Впечатления

   Я теперь живу в совсем небольшом городке. В нем ничего не осталось от былой славы пристоличного курорта, нет уже тех помпезных или скромных деревянных дач, которые служили летней отрадой аристократам, купцам, просто служилым людям. Зато здесь сохранились казармы красного кирпича, большей частью заброшенные, уныло зияющие окнами-глазницами, стынущие зимой и утопающие в зелени летом. Высокие заборы преграждают в них вход, иначе их давно бы облюбовали рыцари свободного существования, как наверняка было раньше. Но вторые этажи гордо высятся над заборами, немного высокомерно взирая на прохожих и, если немного напрячь слух, то можно услышать и разговор офицера с дневальным, и утреннюю побудку, и соленые армейские шутки.

   Как ни странно, я питаю слабость к заброшенным постройкам – может быть, потому, что раньше я жила среди деревянных бараков. Их время от времени сносили, но сначала расселяли жильцов, и некоторое время эти унылые деревянные хибары стояли, поникнув и отсырев, немым укором соседним жителям. Я любила подходить к ним – а получится, и заходить внутрь – чтобы побродить среди пустых помещений, где уже полусодраны обои, на полу валяется всякий мусор – склянки, этикетки, газеты, лоскутки, иногда посуда и сломанные детские игрушки. Это все были приметы недавней жизни, она была совсем близко, но уже далеко, она бесповоротно оборвалась в этой точке пространства и более никогда сюда не вернется. Я так ясно чувствовала этот стык времен, что проникалась почти мистическим ощущением материальности времени, и так волновалась, что почти слышала только что звучавшие здесь голоса, пытаясь жить чувствами людей, всего миг назад покинувших этот дом.
  У меня всегда была богатая фантазия. Прочитав роман Стивенсона «Владетель Баллантре», я была потрясена куплетом: «И теперь средь вересков ветхою руиной он стоит, заброшенный, обомшелый дом. Позаброшен дом наш, пуст он и покинут смелыми и верными, выросшими в нем». Сколько было в нем – нет, даже не ностальгии – а печали и упрека, безысходности и отчаяния, и даже боли. Тихого страдания.

   Впрочем, не всегда мои впечатления были связаны с печалью. Однажды на берегу нашего огромного озера из очередного деревянного дома выехали жильцы, а сам дом стоял еще несколько месяцев, всю осень и часть зимы. Прогулки к этому дому стали для меня одним из самых сильных впечатлений моего отрочества. Одно из окон, уже лишенное рам и свободно смотревшее на мир, выходило прямо на озеро, и у меня перехватывало дух, когда в оконном проеме передо мной простиралась бесконечная водная гладь, сияющая дорога, уводившая неведомо куда в обрамлении тусклых берегов. Зимой картина стала еще краше, хотя озеро и замерзло, но розовый заиндевелый закат короткого северного дня обещал нечто, не воспринимаемое обычными чувствами. Я как раз тогда читала – нет, поглощала – шеститомник Грина, и все мои впечатления были до того обострены, что я верила и в Бегущую по волнам, и в то, что обязательно найдется тот, кто спросит: «Не скучно ли на темной дороге?» и пойдет рядом, чтобы не было жутко и одиноко. Я и теперь в это верю. 


Рецензии