Вдова великого юнака
Начало сюжета: http://proza.ru/2026/11/07/1101
____________________________
Живительная прохлада медленно спускалась с Динарских гор, но здесь, на равнине, ещё держалась духота. Лесной воздух казался сырым и тяжёлым. В круге тусклого света от небольшого костра сидели двое воинов прославленного «Йеничери Оджагы» — корпуса султанских янычар. На них были синие кафтаны-долома и свободные шаровары красного цвета. Оружие каждый из «соратников котла» держал при себе в боевой готовности: время расслабляться ещё не пришло.
Голову воина постарше покрывал небольшой суконный колпак, но его молодой товарищ не расставался со своим бёрком — высоким головным убором, давно ставшим символом грозного янычарского сообщества.
Рядом, в густой тени старого дуба, лежала ещё недавно наводившая ужас на турок и их приспешников Кызыл Джаду — юная женщина по имени Мара, командир чЕты сербских повстанцев. Верёвки врезались в её запястья и щиколотки, стягивая тело до боли, а тряпка во рту мешала дышать. Но её ярко-зелёные глаза, ловившие отблески пламени, горели такой яростной, дикой ненавистью, что казалось, этот взгляд способен был поджечь сухой хворост.
Старший янычар, крепкий и рослый мужчина с седеющими усами, поправил колпак и с наслаждением глотнул из походной фляги.
— Хвала Аллаху, вырвались, — негромко произнёс он, косясь на пленницу. — Все эти злые кафирские кручи, будь они неладны, остались позади. Ещё один переход — и начнутся наши посты. Тут проклятым гайдукам нас не достать, они побоятся выходить на равнину.
Он самодовольно усмехнулся. Их небольшому отряду сказочно повезло: хитро устроенная засада у горного ручья, численный перевес — и вот сама знаменитая бандитка, люто ненавидимая верными подданными султана, оказалась в их руках. И пусть этот великолепный трофей стоил жизни пяти их собратьям, сейчас это не имело значения. Разве не долг каждого янычара — в любой момент не раздумывая отдать жизнь за повелителя, от чьего котла он питается? Даже тела побратимов пришлось оставить на поругание «гяурам», чтобы быстрее убраться оттуда вместе с драгоценной добычей.
Сейчас небольшой лагерь спал после изматывающе-трудного перехода, и только пара внешних постов да они, двое караульщиков пленной, бодрствовали в подступающей со всех сторон тьме.
Молодой, похожий на грека янычар, с чувственными губами и голодным блеском в глазах, громко сглотнул слюну и подался вперёд. Он поправил кривой кинжал на поясе и кивнул в сторону Мары.
— Юсуф ага... Слышишь, Юсуф ага… Мы тут вдвоём, так чего нам зря время терять? Девка — просто огонь. Я как на неё взгляну — аж внутри всё закипает! Давай с ней потешимся, пока все спят? Никто и не узнает, а? Ты первый, я за тобой!
Старший янычар медленно повернул к нему голову. В его взгляде ясно читалось безграничное презрение к дурости напарника. Он с силой опустил тяжёлую ладонь на затылок молодого, так, что тот едва успел придержать высокий головной убор и чуть не ткнулся носом в угли.
— Идиот, — процедил зрелый воин сквозь зубы. — Мозги в мошонку упали? Это наше приношение паше, его собственность. Живое, на хрен, приношение, и говорящее! А тут какой-то прыщавый оглан им попользоваться собрался? Хочешь вместо мешка золота за наш подвиг на колу ворон кормить? Уймись, щенок, или я тебя сам здесь... — не находя больше слов, Юсуф смачно плюнул в огонь.
Молодой, потирая ушибленную шею, обиженно покосился на старшего, но спорить не посмел. Нехотя отодвинулся к краю костра, бормоча жалобы на сволочную судьбу.
Мара в темноте зажмурила глаза от ярости. Если бы её руки были свободны, этот блудливый щенок уже захлёбывался бы своей кровью. А сейчас собственное бессилие готово было взорвать её изнутри.
Внезапно из темноты донёсся странный, глухой звук. Словно тяжёлый мешок упал в мягкую траву. Чуть позже — короткий хруст ломающейся ветки.
— Слышал? — молодой встрепенулся, хватаясь за рукоять сабли.
— Да сиди ты, пуганая ворона, — буркнул старший, даже не повернувшись. — Это барсук в кустах роется, или олень копытом стукнул... Караульные на месте, подали бы знак. Давай, Хамза, завари-ка нам ещё кофе.
