Роковое наследство. Глава 1

Оливия сжимала в руках письмо и вчитывалась в строгий канцелярский текст, казалось, уже в сотый раз. Написанное походило на чей-то жестокий, безумный розыгрыш.

*«Мисс Оливия Митчелл, уведомляем вас о том, что ваш отец, Эдвард Лоуренс, трагически погибший неделю назад, оставил вам в наследство часть своего состояния. Просим вас явиться в особняк покойного по адресу: Лондон, Терраса Парка Аддингтон, дом 22, для официального оглашения завещания во вторник, в девять часов утра».*

Она перечитала абзац ещё раз, судорожно проверяя, нет ли ошибки в её имени, в фамилии, в адресе. Но всё было пугающе верно. Как такое вообще возможно? Оливия не могла уложить это в голове. Ведь её отец умер много лет назад. По крайней мере, именно так всегда говорила ей мама.
Единственным доказательством его существования оставалась старая, выцветшая фотография в семейном фотоальбоме. Там он стоял с мамой в обнимку на фоне  горного ущелья: молодой, красивый, с чуть взлохмаченными на ветру тёмными волосами и с жизнерадостным блеском в ярко-синих глазах, которые она унаследовала от него.

Не в силах больше оставаться в тишине своей комнаты, она поднялась с кресла и, не выпуская письма из дрожащей руки, спустилась по скрипучим ступеням в гостиную. У камина в глубоком кресле сидела бабушка и вязала тёплый шарф. Спицы мерно и успокаивающе постукивали друг о друга, огонь в очаге тихо потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на её седые волосы.

— Бабушка… что это? — глухо спросила Оливия, протягивая ей плотный листок.

Стук спиц оборвался. Бабушка замерла, медленно отложила вязание на столик, поправила сползшие на кончик носа очки и взяла письмо. Она поднесла его ближе к глазам, всмотрелась в гербовую печать. Её рука мелко задрожала, листок выскользнул из пальцев и мягко, бесшумно опустился на ковёр.

— Ох, Оливия… девочка моя, — прошептала она, едва слышно, и покачала головой, словно отгоняя видение.

— Что это? Ты можешь ответить?! — повторила Оливия громче, чувствуя, как внутри нарастает паника.

— Оливия, послушай… — Бабушка тяжело вздохнула. Затем наклонилась, подняла с пола письмо и аккуратно, словно это была хрупкая стеклянная вещица, положила на столик. — Мама не хотела говорить тебе правду. И меня просила молчать. Но твой отец, он…

— Он был жив? — воскликнула девушка, и голос её сорвался. — Всё это время? Все эти восемнадцать лет?! Вы скрывали, врали мне каждый день?!

— От него долго не было вестей… — Бабушка избегала её взгляда, прикованная к пляшущим языкам пламени в камине. — Для твоей матери он умер в тот самый день, когда она узнала правду.

— Какую правду?

Бабушка снова вздохнула, и в этом звуке было столько непрожитой боли, что Оливия невольно шагнула ближе, всматриваясь в ее лицо. Бабушка словно постарела ещё сильнее прямо на глазах: глубокие морщины у рта стали резче, а выцветшие глаза наполнились слезами.

— Дело в том, дорогая… Мама твоя была на него смертельно обижена. Когда они встретились, он уже был женат.

Оливия почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— И не сказал ей? — прошептала она.

Бабушка медленно кивнула.
— Да, внучка. Так бывает, Оливия. Такой человек — ветреный, мечтатель… Мама твоя тогда ездила в горы, в студенческий турпоход. А твой отец был там с экспедицией. Случился роман. Вскружил ей голову, затмил разум. Но когда она узнала, что ждёт тебя, а его в Лондоне ждёт законная жена и сын… Он выбрал свою семью.

— Но он знал обо мне? — перебила Оливия, чувствуя, как к горлу подступает горький ком. — Почему он не писал? Не интересовался моей жизнью?

Бабушка вновь отвела глаза, её губы задрожали.
— Писал. Ох, как много писем он писал, внучка. Конверты приходили каждый месяц. Но мама… Она все их бросала в камин, даже не вскрывая. Рвала на части, смотрела, как горит бумага. Знать его не хотела, ничего не хотела от него. Она выжгла его из своей жизни. А потом… потом письма перестали приходить. Лет шесть, может, семь от него не было вестей. Мы думали, он забыл. Или умер.

У Оливии внутри всё дрожало, мысли путались, сталкиваясь друг с другом. Она  потёрла виски, пытаясь унять внезапную пульсацию. Её отец не бросил их. Он пытался достучаться. А мать… мать похоронила его заживо в своём сердце и заставила дочь жить на кладбище чужих обид.

— Надо ехать, внучка, — тихо, но твёрдо сказала бабушка, нарушая повисшую тишину. — Может, оставил что путное. Надо узнать. Значит, совесть всё же у него проснулась под конец, раз тебя в завещание включил.

— Я поеду, бабушка, — сказала Оливия, и в её голосе зазвенела неожиданная сталь. — Не за наследством. Не ради денег. Я хочу узнать об отце. Где он жил все эти годы. Каким он был. Узнать всё, что от меня скрывали…

Бабушка посмотрела на неё с бесконечной болью, в её глазах стояли непролитые слёзы.
— Ох, внучка… Ради бога, не торопись. Не отказывайся от денег. Ты же знаешь, как мы… Как нам они нужны. Маме твоей…

Оливия закрыла глаза, и по щеке скатилась предательская слеза. Она не могла это отрицать. Гордость была роскошью, которую они больше не могли себе позволить. Самим им было не оплатить дорогостоящую операцию на сердце, которая была так нужна маме. Всё, что имело ценность, было уже продано. Долг за аренду этого старого дома копился как снежный ком, и они находились в шаге от выселения на улицу. Её мизерной зарплаты в местной закусочной едва хватало на самую простую еду и лекарства для мамы. Бабушка была права, хоть Оливии и было невыносимо больно это признавать.

— Только не говори маме. Ни о чём, пожалуйста, — попросила Оливия, вытирая лицо рукавом. — Ей нельзя волноваться.

— Конечно, внучка, конечно. Езжай спокойно. Я буду молиться за тебя каждый день.

Оливия крепко обняла хрупкие, дрожащие плечи бабушки, вдохнула знакомый запах ее лавандовых духов. Затем она решительно взяла со столика злополучное письмо, сунула его в карман и отправилась наверх, паковать чемодан. Дорога предстояла долгая.


Рецензии