Роковое наследство. Глава 2
Мама всегда уходила от ответа, стоило Оливии попытаться расспросить её об отце: каким он был, как они познакомились. Говорила, лишь, что он был археологом, исследователем. Рассказывала, что они даже не успели сыграть свадьбу, что он трагически погиб в автокатастрофе по дороге на экспедицию. И ни разу не сводила её на его могилу — оправдывалась тем, что та слишком далеко, на другом континенте, а поездка стоит непомерных денег. Уверяла, что и родственников у него никого не осталось, все умерли. Со временем Оливия перестала спрашивать, видя, как эти вопросы ранят маму, как та нервно теребит край скатерти, а потом ночами ходит по дому, не в силах уснуть. Лишь иногда, украдкой, когда мать засыпала, Оливия доставала старый фотоальбом и подолгу, до боли в глазах, всматривалась в пожелтевший снимок, на котором молодой мужчина в походной куртке стоит рядом с мамой на фоне гор и тепло, с какой-то обезоруживающей нежностью улыбается, обнимая её за плечи.
Это было больно. Но ещё больнее обожигало знание, что всё это время он был жив. Что он думал о ней. Что он писал письма, которые мама беспощадно бросала в камин,
Оливия не могла осуждать маму — слишком хорошо понимала, через какое унижение и боль той пришлось пройти, растить ребёнка одной. Но где-то в самой глубине души, под слоем жалости, разгоралась жгучая, упрямая обида. За то, что мама решила за неё. Лишила её права выбора, возможности увидеть отца — хоть раз, услышать его голос. И теперь эта возможность утрачена навсегда.
Выйдя из здания аэропорта, Оливия поежилась от пронизывающего ветра, катя за собой тяжёлый, потёртый чемодан на скрипящем колёсике. В Лондоне она никогда не была, и город обрушился на неё всей своей давящей мощью. Голова закружилась от мельтешащей толпы, от гула двухэтажных автобусов, от влажного запаха асфальта и выхлопных газов. Она добралась до стоянки такси, назвала адрес гостиницы, которую нашла по самой низкой цене, и уже через час сидела на краю продавленного матраса в крошечной комнатке на окраине. Обои здесь отслаивались от сырости, а из крана в разбитой душевой доносилось тревожное бульканье. На большее её денег просто не хватило.
Она легла поверх покрывала, глядя в потолок с бурым пятном от протечки. Завтра в девять утра ей предстояло переступить порог особняка отца. Войти туда, где собирались его законные наследники. Его семья. Как они встретят её, девчонку из Сиэтла, явившуюся за долей наследства? Оливия понятия не имела, но холодок в животе подсказывал: ничего, кроме презрения и враждебности, ждать не стоит.
Следующим утром Лондон встретил её моросящим серым дождём. Оливия сидела в такси, судорожно сжимая сумочку, в которой лежал роковой конверт, и пыталась унять тошнотворную тревогу, нараставшую с каждой минутой. За окном проплывали величественные фасады, готические шпили, старинные барельефы и памятники, но сейчас она смотрела на них равнодушно, словно на кадры чужого, скучного кино. Ей было не до красот британской столицы. Из тяжёлого оцепенения её вырвал резкий, требовательный звонок телефона. Оливия вздрогнула, достала из сумки аппарат — на экране пульсировало: «Мама».
Сердце пропустило удар. Она закусила губу, сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь придать голосу бодрость, и нажала на кнопку.
— Да, мам, привет. Как ты? — спросила она, стараясь, чтобы слова не застревали в горле.
— Оливия, девочка моя, я хорошо... без ухудшений, — раздался слабый, чуть хриплый голос матери. Она, как и всегда в последние месяцы, говорила медленно, с трудом, делая глубокие вдохи между словами. — Бабушка сказала, ты уехала. Почему не предупредила меня, родная?
В груди кольнуло острое чувство вины.
— Мам, прости, просто... срочная командировка. Всё случилось внезапно, я не хотела тебя тревожить.
— Дочка, какая командировка? — в голосе матери послышалось искреннее недоумение. — Ты же работаешь в ресторане...
Оливия тяжело вздохнула. Она ненавидела врать — и совершенно не умела этого делать.
— Мам, я не хотела говорить раньше времени, чтобы не сглазить. Я устроилась на новую работу. В крупную фирму. Пока на испытательном сроке, но платят хорошо. И вот, сразу направили в командировку.
— Это же замечательно, Оливия! — мама слегка закашлялась, и этот сухой, надсадный звук эхом отозвался в душе Оливии. — Что за работа? Где? Расскажи, дорогая,
— Мам, давай потом, хорошо? — торопливо перебила она, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Сейчас очень некогда. Я приеду через несколько дней и обязательно всё-всё расскажу.
— Ну хорошо, дочка. Береги себя. Я так рада за тебя... Звони почаще. Целую тебя.
— Хорошо, обязательно. Люблю тебя, мам.
Оливия отложила телефон и выдохнула, откидываясь на спинку сиденья. Кажется, мама ничего не заподозрила. Оливия всей душой надеялась, что бабушка сдержит обещание и будет молчать до последнего. Врач в кардиологии предупредил их предельно жёстко: любое сильное волнение маме категорически противопоказано. С её больным сердцем это могло стать фатальным. И даже навещать её в палате разрешалось не чаще двух раз в неделю, в строго отведённые часы.
Свидетельство о публикации №226112000259