Молодой успокоился, но Мара, все чувства которой по-звериному обострились, уловила в воздухе едва заметный, знакомый до боли запах. Так пахнет своё, сваренное в горах оружейное масло, и вместе с ним ладан и славский хлеб. Сердце юнакини забилось чаще: караульные уже никого не предупредят.
Тьма вокруг костра внезапно ожила. Из неё бесшумными тенями соткались грозные, словно подпирающие звёздное небо человеческие фигуры. Две, пять, ещё больше… Впереди высился могучий серб в капе, надвинутой на суровое, орлиное лицо с глубоким провалом вместо правого глаза. За ним шёл похожий на иноземца человек, чьи серебряные волосы тускло отливали в темноте, а ледяные серые глаза казались частью ночного пейзажа. Дальше из тьмы проявлялись другие знакомые и дорогие лица. Гайдуки.
Весь турецкий отряд был вырезан во сне, тихо и безжалостно. Остались только эти двое, сторожившие пленницу.
Хамза успел лишь открыть рот для крика, но тяжёлый кулак молодого гайдука в зелёной суконной безрукавке сбил янычара на землю. Нога в кожаном опанке вдавила его в сухую траву, в основание черепа ткнулся конец палаша, не давая ни пошевелиться, ни закричать. Старший, Юсуф, попытался вскочить, одновременно выхватывая оружие, но два гайдуцких ствола тут же упёрлись ему в грудь, чьи-то сильные руки мгновенно разоружили его и посадили на прежнее место.
Бывалый сербский воин с косым шрамом от переносицы до самого подбородка шагнул к Маре, парой движений покрытого свежей кровью кинжала перерезал верёвки на её руках и ногах и помог вытащить кляп.
Юнакиня тяжело дышала, тряся отекшими, посиневшими запястьями.
— А я и не ждала, что вы меня так скоро навестите, — наконец смогла сказать она. — Как вы узнали?.. А, дядя Йован?
Гайдук со шрамом хмуро усмехнулся:
— Скажи спасибо Соломону, — он положил руку на локоть светловолосого человека в широкополой шляпе. — Мы думали, ты в дозоре с Бранко. Но валлиец вдруг подходит и говорит: «Мара в беде. Надо идти за ней». Когда такое дело — сомневаться некогда. Пошли вдесятером. А там сама знаешь, что увидели: Бранко, Милош, Вук... Все порублены и обезглавлены. И потурченская дохлятина тут же валяется. Мы в погоню. Кое-как разобрались по следам. Ну, да у Петара чутьё, как у волка, — он дружески кивнул одноглазому гайдуку.
Мара наконец-то снова смогла двигаться и встала.
— Как ты узнал, Соломон? — тихо спросила она.
— Сам не знаю, — спокойно пожал плечами тот. — Иногда так бывает.
Он говорил на ломаном, но вполне понятно сербском.
— Спасибо вам, братья! — Мара прижала руки к груди. — Сказала бы больше, да словами не выразишь, только в молитвах.
— Что там у вас случилось, племянница? — спросил Йован, вытирая свой окровавленный кинжал о кафтан янычара Юсуфа, словно того уже не было в числе живых.
Мара с досадой махнула рукой.
— Они затаились за камнями, потом спрыгнули прямо на голову. Будь с нами Соломон или Петар — почуяли бы, а так... Парни полегли почти сразу.
Она перекрестилась, тихо вознесла молитву и продолжила:
— Меня опознал их одабаши, толкнул своего человека прямо на мой нож — я ведь и сабли достать не успела. Пока я там с ним возилась, они меня повязали, взвалили на плечи и ходу!
— Теперь дозоры проверять буду только я, — веско сказал Йован. — Тебе в плен никак нельзя.
— Никому нельзя, — заметила Мара и сделала шаг к старшему из янычар. Тот стоял на коленях, на его лице отражался глубокий, древний ужас, но не перед гайдуками, а перед Кем-то несоизмеримо больше и страшнее.
Вдруг он опустил голову и, к удивлению сербов, медленно, словно вспоминая забытое, перекрестился справа налево, зашептав на понятном для них болгарском языке:
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного… Верни Себе мою отступившую душу…
Гайдуки переглянулись.
— Потурченец, — сплюнул один из них. — Турецкая подстилка. Вспомнил Бога перед топором?
