импровизации программа не предусматривает. А вдруг на открытом занятии что-то пойдет не по сценарию?
- Вот и отлично, если пойдет не по сценарию! - не удержалась я, вставая из-за стола. - Пусть спорят! Пусть ошибаются здесь, в аудитории, на учебных делах, чем потом сломают чью-то судьбу в настоящем суде! Давайте уберем заученные доклады. Позовем не только теоретиков, но и практиков из самых сложных регионов, ветеранов, судебно-медицинских экспертов, волонтеров. Пусть расскажут не о «компетенциях», а о том, как дрожат руки, когда подписываешь первое обвинительное заключение, и как трудно смотреть в глаза матери пострадавшего!
В кабинете повисла тишина. Сотрудники переглянулись. В их глазах еще читался страх перед переменами, но в углу рта Сергея Викторовича вдруг дрогнула едва заметная, живая усмешка.
- Смело, - пробормотал он. - Стандарты нам, конечно, никто не отменит, но... формулу практических семинаров мы пересмотреть можем. Если поддержите нас в Москве.
- Поддержу, - пообещала я. - Вместе будем ломать эту скуку.
- Главное качество прокурора? - спросил студент.
- Не бояться.
Я остановилась.
- Нет. Это неправильный ответ. Бояться можно. Главное - не врать себе, почему принимаешь решение.
- А закон?
- Знание закона обязательно. Но плохой человек тоже может выучить кодекс.
Раньше я бы говорила о долге, принципиальности, служении. Теперь понимала, что красивые слова ничего не гарантируют. Человек может произносить их и не замечать, как защищает не справедливость, а собственную гордость.
Студенты задавали прямые вопросы.
- Вы жалеете, что ушли из Киева?
- Иногда.
- Что стали прокурором Крыма?
- Нет.
- Что пошли в Думу?
- Иногда.
Они смеялись.
- А о чем больше всего?
Я задумалась.
- О случаях, когда была уверена раньше, чем разобралась.
Это был честный ответ. Поэтому произнести его оказалось трудно.
Публичной жизни стало меньше. Я реже давала интервью, реже участвовала в телевизионных спорах. После многих лет камер тишина сначала казалась наказанием. Потом стала свободой.
Можно было читать и не готовить цитату. Думать и не публиковать вывод. Менять мнение без пресс-конференции.
Но прошлое продолжало приходить.
Всплывали старые выступления. Люди требовали объяснить каждую фразу, сказанную в другом времени. Одни обвиняли меня в предательстве прежних убеждений. Другие - в том, что изменилась недостаточно.
- Кем вы теперь себя считаете? - спросил журналист.
- Человеком.
- Это уход от ответа.
- Наоборот. Остальные должности временные.
Я действительно пыталась помириться с собой. Не оправдать все решения. Не объявить каждое ошибкой. Признать, что в разные годы я видела мир по-разному.
Прокурору трудно принять такую мысль. Он привык к итоговому решению: виновен или нет, законно или незаконно. Жизнь редко помещается в резолютивную часть.
Я училась оставлять вопросы открытыми.

Вечерами, возвращаясь в свой рабочий кабинет, я долго сидела в полумраке у окна и вела бесконечный разговор сама с собой.
«Зачем тебе всё это, Наташа? Ведь могла бы просто приезжать на торжественные линейки, читать написанные референтами речи о долге и чести, фотографироваться у знамени и спокойно уезжать домой. Почему тебя снова тянет в самую гущу? Наверное, потому, что я слишком хорошо помню себя девчонкой, только-только надевшей синюю форму. Помню тот леденящий ужас, когда красивые слова из учебников вдруг рассыпались в прах при столкновении с настоящей человеческой подлостью, страхом и болью. Нас учили статьям закона, но почти никто не учил, как не очерстветь душой и не сломаться, когда приходится идти против течения. Если я сейчас смогу передать этим ребятам хотя бы частицу своей стойкости, зажечь в них не карьеризм, а совесть - значит, вся моя прежняя дорога, со всеми ее шрамами и ошибками, была не зря».
Самым главным испытанием и самой большой радостью стали встречи со студентами и курсантами.
Тот день в университетской аудитории запомнился мне особенно остро. Огромный зал-амфитеатр, ряды молодых лиц в аккуратных рубашках. Когда я вошла, все дружно встали, замерли по стойке смирно. Дежурные улыбки, настороженные взгляды - они ждали очередного «высокого начальника» из центра, который полчаса почитает нотации по бумажке и исчезнет.