— Болгарин я… из-под Тырнова, — хрипло отозвался янычар, не поднимая глаз. — Девширме, мальчишкой тринадцатилетним угнали. Семью отняли, имя забрали, веру забрали. Всю жизнь за султана кровь лил, чужую и свою. А сейчас… вижу вас, и будто в детство вернулся. Я ведь мальцом тоже нашим юнакам хлеб и баранину носил. Знаю: пощады не будет. Парня жаль, — он кивнул в сторону своего лежащего на земле и трясущегося крупной дрожью напарника. — Дурак он, но меня слушал.
— Здесь их на кол посадим, или с собой угоним? — спросил дядя Йован. — Чтобы там, в горах, они хорошо поняли, каково умирать?
— Он не позволил этому щенку сделать скверное дело, — сказала Мара отряду. — Да и покаяние его чего-то стоит. Это меня они держали в плену, и мне решать их участь. Не сердись, дядя Йован, но я дарю им лёгкую смерть. Головы долой!
Стоявший ближе всех к старшему пленнику одноглазый Петар разочарованно присвистнул, а потом коротко взмахнул саблей, и голова Юсуфа покатилась прямо в костёр. Волосы затрещали и запахло палёным.
— Да простит Бог душу отступника, — сказал Йован и перекрестился.
Крепче прижав ногой к земле второго янычара, молодой гайдук с силой налёг на навершие своего палаша, и с последним пленным тоже было покончено.
— Уходим, — скомандовала Мара, найдя среди кучи трофеев своё оружие и привычными движениями проверяя его боеготовность. — До рассвета надо быть в горах, пока их разъезды не наткнулись на трупы.
Оставив позади зловещую поляну с теперь уже безмолвными обитателями и затушенным костром, отряд бесплотными тенями растворился в непроглядной тьме, уходя обратно к своим родным, спасительным ущельям.
***
Высоко в горах хрустально-чистый воздух пьянил, ночная тишина омывала душу. Спрятанный в расселине скал лагерь гайдуков спал со звериной чуткостью прирождённых воинов, всегда готовых к бою. Соломон Райс сидел на плоском камне почти у самого края обрыва, вдали от спящих воинов и догорающих углей общего костра. Он вытянул ноги перед собой и внимательно всматривался в бескрайнюю звёздную бездну, раскинувшуюся над Балканами. Окружающая тьма, казалось, была его родной стихией.
Тихий шорох шагов заставил его обернуться.
Из темноты вышла Мара. Соломон никак не изменился в лице, хотя впервые за всё время их знакомства на ней была не одежда воина, а нарядное, праздничное платье невесты с искусной герцеговинской вышивкой. Густые рыжие волосы, обычно спрятанные под шлемом или платком, сейчас были заплетены в тяжелую, даже при свете луны отливавшую жарким огнём косу. В этом наряде она выглядела удивительно нежной и женственной, хотя острый блеск ярко-зелёных глаз выдавал прежнюю Кызыл Джаду.
— В нём я выходила замуж за Раде, — тихо, словно извиняясь, сказала Мара, присаживаясь на соседний камень. — Четыре года прошло со свадьбы, а словно целая вечность...
— Соломон, — после долгого молчания продолжила она. — Я как-то просила тебя рассказать мне о себе, а ты сказал: потом. Может, сейчас это время пришло? За полтора года мы пролили вместе столько крови, не раз спасали друг другу жизнь, но я до сих пор не знаю, кто ты.
Райс повернулся к ней, его глаза блеснули серебром в лунном свете.
— Если желаешь, слушай, — негромко начал он. — Я родился на фламандском торговом корабле. Там меня крестил католический капеллан, но к Римской церкви я не причислял себя никогда. Мой отец был матросом, шведом из Вестервика, а мать — азиаткой с Филиппинских островов, служанкой у богатой испанки. Но материнской крови во мне не разглядеть — весь пошёл в отца. Мать умерла тогда же: наш корабль разбился у скалистых берегов Уэльса. Отец сумел спасти меня, там мы с ним и осели. Себя я зову валлийцем, чтобы не пускаться в объяснения.
Он проследил взглядом за падающей звездой и продолжил.
— Для самих валлийцев мы оставались чужаками. Мой отец был молчалив, как и я, мало говорил о прошлом, не напивался и ни с кем не завязывал дружбы. Откуда-то он получил хорошее образование, а как бойцу ему не было равных, и он обучил меня всему, что знал и умел.
Почти непроизвольным жестом Соломон молитвенно сложил руки перед собой и продолжил рассказ.
— По вере мой отец был независимым христианином: читал Библию, молился, как мог, и сторонился общин. Но перед смертью сказал: «По Писанию — спасение в Церкви, которую не одолеют врата ада. Если ты найдёшь эту Церковь — благословляю тебя идти туда». Но я пока не нашёл.
— И ты ушёл из Уэльса? — тихо спросила Мара, внимательно вглядываясь в его профиль.
— Да. Отец умер, и меня там ничего не держало. Я отправился в Новый Свет. Несколько лет скитался по Вест-Индии, но разбогатеть там можно было, лишь примкнув к пиратам или гоняя кнутом чёрных рабов. И то, и другое противно Господу. Я повернул обратно в Европу, но по пути наш бриг захватили алжирские корсары. Несколько лет я провёл рабом в Алжире, пока не сбежал. И с тех пор ещё выше ценю свободу — право жить по собственной воле и держать ответ только перед Богом. Я прошёл по многим дорогам, немало видел, немало сражался... Я одинокий путник без рода и племени. И мне это по душе. Вот и всё.
— Мы тоже бродим по нашим горам, не имея дома, вдали от Божиих храмов и могил предков. — сказала Мара. — Но ты выбрал скитания сам, а нам султан и его псы не оставили иного пути. С нами ты точно не потерял дорогой тебе свободы.
Она опустила глаза на свои руки, лежащие на нарядном, расшитом шёлком переднике.
— Послушай… — её голос дрогнул. — Наша православная вера… Если бы ты нашёл в ней то, что искал… ты мог бы жениться на православной женщине?
Райс повернулся, в его взгляде была глубокая, честная серьёзность.
— Мне нравится ваша вера с её чистотой и древней мощью. Я слишком мало о ней знаю и многого в ней не понимаю, но сейчас твёрдо уверен в одном: я никогда не подниму против неё оружия. А вступать в брак я не собираюсь. Мой путь лежит в одиночестве.
— А если бы… если бы тебе всё-таки было необходимо взять себе жену? — Женщина подняла на него пронзительный, умоляющий взгляд. — Кого бы ты выбрал на этой огромной земле, которую исходил из конца в конец?
Соломон медленно опустил голову. В наступившей тишине стрёкот горных цикад казался оглушительным. Всё было ясно и так, без слов. Между ними давно и безмолвно зародилась удивительная музыка, заставлявшая сердца биться в одном ритме.
— Я не хочу лукавить с тобой, Мара, — заговорил Соломон после молчания, и его голос снова стал жёстким и уверенным. — Я знаю, что у тебя на душе. И это… не годится. Все должны видеть в тебе не женщину, чьё сердце отдано чужеземцу, а вождя и вдову воеводы Раде. Иначе всё рухнет: люди не примут чего-то другого. А тогда и турки наглее полезут в горы. Сёла запылают. Я принёс здесь много пользы, но сейчас моё присутствие стало во вред.
— Я давно хотела передать воеводство дяде Йовану, а самой остаться простым бойцом, — тихо сказала она. — Когда Раде умирал, он сказал, что те, кто верен ему, должны быть верны и его жене. Может, он и не видел меня вождём, но гайдуки поняли именно так, и выбрали меня, единую плоть от великого юнака. Тем более, что мы с ним делили налёты и битвы также, как и супружеское ложе. Но прошло уже больше трёх лет, многое изменилось. А ты... словно он вновь вернулся ко мне.
— Ничего не изменилось, — также тихо ответил Райс. — Для всех ты навсегда останешься душой и знаменем этой борьбы.
Мара резко вскинула голову, её зелёные глаза блеснули от набегавших слёз, которые она отчаянно пыталась сдержать.
— И поэтому ты уходишь? — тяжело роняя слова, почти с гневом спросила она. — Взял свой мешок, вооружился... Прямо сейчас, да?
— Да, — Соломон поднялся, закидывая на одно плечо мешок, а на другое мушкет и поправляя шпагу.
Мара тоже вскочила, протянув к нему руку, словно пытаясь удержать, но вовремя остановилась. Она знала: если Райс что-то твёрдо решил, ему невозможно помешать.
— Стой… — выдохнула она. — Подожди. Возьми свою долю из нашей военной добычи. За эти полтора года тебе причитается немало золота. Наши братья сочтут за честь…
— Нет, — Соломон покачал головой. — Оставь золото чЕте. Вам нужнее для войны и выкупа пленников. А у меня денег в достатке, за годы странствий я набрал немало трофеев.
Он сделал короткий шаг назад.
— Пусть Господь хранит тебя и наших юнаков. И...
Потом, словно спохватившись, он махнул рукой, повернулся и бесшумным, быстрым шагом пошёл прочь от края обрыва, мгновенно растворяясь в густой тени вековых деревьев.