Я прошла мимо массивной деревянной трибуны, даже не взглянув на нее, и остановилась прямо перед первым рядом, на расстоянии вытянутой руки от ребят.
- Вольно, садитесь, пожалуйста, - сказала я и улыбнулась. - И уберите телефоны с конспектами. Я не буду принимать у вас зачет, и лекцию читать тоже не буду. Давайте просто поговорим.
По рядам пробежал легкий шепот удивления. Ребята расслабились, кто-то с интересом подался вперед.
- Скажите мне честно, - начала я, всматриваясь в их лица. - Кто из вас пошел в прокуратуру ради власти? Или из-за того, что родители посоветовали - мол, стабильная зарплата, форма красивая, статус? Руку поднимать не прошу, просто ответьте себе.
Тишина была звенящей. На третьем ряду девушка с туго заплетенной косой вдруг подняла руку. В ее глазах читалось волнение, смешанное с вызовом.
- Можно? Я... я пошла сначала потому, что отец хотел, чтобы в семье был юрист при погонах, - призналась она тихо, чувствуя, как на нее обернулись однокурсники. - А теперь на третьем курсе смотрю на практику и... честно? Боюсь. Боюсь, что придется делать выбор между тем, что положено по инструкции, и тем, что, по совести. У нас на семинарах говорят, что закон суров, и жалости в нем нет. Но разве можно так жить?
Я подошла к ней ближе, оперлась рукой о край ее парты. Сердце сжалось от теплоты - вот она, живая правда, ради которой я пришла.
- Спасибо за честность, - ответила я так, чтобы слышал весь зал. - Как тебя зовут?
- Алина.
- Так вот, Алина. Тот, кто говорит тебе, что в законе нет места жалости и совести - либо никогда не видел живых человеческих слез, либо давно продал душу за спокойную старость. Закон - это всего лишь инструмент. Как скальпель в руках хирурга. В руках равнодушного ремесленника он калечит. В руках того, у кого болит сердце за правду, он спасает. Если ты боишься ошибиться и переживаешь за чужую судьбу - значит, ты станешь настоящим прокурором. Бойся того дня, когда тебе станет всё равно.
После этого лед треснул окончательно. Вопросы посыпались один за другим - колючие, наивные, глубокие, совсем не программные. Мы проговорили почти три часа вместо одного, забыв о регламенте. Меня не хотели отпускать. Рядом с этими ребятами я чувствовала, как уходит вся накопившаяся за последние годы усталость.
А на выходе из корпуса меня уже поджидали журналисты. Местный телеканал и пара федеральных корреспондентов, узнавших о визите. Яркие вспышки камер на секунду вернули меня в прошлое, от которого я, казалось, ушла.
- Наталья Владимировна, разрешите пару вопросов! -протянула микрофон молодая корреспондентка с хитринкой в глазах. - В прессе и соцсетях много обсуждают вашу новую должность. После громких политических трибун, Госдумы, дипломатических миссий - работа со студентами и учебными программами. Многие считают, что вас просто «отодвинули в тень», на тихий участок. Вам самой не тесно в университетских аудиториях?
Я остановилась, поправила воротник кителя и спокойно посмотрела в объектив камеры. Внутри не было ни раздражения, ни желания что-то кому-то доказывать - только глубокая, кристальная уверенность.
- Знаете, я никогда не мерила важность дела громкостью заголовков в газетах, - ответила я ровно. - Кому-то кажется, что настоящая жизнь кипит только там, где кричат с трибун и раздают громкие интервью. Я там была. И я точно знаю: самое важное и самое сложное происходит не под софитами, а в тишине - когда ты помогаешь молодому человеку найти правильный нравственный ориентир. Это не «тихий участок», это фундамент. Если мы сегодня упустим молодежь, если оставим образование скучным и формальным, завтра некому будет защищать людей по-настоящему. Так что нет, мне здесь не тесно. Напротив - здесь наконец-то можно дышать полной грудью и видеть настоящий результат своей работы. В глазах ребят.
Интервью закончилось быстро. Машина мягко отъехала от здания института, увозя меня сквозь сумерки вечернего города. За стеклом мелькали огни витрин, спешили прохожие.
Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. В голове всё еще звучали голоса студентов - звонкие, ищущие, живые. Впереди было еще очень много работы: придется снова спорить с консерваторами от педагогики, пробивать новые стажировки, писать живые программы, менять сам воздух в учебных классах. Но впервые за долгое время внутри царил удивительный покой. Бури улеглись, мишура осыпалась, оставив главное - дело, в котором снова был смысл. И право оставаться живым человеком, который учит этому других.


Рецензии