Мара стояла неподвижно, словно мраморная статуя, почти не дыша. Минута, две… Ночное одиночество и чувство потери вдруг навалились на неё всей своей удушающей тяжестью.
— Соломон! — без звука крикнула она в темноту и, подобрав подол платья, бросилась вслед за ним. Мечущийся взгляд пытался отыскать в тусклом лунном сумраке удаляющуюся знакомую фигуру, а в голове стучало:
«Останься ещё! Больше ни слова, ни мысли о запретном! Пусть всё будет по-прежнему: только битвы, сталь и свинец!»
Она долго бежала сквозь ночной лес, где ветви хлестали её по лицу и цеплялись за яркую ткань, и наконец вылетела к дальнему караульному посту. У заваленного камнями прохода сидели двое рослых гайдуков с длинноствольными «танчицами».
— Мара? — удивился один из них, вставая и вглядываясь в её непривычный облик и взволнованный вид. — Что случилось? Идут?
— Соломон… — переведя дыхание, выговорила она, стараясь придать лицу обычную твёрдость, но невольно держась за холодную скалу. — Он проходил здесь? Только что?
Караульные недоуменно переглянулись и покачали головами.
— Нет, Мара. В последние часы здесь и мышь не пробегала. Мы глядим в оба глаза, тропа пуста. Что ему сказать, если встретим?
— Ничего, всё в порядке.
Молодая женщина отступила во тьму и медленно опустила голову. Она поняла, что Соломон ушёл, как он умел: просто растворился в темноте Динарских гор, оставив её наедине с её печальной песнью об ушедшей любви, вечной войне и страшном, неизбывном долге.
Мара несколько раз перекрестила чёрный ночной воздух вслед тому, кто покинул её навсегда, а потом опустилась на колени, прижалась лбом к холодному камню и погрузилась в молитву Творцу.
Над горами расстилалось безбрежное, усыпанное алмазной россыпью небо. Его мерцающее величие перечеркнула далёкая падающая звезда.
***
Недели через три Мара узнала, что в Мостаре средь бела дня был убит сам наместник султана, Гази-Хасан паша. Этот грек-вероотступник поклялся извести под корень всех оставшихся в христианстве сербов в своём пашалыке. Он жестоко угнетал подвластную ему «райю» и без устали отправлял в горы отряды карателей.
Его застрелил почти в упор высокий человек в одежде янычара. Расправившись с пашой, он крикнул на чистом арабском языке, что казнь свершилась, молниеносно прорвался сквозь растерявшуюся охрану и словно растворился в узких улочках.
Городские янычары и кади сбились с ног, пока не нашли хозяина гостиницы, который вспомнил странного постояльца, приехавшего за пару дней по убийства. Тот одевался на арабский манер, говорил тоже по-арабски, но имел поразительно светлые волосы и серые глаза — такие, по слухам, часто встречаются у диких племён Магриба. За постой он расплатился арабскими дирхамами.
В городе шептались, что иноземца-ассасина подослали могущественные стамбульские враги паши, или богатые венецианские купцы, уставшие от его поборов.
— Это он... — тихо сказала Мара дяде Йовану. — На арабском Соломон говорит, как на родном. Сделал нам прощальный подарок, да ещё и прикрыл: теперь султан не двинет в горы огромное войско, оскорбившись за смерть своего наместника.
— Племянница, — отозвался Йован. — Великий юнак точно знает, как разить врага и как помочь друзьям. Когда прийти и когда уйти. Мы будем молиться за него, куда бы ни завели его дороги.
Бывалый воин благоговейно воздел ладони к небу, а его проницательный взгляд на миг показал, что он догадывается о том, о чём никогда не обмолвится вслух.
__________________________
Примечания:
Оглан — сын. В переносном смысле «салага».
Славский хлеб — хлеб, выпекаемый для празднования сербского православного обычая «Крестной славы».
Одабаши — офицерская должность в Османской империи.
Девширме — «налог кровью», османская практика, когда мальчиков из христианских семей забирали из дома и воспитывали из них янычар.
Танчица — дальнобойное кремневое ружьё небольшого калибра с длинным стволом.
Райя — зависимое не мусульманское население в Османской империи.
Кади — судья в Османской империи.
Свидетельство о публикации №226112002411
Замечательная история.
Замечательно у Вас получается.
Жаль зеленоглазую Мару. Но Соломон прав, она уже не принадлежит себе, став символом и знаменем борьбы.
С уважением
Анатолий Меринов 21.11.2026 03:14 Заявить о нарушении